Текст книги "Маленькие зарисовки из жизни больших кошек (СИ)"

Автор книги: Ракшас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Без имени

Торговля на рынке в Далроше начиналась рано, до рассвета, и заканчивалась к полудню, когда жара загоняла торговцев под навесы. Городок был небольшой, три с половиной тысячи жителей, в основном нарелы и цирреки. Семь наршей, сто семьдесят гарнов, два больших ранчо, одна школа, одна клиника. Тихое и сонное место, добропорядочное и спокойное.

Он появился на рынке, когда торговля была в разгаре. Нарел, невысокий даже по нарелским меркам и худой. Тусклая, давно не чёсанная, шерсть, свалявшаяся на боках. Золотистый окрас, который у здорового нарела лоснился на солнце, у него выцвел до грязно-жёлтого, и розетки едва читались. Одежды на нем не было, только грубый плащ из плохо выделанной шкуры, наброшенный на плечи от утренней сырости. Через плечо он нёс связку дичи: три kel-dzoor, дикие кролики, освежёванные и перевязанные волокном. Свежие, сегодняшние, добытые на рассвете.

Он шёл между рядами, и вокруг него образовывалась пустота. Не враждебная, торговцы не отшатывались демонстративно и не кричали, просто как-то так получалось, что никто не подходил к нему ближе, чем на три шага. Взгляды скользили мимо, уши поворачивались в сторону, хвосты оставались нейтральными и неподвижными. Не враждебность, а просто безразличие.

Он остановился у мясной лавки. Владелец, плотный нарел по имени Кеслан Нироша-гарн Тира-сторш-нарш, о чём свидетельствовала вывеска с полным именем, взвешивал свежее мясо капибары для пятнистой нарлы с двумя детёнышами.

– Kel-dzoor, – сказал пришедший хриплым тихим голосом и положил связку на край прилавка. – Три штуки. Свежие.

Кеслан посмотрел на кроликов, потом на него, потом снова на кроликов.

– Неплохие. – Он потрогал тушку, проверяя. – Чистый разрез. Сам добыл?

– Да.

– Без ловушки?

– Лапами.

Кеслан хмыкнул. Охота лапами на кроликов – навык, которым владел не каждый. Кроликов на Шарреносе было много, но они были быстрые и юркие, и чтобы их поймать, нужна была скорость циррека или терпение нарела. Или просто многолетняя практика от безысходности.

– Дюжину кеширов за всех трех.

– Дюжину стоит один кролик на городском рынке в Кеш-Горне.

– Это не Кеш-Горн. И ты не торговец. – Кеслан сказал это как простую констатацию факта.

Пришедший не стал спорить и кивнул. Кеслан отсчитал монетки и положил на край прилавка, не в лапы, а именно на край, не прикасаясь.

– Grash-ne, – сказал пришедший, забрал и повернулся уходить.

– Эй, – окликнул Кеслан. Негромко, но в утренней спокойной тишине слышно было хорошо. – Как твое имя?

Пришедший остановился. Его спина напряглась.

– Шаран, – сказал он. Помолчал. Хвост, который и так висел низко, прижался к ноге. – Na-garn-an. Na-narsh-an.

Кеслан кивнул. Выражение его морды не изменилось, но нарла с детёнышами, которая покупала мясо, уже уводила их в сторону, прижав к себе.

Шаран вышел с рынка, и никто его не окликнул.

Он жил за городом, в распадке между двумя холмами, где когда-то был загон для пекари, заброшенный, с просевшей крышей. Земля принадлежала Тира-сторш-нарш, но никто не пользовался этим участком уже лет двадцать, слишком далеко от дороги и слишком близко к оврагу. Шаран залатал крышу, вычистил внутренности, сложил очаг из камней. Разрешения не спрашивал, но никто и не возражал. Проще было не замечать.

Он охотился каждый день, обычно на кроликов или куропаток, иногда попадался дикий заяц покрупнее из тех, что водились в предгорьях. Мясо ел сам или продавал на рынке.

