Текст книги "Хватайся! Рискуй. Играй. Умри (СИ)"

Автор книги: Max Austen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Да, милок. Она. И про рак, и про мать, которой, кстати, я обязательно сообщу о твоей лжи, как только она сюда приедет.

Парень сделал вдох, судорожно выдохнул. Приблизился ко мне, сел коленями на ковер.

– Пойми, я не желал причинить тебе зла. Я хотел во всем признаться, но как увидел, что ты перестал говорить о Тане и начал больше уделять внимание мне… Мне не хотелось этого терять. И я боялся потерять тебя.

Я молчал.

– Ну, Макси, ты же любишь розыгрыши. Я тебя разыграл, только и всего.

Рома… Какой же он лжец. Я понимал его ложь, что он не девственник, парни считают, что это круто, но смерть матери… И ладно, если лжешь одному человеку, но лгать всем? Хорошо, что Таня, его двоюродная сестра, с которой он жил, открыла мне глаза.

– Макси, мне очень жаль. Правда. Признаю – сглупил. Но ведь дружба становится только крепче после ссор.

– Дружба? Роми, посмотри на меня. Я в шрамах. Я – урод.

– И что?

Хорошо, что Таня не просто правду сказала, но еще и показала. Иначе я не поверил бы.

– Лучше признайся сам. Какова истинная причина лживого рака? Подсказка: Таня.

Лучший, мать его, друг отполз на несколько десятков сантиметров. Выражение его лица было таким, каким оно бывает, когда на человека сваливается слишком много проблем за пять минут.

– И не надо устраивать сцены. Знаю, что сердце у тебя здоровое.

– Не стоит так слепо верить моей сестре…

– Но ведь правда?

Рома спрятал взгляд.

– Да. Макси, я гей. И ты мне…

Он не смог сказать. Я нагнулся к нему. Прошептал ему в лицо.

– Ты. В меня. Влюблен

Хорошо, что Таня была честна со мной. Но, кто знает, вдруг и она что-то утаивает о себе?

Никому нельзя доверять.

В меня может влюбиться только психически неполноценный.

Я поднялся, пнул осколки разбитой чашки и пошел к выходу из их дома. Надо успеть выехать из Арзамаса так, чтобы успеть до того как двери в отделение РПХ закроются.

– Считаю, что истинная причина всей лжи заключается в твоей природе. Ты рожден, чтобы лгать, Глеб. Да, на самом деле я видел твой паспорт, знаю настоящее имя.

Я встретился взглядом с тем, кто когда-то был другом. Но так и не смог понять, что выражали глаза Глеба. Злобу? Ненависть? Если да, на кого направлено чувство? На меня? Таню? Себя?

Но его последние слова поставили точку:

– Мне плевать, что ты тут думаешь.

Четырнадцатое ноября. Сильный ветер. Девчачий хохот. Я в группе из дюжины человек иду по улице Казанской. Мы топчем асфальт по середине дороги. Благо машины по этой улице ездят редко.

Мы доходим до университета. Открываем входные двери. После снятия верхней одежды в гардеробной нам нужно будет на третий этаж. Эндрю сегодня пошел со мной и Владом. Не столько, чтобы развлечься, сколько, чтобы не дать Владу выпить лишнего.

Лис довольно часто прикладывается к бутылке. Депрессия – она такая. Но его не виню, это ведь я непьющий инопланетянин, не он.

На третьем этаже мы оказываемся в больших размеров коридоре, обставленном столами с закусками и напитками. Гремит клубная музыка. Не совсем то, что мы, «Биш-Би», любим. Порядка пятидесяти студентов и с полдесятка преподавателей шумят, хохочут, поют и даже ругаются в приятных стенах института.

Моя группа, с которой довелось мне прийти, распадается. Влад и Эндрю идут к сервированному столу.

Такое ощущение, что Лилия уже издала книгу. К чему такое пиршество? Очередная шумиха для… а, вот и они, журналисты. Стоят в углах, щелкают фотоаппаратами.