На работу его не брали.

Это не было правилом, не существовало закона, запрещающего нанимать na-narsh-an. Но ни одна ферма, ни одна мастерская, ни одна лавка в Далроше не предложила бы ему даже подёнщины, и не из злобы, а из простого расчёта. Нанять безродного значит впустить его в свой круг. Значит, другие нарши увидят, спросят, поморщатся. Значит, клиенты будут знать, что у тебя работает na-narsh-an. А клиенты – это тоже нарши, и нарши не любят, когда рядом с их мясом, их солью, их детьми стоит тот, кого свои же отвергли.

Почему отвергли? Что он сделал?

Никто не спрашивал. Это было самое страшное: никто не спрашивал. Он мог быть убийцей, вором, насильником. Мог предать свой нарш, выдать секреты, нарушить закон. А мог быть сыном такого, или внуком. Мог родиться в нарше, который вымер от болезни, последний выживший, которого не принял ни один другой род.

Никто не спрашивал.

Na-narsh-an – это ответ на все вопросы, достаточный и исчерпывающий. Дальше неинтересно.

Один раз, в начале осени, когда он только появился, к нему подошла Ларкан, старейшина Тира-сторш-нарш. Старая нарла с серебристой проседью. Она пришла одна, и это был хороший знак. Если бы его шли выгонять, с ней было бы несколько шарренов помоложе. Или просто пришёл бы корраг.

– Ты живёшь на нашей земле, – сказала онаспокойно, без обвинения или угрозы.

– Да. Если прикажете, уйду.

Ларкан смотрела на него, долго и оценивающе. Хвост оставался неподвижным, а уши были направлены вперёд.

– Ты охотишься в наших угодьях.

– Только на мелкую дичь, кроликов и куропаток. Я не трогаю ранчевый скот.

– Знаю. Проверяла.

Повисла пауза.

– Откуда ты?

Он не ответил. Хвост прижался к ноге. Этот жест, хвост к ноге, уши назад, плечи внутрь, был универсальным, и означал стыд, или боль, или и то и другое.

Ларкан не стала настаивать.

– Живи, – сказала она наконец. – Не трогай скот, не приближайся к детям, не входи в гарновые дома без приглашения. Если кто-то из наших пожалуется, уйдёшь.

Он кивнул.

– И ещё. – Ларкан помедлила. – Если заболеешь, в клинику можешь обратиться. Stelng-an Решаган не откажет, это не наршевая клиника, а федеральная, по Закону Разума.

Он кивнул снова.

Ларкан ушла.

Он не заболел, не приблизился к детям, не вошёл ни в один гарновый дом. Жил в загоне, охотился, менял дичь на рынке. Тихий, аккуратный, невидимый.

Город к этому привык.

Зимой стало хуже. Кроликов стало меньше, куропатки ушли южнее. Охота требовала всё больше времени, а добычи приносила всё меньше. Шаран стал появляться на рынке реже, а когда появлялся, выглядел хуже, шерсть свалялась сильнее, рёбра проступали.

Кеслан это заметил. Мясник замечал такие вещи, профессиональная привычка оценивать состояние тела.

Однажды вечером, закрывая лавку, он завернул в обрезную бумагу кусок капибарятины, небольшой, с ладонь, обрезки от утренней разделки, и положил на задний порог. Утром мясо исчезло.

Кеслан не говорил об этом в гарне. И вообще никому не говорил. Просто делал это время от времени, когда обрезков оставалось больше.

На рынке он по-прежнему клал товар на край прилавка, не в лапы. Это было важно, сохранять дистанцию на виду у всех. Но задний порог – это задний порог, его не видно с улицы.

Весной Шаран исчез. Загон, где он жил, стоял пустой и вычищенный. Очаг холодный, шкуры убраны. Он ушёл так же тихо, как и пришёл. Куда, никто не знал: может, в другой городок, может, дальше на юг, где теплее и где дичи больше, а может, в Strank-noresh, Лес изгнанников, откуда не возвращаются.

Ларкан, узнав, кивнула. Без облегчения и без сожаления, просто приняла к сведению.

Кеслан обнаружил, что обрезки больше никто не забирает.

Жизнь в Далроше продолжалась.

Это была единственная серьёзная трещина в шарренском обществе, и шаррен предпочитали её не замечать.

Родовая система работала, и для тех, кто внутри, работала прекрасно. Нарш кормил, защищал, лечил, учил. Нарш давал имя, работу, дом, смысл. Пенсий не было, потому что нарш содержал стариков. Детских домов не было, потому что нарш воспитывал детей. Безработицы не было, потому что нарш находил дело каждому. Всё держалось на нарше, и нарш держался крепко.

Но если ты оказался снаружи, ты никто. Na-narsh-an. Без имени, без защиты, без работы и без будущего.

Менее одного из ста шаррен жили так, и это позволяло не думать. Один из ста – статистика, не проблема, исключение.

Можно просто не обращать внимания.

Перемена

Дранн заснул на третьей минуте перемены, как засыпал всегда: мгновенно и всем телом, будто кто-то вынул из него все кости и он сложился на каменную скамью, как шкура без хозяина. Просто пятьдесят килограммов шестилетнего коррага, разложенные на тёплом камне во дворе, в полосе солнечного света, с подвёрнутой под голову лапой и негромким рокочущим храпом, от которого мелкие камешки рядом чуть подрагивали.

Дашен и Нирал сидели по обе стороны от него и играли в kesh-stong.

Игра была простая: десять гладких камешков, пять светлых и пять тёмных, расставляются на поле и двигаются по очереди, цель – загнать чужие камни в угол. Доска для kesh-stong обычно была деревянная, расчерченная на полосы, но доска осталась в классе, а идти за ней было лень, а Дранн лежал на боку, и его левый бок представлял собой идеальную игровую поверхность: широкие тёмно-рыжие полосы чередовались со светлыми, ровные, как расчерченные, и расстояние между ними было как раз подходящим, чтобы камешек помещался в одну полосу, не скатываясь в соседнюю.

Дашен поставил светлый камешек на третью полосу от шеи. Камешек не скатился: шерсть между полосами была чуть гуще и образовывала естественный бортик.

– Nar-kesh, – сказал он тихо. Ход дозорного.

Нирал, не поднимая глаз от книги, которую держал левой лапой, правой передвинул тёмный камешек на две полосы вниз.

– Stong-kesh. Ход защитника.

Дашен нахмурился. Это был сильный ход. Он наклонился, изучая позицию. Дранн вздохнул во сне, бок чуть поднялся и опустился, и все камешки сдвинулись на полполосы к хвосту, не нарушив расположения относительно друг друга.

– Это считается? – спросил Дашен.

– Землетрясение. Не считается, – сказал Нирал. – Продолжай.

Дашен двинул камешек вдоль полосы, длинным ходом от хребта к животу. Камешек проехал по шерсти мягко и остановился точно у края светлой полосы, там, где рыжий переходил в бледно-золотой.

– Удобно, – сказал Дашен. – На обычной доске он бы проскользнул.

– У обычной доски нет шерсти, – заметил Нирал.

Дранн перевернулся на спину. Камешки посыпались на камень с лёгким стуком. Дашен успел поймать два, Нирал не стал ловить ни одного.

– Переходим на другой бок? – предложил Нирал.

Дашен оценил ситуацию. Дранн теперь лежал на спине, животом кверху, и живот тоже был полосатый, но полосы на нём были шире и бледнее, а шерсть росла в другом направлении, и камешки бы скатывались.

– Нет, – сказал Дашен. – Живот – плохое поле. Полосы нечёткие.

– Подождём, – согласился Нирал и вернулся к книге.

Дранн спал на спине ещё четыре минуты, потом перевернулся обратно на левый бок, вздохнул и подогнул лапы. Камешки были расставлены заново за десять секунд, по памяти: Дашен запомнил позицию, потому что нарелы запоминали позиции.