Оставшись один, ищу глазами Лили. Сзади кто-то цокает каблуками, оборачиваюсь. Девушка, похожая на модель, в клетчатой рубашке и узких джинсах, вроде ее зовут Олеся, учится с Лилией в одной группе. Она склоняет голову на бок, улыбается. Чуть ли не пропевает:

– Привет. Слышала, у тебя рак поджелудочной? Могу задать пару вопросов? Наедине?

– Конечно.

Она ухватывается за мой локоть и ведет вглубь коридора, в темноту, где нас никто не услышит. Кроме вон тех трахающихся студентов. Но им же не до нас, так?

Олеся задает первый вопрос:

– С какими симптомами рака тебе приходится бороться сейчас?

Что-то знакомое в интонации ее голоса. Странная девушка.

– Ну… Слабость, иногда тошнит. Боли. Пропал аппетит, иногда появляется, но только если в хорошем настроении. Но зачем тебе это?

Она игнорирует мою вопросительную интонацию, второй вопрос летит с ее тонких губ:

– Поддерживают ли тебя друзья в трудное время? Какие планы у группы Bish-B?

И только сейчас замечаю в кармане ее рубашки диктофон, просвечивающий в темноте красной лампочкой.

Нарастающий гнев – вот, что сейчас чувствует Макс Остин.

– Ты журналистка!

Олеся собирается что-то сказать, но кроме звука «а» ничего не издает.

Я вовсе не против интервью с журналистом, но когда со мной даже не договариваются о встрече и, мало того, не сообщают, в каком издании будет опубликован материал, прихожу в бешенство.

Выпаливаю:

– Да пошла ты!

И иду на свет и звук громких колонок.

Нахожу Влада и Эндрю в обществе Кэти Фокс и Акси Эванс. Аксинья, впрочем как всегда, громко и быстро что-то тараторит. Встаю рядом с Андреем, слушаю ее речь:

– Такое облегчение! Я думала, никогда это не сделаю! О, Макс!

В ее руке бутылка водки. Она делает глоток прямо из горлышка.

– Макс, я пьяна!

Она смеется.

– Знала, что здесь будет только шампанское, вот и притащила пару бутылок водки. Будешь? Макс, давай! Маукс! Мя-яукс!

Аксинья ржет. Иначе не скажешь. Стоя она умудряется споткнуться, ухватывается за Влада.

– Ой, прости, это от счастья.

А я продолжаю пожирать глазами собравшуюся толпу народа. Где же Лили? Я должен свести ее с Владом. Но ее нет.

Аксинья продолжает пьяно щебетать:

– Макс, слышишь? Я рассталась с Игорем! Я сделала это! Поздравля-яшки-и!

Она освобождает Влада из крепких объятий, хорошенько шлепнув его по заднице. Протягивает ко мне руки. Вроде собирается обнять, но нет, охает, озаряясь идеей:

– А знаете, что сейчас надо сделать? Я должна прокричать всему миру, что свободна!

Она бежит к лестнице, мы спешим за ней.

– Я выйду на улицу прямо так! Гулять так гулять!

Стоит отметить, что Аксинья сегодня в розовом платье-юбке. Не самое удачная одежда, в которой следует выходить из здания к ноябрьскому ветру.

Мы спускаемся до первого этажа, Акси бежит к выходу.

– Остановись, замерзнешь же!

Но она не замечает крик Кати, открывает двери и оказывается снаружи. Надо затащить ее обратно, пока не простудилась. Мы выбегаем из института, а Акси уже стоит на середине дороги.

Кроме нас здесь никого больше нет.

– Эй, люди! Сегодня Аксинья порвала с парнем! Я снова ищу спонсора! Ура-а!

Она всегда называет своих парней спонсорами.

Андрей идет к ней, я злюсь:

– Акси, что ты творишь!

Безумная подруга приподнимает платье, нагибается, показывая розовые трусы на заднице быстро мчащейся вдалеке одинокой машине.

– Я одинока, йоху! Мальчики, особенно, корейские, берегитесь! Я иду к…

Визг мотора приближающейся тачки. Почему она не сбавляет скорость? Неужели не видит раздетую девушку?

Мы все чувствуем неладное. Бежим к дороге.

Аксинья поворачивает голову в сторону автомобиля, она точно не понимает, что происходит.

В нескольких сантиметрах от Андрея проезжает белый ВАЗ 2107.