– Мой ход, – сказал Нирал, не отрываясь от книги.

– Ты не смотришь.

– Я помню.

Он передвинул камешек, не глядя, и это был мат в два хода, и Дашен это увидел, и Нирал это знал, и оба промолчали, потому что признавать проигрыш вслух было необязательно: позиция говорила сама за себя.

Дашен собрал камешки. Нирал вернулся к книге. До звонка оставалось минут десять, и они бы провели их в тишине – Дашен глядя на облака, Нирал читая, Дранн храпя, – но тут появилась Шесса.

Она прискакала со стороны кухни, кисточки на ушах торчали вверх, что у цирреков означало идею, и Дашен мысленно приготовился, потому что Шессины идеи имели свойство заканчиваться беседой с Рен-Торшой.

– У меня кусок от завтрака, – сказала она, доставая из поясной сумки (куда помещалось всё, от камешков до мёртвых жуков) завёрнутый в лист ломоть вяленой капибары. – Положим ему под нос.

Дашен посмотрел на спящего Дранна. Потом на Шессу. Потом снова на Дранна.

– Зачем?

– Nar-shteng-strang! – сказала Шесса торжественно. – Наблюдение, гипотеза, проверка. Рен-Торша сама учила.

– И что?

– Я думаю, что корраг чует мясо во сне. Хочу проверить. Нирал, ты же читал что-то про то, как нос работает, когда спишь?

Нирал перевернул страницу.

– Читал. Нос не выключается, когда спишь. Но там было про взрослых.

– Вот и проверим на Дранне. – Шесса указала на Дранна, который продолжал храпеть, а свесившийся с края скамьи хвост покачивался в такт дыханию.

Дашен подумал. Нарелы всегда думают, прежде чем участвовать в циррековских затеях.

– Если он проснётся и увидит нас с мясом у морды, подумает, что дразним.

– Мы не дразним. Мы исследуем!

– Он не знает разницы.

– Тем более интересно!

Дашен посмотрел на Нирала. Нирал пожал плечом, не отрываясь от книги, что означало «я не участвую, но хочу посмотреть».

– Ладно, – сказал Дашен. – Но кладёшь ты.

Шесса подкралась. Красться было необязательно, Дранн бы не проснулся и от грохота, но Шесса подкрадывалась всегда, потому что была цирра.

Она положила кусок вяленой капибары на камень, в десяти сантиметрах от носа Дранна. Отступила. Присела рядом с Дашеном. Оба замерли.

Ничего не произошло.

Дранн дышал. Рот приоткрыт, усы чуть шевелятся от собственного дыхания. Мясо лежало в десяти сантиметрах и пахло, и даже Дашен с Шессой чувствовали запах, сухой, солоноватый, с лёгким gnorsh, хотя вяленое мясо пахнет слабее свежего.

– Может, далеко, – прошептала Шесса.

Дашен протянул лапу и подвинул мясо на пять сантиметров ближе.

Нос Дранна дёрнулся.

Шесса схватила Дашена за лапу. Оба перестали дышать. Нирал поднял глаза от книги.

Нос дёрнулся ещё раз. Усы растопырились шире, ловя поток воздуха. Ноздри расширились. Грудь Дранна сделала глубокий вдох, не просыпательный, а именно нюхательный, медленный и долгий, и на выдохе что-то изменилось в его морде: рот закрылся, челюсть чуть сдвинулась, как будто он жевал во сне.

– Записывай, – прошептала Шесса.

– У меня нет чем, – прошептал Дашен.

– Запоминай. Ты нарел.

Дранн сглотнул. Во сне. Отчётливо, с движением горла, и из груди вышел звук, не храп, а что-то среднее между мурлыканьем и утробным ворчанием, тихое и довольное.

Лапа двинулась.