Я знаю эту тачку.

Знаю, чья она.

Душераздирающий короткий крик. Сбитое автомобилем тело девушки отскакивает в сторону и необычно изгибается.

Я знаю, кто за рулем.

Кэти, Влад и Эндрю бегут к неподвижному телу Аксиньи. Я смотрю на номер проезжающей дальше «семерки».

Холод. Только сейчас чувствую, как сильный ветер чуть ли не сдувает меня.

Макс Остин делает неуверенные шаги в сторону друзей.

Ветер дует в уши. Я не слышу, что говорит Фокс в мобильный телефон. Не различаю шепот Вольфа и Лиса.

– … мертва.

Все, что можно услышать. Все, что нужно услышать. Одно слово. Мертва.

И я смотрю в сторону исчезнувшего автомобиля.

Глава 7. Кровь братьев

Когда Игорь был еще подростком, он часто говорил, что никогда не лишит жизни невинного человека. В те годы он еще мог различать грани добра и зла, справедливости и пристрастности. Тогда он был человеком. А сейчас…

И сейчас он человек. Просто люди теперь не те, что раньше.

Раньше люди жили в добрых отношениях. Не закрывали двери на замки, спали спокойно, не переживая, что кто-то может их ограбить. Доверяли друг другу. Жили сплоченным обществом. Сейчас не так.

Сейчас все не так.

Люди даже близким доверяют с трудом. Закрывают на семь замков не только двери, но даже карманы курток. За последние несколько десятков лет уровень преступности вырос настолько, что не могу представить, чем все закончится.

Скорее всего, дробящееся общество прекратит свое существование.

Когда Игорь был подростком, он дружил с неплохими парнями. Теперь только бухло и наркотики ему друзья. Он убил все хорошие отношения, какие были у него с людьми.

И сейчас он насмерть сшиб бывшую, если можно ее таковой считать, девушку.

Дрожащей от холода рукой достаю смартфон, вызываю такси. Я не собираюсь бежать за одеждой, на это нет времени, такси будет через минуту. Я собираюсь повстречаться с братом.

Кэти Фокс, одна из самых стойких журналисток Татарстана, не сдерживает слез. По ее лицу течет тушь. Андрей бежит к дверям института, из которых выходит Лей. Она непонимающе смотрит на наши фигурки, замечает на снегу тело Акси и устремляется к нему.

Подъезжает такси. Я прыгаю в машину и вижу, как за мной влезает Влад. Андрей меняет маршрут, бежит к нам. Открывает, дверь, спрашивает:

– Вы куда?

Сдавленно отвечаю:

– За Игорем, это он. Он сделал это.

Андрей вздыхает и садится в такси.

Мы едем, оставляя Катю и Лейсану наедине с той, кого настигла внезапная смерть.

Бабушка всю жизнь ненавидела Игоря. Как и меня. Наша бабушка – женщина с крепким физическим здоровьем, но, увы, без мозгов. Мне было тринадцать лет, когда брат жил в деревне у матери. От моего города до его деревни расстояние в шестнадцать километров. И бабушка прекрасно это осознавала, когда однажды одиннадцатилетний Игорь холодной зимой постучался в дверь.

– Привет, бабуль, я к Максиму.

Я тогда лежал в кровати, но все отчетливо слышал.

– Максим спит.

И после этих слов дверь перед братом захлопнулась. Ему ничего не оставалось, как возвращаться в деревню, дорога к которой шла через лес.

Тогда я считал, что этот поступок – самое безумное, что может совершить бабушка. Но я ошибался. Следующей зимой она все-таки позволила внуку побыть у себя на каникулах. Но одним из поздних вечеров она сошла с ума и выгнала его из дома. Зимой и так нелегко ходить через лес, но ночью тем более.

Подобное повторялось много раз. Иногда я заступался за брата, но фурия, иначе не назовешь, жестоко меня избивала.

Однажды брат пообещал, что вызволит меня из тюрьмы, спасет от маленьких черных глаз бабки, неустанно следящих за мной, так, чтобы я мог избежать попадания в детский дом. Он был подростком, выполнявшим свои обещания. По крайней мере, пытавшимся выполнять.

LADA, она же ВАЗ, 2107 не совсем Игоря. Ее владелец – богатенький старик-гей. Игорь когда-то угнал ее, а старик и не заметил. Думаю, братишка сожжет машину где-нибудь невдалеке от города. Он знает, что камера, установленная на столбе рядом с местом совершения преступления, запечатлела автомобиль и водителя в маске.

Но знает ли он, что Максим Волков помнит регистрационный номер «семерки»? Догадывался ли он, что Макс его узнает? Скорее да, чем нет.

Я плачу девяносто рублей за проезд на такси, музыканты Bish-B высаживаются рядом с маленьким домиком из темного дерева. Когда такси скрывается и рядом нет ни души, я разбиваю окно и пролажу внутрь. Сразу начинаю задыхаться. Внутри все пропахло никотином.

Охмелевший Влад пролезает за мной. Андрей мерзнет на улице, говорит:

– Я туда не полезу. Макс, зачем тебе это надо? Один звонок в полицию – и его поймают.

Ох, Эндрю, как много ты понимаешь в жизни.

Говорю:

– Хочу видеть выражение его лица.

Как-то мрачно прозвучал мой голос. Кашляю. В помещении невозможно находиться. Весь дом – одна комната, функционирующая как спальная, кухня и зал. Туалет на улице. Шик.

Влад присаживается на скрипучую кровать, шепчет куда-то в пространство:

– А ведь она шлепнула меня. Левая ягодица все еще чувствует прикосновение ее руки.

Андрей достает телефон, сообщает:

– Так, вы как хотите, но я участвовать во всем этом не собираюсь. Звоню в полицию.

«Господь меня простит. Это его работа». Последние слова поэта Генриха Гейне. По крайней мере, так говорят знающие люди.

Коля, четырнадцатилетний паренек, весь в ожогах, кровавых и гнойных бинтах лежал поверх одеяла на постели – кажется, он единственный страдал в этой шестиместной палате.

Говорят, прежде, чем позволить себя убить, королева Франции Мария-Антуанетта наступила палачу на ногу и сказала «Простите меня, мсье, я не нарочно». Говорят, это были ее последние слова. И говорят, они были не последними.

Мать Коли уже устала рыдать. Она завороженно смотрела на сына, подключенного к ИВЛ.

Салтыков-Щедрин встретил смерть фразой «Это ты, дура?».

Коля в сознании, его взгляд медленно перемещался. Он смотрел то на меня, то на потолок, то на дверь. Куда угодно, только не на мать.

Джозеф Грин, измеряя свой пульс, заметил: «Пульс пропал». Говорят, знаменитый был врач.

Кажется, все в палате осознали, что происходит. Даже я, двенадцатилетний пацан, сидящий напротив приятеля, понял: смерть уже рядом.

Странная больная женщина в распахнутом халате подошла к его маме. Попросила не терять надежды.

«Сегодня-то я уж точно хорошо высплюсь» – последние слова Генри Форда.

Последними словами Владимира Набокова, писателя, изучавшего бабочек, стали «Кое-какая бабочка уже взлетела».

Мать отмахнулась от больной женщины. Какая уж надежда? Надежда потеряна. Надежда мертва.

Драматург Юджин О’Нил воскликнул: «Родился в гостинице и умираю, черт побери, в гостинице!».

Но женщина не отставала. «В конце концов, у вас есть еще один здоровый сын!». Мать вскипела, вскочила с койки и заорала на нее. Какие слова вырывались с ее губ, не знаю, не вслушивался.

Последние слова великих людей. Кто знает, что на самом деле говорили перед смертью?

Взгляд Коли остановился на мне. Этот странный, мутноватый взгляд темных глаз. Кажется, что он, Коля, все еще здесь, но уже и там.

Поднялся шум. Женщины ругались. А он все смотрел мне в глаза. И даже если бы мог что-то сказать, скорее, все равно молчал бы.

Его взгляд был убедительнее всех несказанных слов.

Я поймал его смерть.

Когда часто встречаешься со смертью, ты к ней привыкаешь. Говорят, она привыкает к тебе. Аксинья была другом, настоящим, важным кусочком моей жизни. Я не знаю, что чувствуют сейчас Катя и Лейсана. Или другие друзья, узнавшие о смерти тележурналистки-студентки. Но знаю одно точно: им хреново.