Правая лапа, которая до этого была подогнута под голову, медленно, не просыпаясь, выдвинулась вперёд. Когти были втянуты. Лапа шла по камню, тяжёлая и неточная, как во сне, и пальцы шевелились, нащупывая. Она прошла мимо мяса на два сантиметра правее, не нашла ничего, остановилась, вернулась, прошла левее.

Шесса зажала себе рот лапой, чтобы не рассмеяться.

Лапа нашла мясо. Пальцы сомкнулись. Кусок вяленой капибары исчез в корраговской лапе, как камешек в реке. Лапа медленно потянулась обратно, ко рту. Рот открылся. Мясо вошло целиком, и Дранн жевал во сне, медленно и методично, с закрытыми глазами, и выражение на его морде было такое блаженное, что Дашен отвернулся, потому что ему стало неловко, как будто он подсмотрел что-то слишком личное.

Дранн прожевал. Сглотнул. Облизнулся, всё ещё с закрытыми глазами. Вздохнул. И снова захрапел.

Тишина.

– Видели?! – Шесса сияла. – Я же говорила!

– Один раз не считается, – сказал Дашен. – Может, случайность.

– Тогда давай ещё раз. У тебя есть мясо?

Дашен машинально проверил свою сумку. Кусок сердца от обеда, завёрнутый в лист. Он посмотрел на него, посмотрел на спящего Дранна, посмотрел на Шессу.

– Нет, – сказал он и убрал мясо обратно.

– Нирал?

– Я свое доел, – сказал Нирал, не отрываясь от книги.

Шесса вздохнула. Наука остановилась из-за нехватки ресурсов.

Прозвенел звонок.

Дранн не проснулся.

– Дранн, – сказал Дашен.

Ничего.

– Дранн! – сказал Дашен громче.

Ухо дёрнулось, но глаза не открылись. Шесса наклонилась было, но Нирал молча поднял лапу – подожди – и сам склонился к самому уху коррага. Сказал тихо, почти шёпотом:

– Мясо.

Дранн открыл глаза. Сел, потянулся так, что скамья скрипнула, и облизнулся.

– Странно, – сказал он. – Мне снилось, что я ем.

Шесса и Дашен переглянулись. Нирал перевернул страницу.

– Что ел? – спросила Шесса невинным голосом.

– Не помню. Что-то вяленое. Вкусное. – Дранн почесал живот. – Хочу есть.

– Ты всегда хочешь есть, – сказал Дашен.

– Это потому что я расту, – сказал Дранн с достоинством, и пошёл в класс, и не заметил, что Шесса за его спиной беззвучно трясётся от смеха, а Дашен смотрит в сторону с тем особым нарелским выражением, которое означает «я тут совершенно ни при чем».

Пруд

Лучшее время дня наступало после полудня, когда работа была сделана, и можно было просто наслаждаться солнцем и теплом.

Зирак лежал в пруду по грудь, привалившись спиной к глинистому берегу, и не двигался. Вода была тёплая, мутноватая, пахла илом и водорослями, и пруд был не то чтобы глубокий, но для капибар в самый раз. Они плавали вокруг него, восемь или девять голов, мокрые морды торчали над поверхностью, глаза полуприкрыты, уши прижаты, и на мордах было выражение такого глубокого, спокойного, философского довольства, что Зирак иногда думал: может, это не он их содержит, а они его.

Одна подплыла совсем близко, ткнулась мокрым носом ему в плечо, понюхала и отплыла. Не вздрогнула, не дёрнулась, не отшатнулась. Шестьдесят килограммов тёплого мяса на расстоянии когтя от хищника, и ни малейшего признака страха. Три тысячи лет одомашнивания сделали своё: groldz не боялись шаррен. Не потому что не могли учуять хищника, они чуяли прекрасно, просто шаррен-с-фермы был для них тем же, чем дерево или берег – частью ландшафта. Тем, что всегда было.