Люди грустят, когда у них отнимают то, что дает удовольствие.

Когда человек в основном приносит радость, его любят. Когда же он в основном приносит расстройство, его, максимум, жалеют.

Аксинья, как и большинство людей на земле, являлась тем самым удовольствием. Она дарила людям радость.

С ней я не так много перенес приключений, как с братом, но если бы мне был дан выбор, кого убить… Впрочем, не стоит думать в сослагательном наклонении.

Все мрут. Как мухи. Как тараканы. Оказываются раздавленными тапочкой жизни или одурманенными дыханием смерти.

Лис дрыхнет, укутавшись пледом, раскинув конечности по кровати. Вольф с мрачным видом сидит в кресле, вытянувшись вперед и сложив руки на коленях. Он удивляется:

– Прошло больше двух часов, а полицейских все нет. Как думаешь, в чем причина?

Справедливости в мире нет.

Отвечаю:

– Игорь, должно быть, имеет связи. Полиция ему покровительствует.

– Значит, они не приедут?

– Кто знает. Может и приедут, заберут, да отпустят. У них такое в практике водится.

И мы молчим.

Слышим, как кто-то осторожно крадется снаружи к разбитому окну. Ясен пень. Игорь.

Он стремительно запрыгивает в дом, держа нацеленный в первую очередь на Андрея револьвер. Даже из распахнутой куртки видно, как он исхудал. Страшнее меня.

Брат узнает брата. Не сводя с прицела Андрея, он обращается ко мне:

– Что ты тут делаешь?

Удивительно, Влад продолжает спать. Напился парень.

Вопроса оригинальней я и не ожидал.

– Хочу, чтобы ты выслушал меня. Если алкоголь и наркотики не сожрали твои мозги окончательно, ты сможешь понять услышанное.

Он опускает револьвер.

– Ну и? Валяй, брателло.

Он плюхается на пол возле телевизора. Просыпается Влад. Увидев Игоря, он вскакивает и стоит столбом по мою левую руку, подальше от окна, откуда дует. Говорю:

– Даже спрашивать не стану, почему ты сделал это.

Говорить из-за никотинового запаха довольно тяжело.

– Когда-то я обещал твоему отцу, что воспитаю тебя. Не сказать, что я очень-то старался. Но в основном у меня не получилось, потому что мы довольно часто вращались в разных кругах.

Смотрю на брата и думаю. Ведь в его жизни есть человек, которого он любил несмотря ни на что. Его маменька. Глупая деревенская баба, не умеющая даже грамотно разговаривать, не то что писать.

Говорю:

– И мешало то, что ты оказался тем еще маменькиным сынком – вот кто был для тебя высшим авторитетом. Ты верил ее любому слову. Это же Мама. Она-то тебя и запрограммировала неверно. Вместо амбиций в хорошее будущее ты получил билет в один конец, откуда не выбраться. Болото.

Смотрю и думаю. А когда-то брат, когда жил со мной и бабушкой, шел со школы и увидел на снегу маленького крота. Он пожалел его, притащил домой. Он выхаживал несчастное животное некоторое время. Потом бабушка выбросила крота на улицу.

– Я знаю, чем кончится твоя жизнь. Ничем. Максимум, чего ты добьешься в жизни, будет минимумом того, чего мог бы достичь, если бы не оказался среди тех людей, которые тебя губят.

В пятнадцать лет Игорь впервые по-настоящему влюбился. И настолько потерял голову от любви, что сделал на груди огромную и уродливую татуировку с именем возлюбленной.

– Когда твой отец сказал мне, чего он ждет от меня, я подумал «Какого хрена? Ты – родитель. Это твоя задача – вырастить сына, которым ты будешь гордиться».

А через семь месяцев они расстались. Если бы Игорь сейчас стянул с себя куртку и свитер, можно было бы лицезреть имя той шлюхи, которая его бросила.

– Знаешь, может я и был прав, но я все-таки предпринял попытки, о чем не жалею. Потому что пытаться сделать что-то хорошее всегда стоит.