Зирак закрыл глаза и погрузился поглубже. Кисточки на ушах торчали над водой, чуть подрагивая от мошек. Шерсть намокла и облепила тело, и Зирак знал, что потом, вечером, он будет долго расчёсываться, потому что ему досталась не чисто циррековская шерсть, а нарелская по плотности, от отца, густая и длинная, и после пруда она сваливалась в войлок, если не вычесать сразу.

Зирак был nar-tsirrek, мать – цирра из Tisha-renel-narsh, отец – нарел из Nirala-strang-narsh. Сочетание, которое соседи считали объяснением всему: и тому, что он ферму держит (какой циррек добровольно делает одно и то же каждый день?), и тому, что ферма у него в порядке (какой циррек умеет не бросать начатое?), и тому, что он лежит в пруду с капибарами вместо того, чтобы носиться по округе с какой-нибудь очередной идеей. Нарелская кровь, говорили соседи, и Зирак не спорил, потому что спорить не хотелось, а хотелось лежать в пруду.

Утро начиналось в пять, когда солнце только трогало верхушки деревьев за дальним холмом, и свет был розовый, и роса лежала на траве, и капибары уже бродили по загону, пожёвывая kralsh, кукурузу, которой Зирак засыпал кормушки с вечера.

Первое дело – обход. Не то чтобы считать поголовье, он знал его наизусть, сто двенадцать голов, из них шестьдесят семь взрослых, двадцать девять подростков и шестнадцать детёнышей последнего помёта, а чтобы посмотреть. На то, как едят: здоровая капибара ест ровно и не торопясь, больная выбирает, или не ест, или ест с одной стороны рта. На то, как двигаются: хромота, тяжёлый бок, горбатая спина – это всё признаки, которые нужно замечать до того, как они станут проблемой. На то, как пахнут: у здорового стада запах ровный, травяной, с лёгкой нотой болотной воды, и Зирак, с его циррековским носом, мог учуять начало инфекции за два дня до первых симптомов.

Сегодня всё было в порядке. Стадо ело, детёныши возились у водопоя, подростки толкались у кормушки, взрослые жевали с тем невозмутимым выражением, которое отличало капибар от всех остальных животных на свете: полное, всеобъемлющее, неколебимое спокойствие.

Зирак иногда завидовал. Он был всё-таки наполовину циррек, и где-то внутри, под нарелским терпением и нарелской привычкой к распорядку, сидел зуд, который говорил: а может, бросить всё и уплыть куда-нибудь? Но зуд был тихий, и проходил быстро, обычно после обхода, когда всё было в порядке и можно было заняться чем-нибудь руками.

Руками Зирак занимался много. Забор починить, загон расширить, кормушку перестроить, навес подлатать, канаву прочистить. Ферма groldz-os требовала постоянного ухода не потому что что-то ломалось (шарренская инфраструктура не ломалась, это было бы оскорблением для тех, кто её строил), а потому что капибары были существами водными и творческими: они подкапывали, подгрызали, подмывали и подрывали всё, до чего могли добраться. Не со зла, а из того же философского спокойствия, с которым делали всё остальное. Грызть – это то, что делают грызуны. Забор стоит, значит, его можно грызть.

Зирак латал и не злился. Злиться на капибару было всё равно что злиться на реку за то, что она течёт. Бессмысленно и утомительно.

К полудню работа заканчивалась. Забой был раз в пятидневку, в Krelsh-trank, день работы: четыре головы, строго по возрасту и весу, строго по графику. Зирак делал это сам, быстро и чисто, одним движением, и разделывал тут же, и мясо уходило в лавку к полудню. Шестьдесят килограммов живого веса, сорок чистого мяса, плюс шкура, плюс жир на вытопку, плюс субпродукты – всё шло в дело. Ничего не пропадало, потому что пропадать было нечему: на мясо капибары спрос был всегда, в любое время года, в любом городке.

В остальные дни Зирак чинил, кормил, чистил пруд, косил траву на дальнем поле и лежал в пруду. Шесть часов работы, если по-честному. Четыре, если считать только то, что требовало усилий. Остальное – это был пруд.

Капибара номер тридцать семь, которую Зирак звал Толшей, потому что она была самая толстая и самая медлительная в стаде, подплыла и положила голову ему на колено. Просто так. Не потому что хотела есть или чесаться, а потому что колено было.

Зирак, тем не менее, почесал её за ухом. Толша закрыла глаза и замерла с тем выражением абсолютного блаженства, которое объединяло всех млекопитающих на свете, и хищников, и травоядных: когда чешут за ухом, мир исчезает.

Это было самое странное в его работе, и Зирак думал об этом часто, лёжа в пруду, потому что в пруду хорошо думалось. Он выращивал их, чтобы убить. Кормил, лечил, чистил пруд, латал забор, и раз в неделю убивал четырёх из них, быстро и чисто, и они об этом не знали, и не узнают, потому что капибары не умеют думать о будущем, и в этом было их спасение и его проклятие: он знал, а они нет.

Шаррен были хищники, и хищник не извиняется перед добычей, потому что извинение подразумевает, что ты мог поступить иначе. Шаррен не могли. Мясо – это не выбор, это необходимость, как вода, как воздух. Единственное, что хищник может сделать – убить чисто, быстро, без лишней боли. Это Зирак делал. Просто иногда он чувствовал себя немного странно, лежа рядом с тем, что должно было быть добычей, и будет добычей, но потом.

Толша открыла один глаз, посмотрела на него, закрыла обратно. Зираку показалось, что во взгляде было что-то вроде согласия. Но это, конечно, было его воображение. Капибары не давали согласия. Капибары лежали в пруду. Как и он.

К вечеру жара спала, и Зирак вылез из пруда, отряхнулся (вода полетела во все стороны, но две ближние капибары даже не дёрнулись) и пошёл к дому. Дом был небольшой, каменный, с низкой крышей и широкой верандой, на которой стоял стол и приёмник, настроенный на радиостанцию в Нирагане, где по вечерам передавали новости и музыку.

Его гарн был совсем молодой, им не исполнилось и года. Зирак, Нешала и Тирс сошлись на последней Хленшаре, и до сих пор всё ещё привыкали друг к другу. Детей пока не было, и не то чтобы они спешили их завести. Нешала говорила – сначала пусть дом пропахнет общим запахом, тогда можно. Она была нарла, и часто говорила умные и правильные вещи.

Тирс, второй tarsh, чистокровный циррек, работал в мастерской в городе, чинил двигатели, и приходил к вечеру грязный и довольный, пахнущий маслом и металлом. Нешала вела хозяйство, закупала корм для капибар, и разбиралась в ветеринарии лучше, чем Зирак когда-либо будет. Втроём они были неплохой гарн, пусть и маленький, пусть и новый, пусть и с этой неловкостью, которая бывает, когда трое взрослых шаррен ещё не до конца понимают, как делить одну кухню.

Нешала уже была дома, готовила бульон из костей, и дом пах горячим, мясным, правильным. Тирс ещё не вернулся.

Новостей не было. Точнее, важных новостей. Обычные новости в Далроше были такие: цена на мясо капибары стабильна, урожай кукурузы хороший, Ларкан из Тира-сторш-нарш переизбрана представителем в городской совет, в школе новый учитель. Всё. Мир был тихий и ровный, как поверхность пруда, в котором он только что лежал, и Зирак не знал, хорошо это или плохо, и не хотел знать, потому что циррековская часть его говорила «плохо, скучно, надо что-то менять», а нарелская отвечала «хорошо, стабильно, зачем менять то, что работает», и обе были правы, и обе молчали, потому что бульон был горячий, и дом пах правильно, и капибары не боялись, и мясо было свежим, и завтра будет таким же, как сегодня.

С дороги послышались шаги, лёгкие и быстрые, циррековские. Тирс. Зирак включил приёмник и стал расчёсывать шерсть, выдирая комки ила из подшёрстка. С поля доносилось тихое фырканье стада, устраивающегося на ночлег. Кукуруза шуршала на ветру.

Было хорошо.