Игорь несколько раз спасал мне жизнь. Вытаскивал наглотавшегося воды пьяного меня из речки. Защищал от разъяренных гопников, которых я осмеливался оскорбить.

– Я лишь разочарован в результатах. Это не моя вина, а полностью вина твоей матери и твоего отца. Но дело в том, что отец понял ошибку, и попросил меня заняться тобой, только слишком поздно. И мне стыдно перед ним, хоть он и мертв, что ничего не получилось. Вместо нормального парня мы видим опустившегося до самых низших явлений недочеловека. То общество, в котором ты живешь, тебя развратило.

Мой брат совершал много хороших поступков. Он просто был добрым. Благородным вором.

Изучаю лицо Игоря. Пустое выражение лица. Такое бывает, когда сильно устаешь.

Знает ли он, что у меня рак?

– Ты убил человека. Мою подругу. И я хотел бы тебя наказать, но…

Жестом указываю друзьям убираться из дома. Когда они оказываются снаружи, я оборачиваюсь к брату. Говорю:

– …ты уже наказан.

Глава 8. Шрамы

Я глотаю трамадол. На стенных часах полтретьего дня. Они тикают, успокаивающе действуют на Влада, валяющегося на диване. Меня раздражает тиканье. Время смеется надо мной. Тик. Тик. Тик. Тебе осталось полгода. Тик. Тик. А может и того меньше.

Я – пищевой продукт со сроком годности. Меня могут съесть в любой момент, а если такого не случится, я испорчусь самостоятельно. Разложусь. Сгнию.

Меня раздражает зал. Обстановка угнетает, вызывает желание вспарывать ножом мебель или выбросить ее через окно.

Я отбрасываю плохие мысли, утыкаюсь в тетради и учебники, разбросанные на столе. Через полтора месяца зимняя сессия, надо готовиться к экзаменам.

На планете двадцать первое ноября, настоящая русская зима в Нижнем Новгороде еще не наступила.

Сто седьмая квартира нашего дома принимает ванну с тишиной. И тиканьем безумно спешащих часов. Аня до пяти вечера на работе. Влад за сегодня уже отработал. Он написал в газету два материала за полторы тысячи рублей. Сейчас он уткнулся в широкий экран смартфона, ищет журналистов для интернет-портала, который в следующем месяце начнет работу.

Лису не нравится, что я трачу часы на учебу. Он считает, что я просто отрицаю рак и поэтому живу как раньше.

Лис то и дело поглядывает на меня. Я то и дело поглядываю на него. Он хочет видеть, что я прекращаю насиловать себе мозг. Я желаю видеть, что он продолжает поиски сотрудников. В итоге он не выдерживает. Прыжком встает на ноги, прячет смартфон.

– Это невыносимо. Ты меня убиваешь!

Влад подходит к столу, хватает конспекты и рвет их на мелкие кусочки. Молчу, снисходительно наблюдаю за развитием события. В его руках оказывается один из учебников.

– Так, что это у нас? Нора Галь, «Слово живое и мертвое».

Влад открывает форточку, выбрасывает невероятно ценную книгу куда-то во двор. Скрещивает руки, кивает на стол.

– Ну что, сам все выкинешь или мне опять вмешаться?

Я лишь вздыхаю, поднимаюсь из-за рабочего места. Держу путь в коридор, бормочу:

– Мы вроде как не женаты, значит выкидывать вещи друг друга права не имеем.

В тот вечер, когда погибла Аксинья, Влад жалел о двух вещах. Первая вещь: что он так и не познакомился с Лилией. Вторая: что очень долго молчал о своих чувствах. Что был слишком пьян, он не жалел ни грамма.

Тело Аксиньи почти сразу отправили в Лениногорск – ее родной город, где нашей подруге суждено быть зарытой в холодную землю среди безжизненных могил усопших родственников.

Нам ничего не оставалось, кроме как вернуться в съемную однокомнатную квартирку и лечь спать. Андрей превратил кресло в кровать, укутался пледом. Влад лег со мной под одно одеяло на единственную предоставленную нам арендодателем постель.

Мы выключили свет и попытались уснуть. Не получилось. Даже Влад с алкоголем в крови ворочался в бесполезных попытках. И он заговорил.

– Макс, ты ведь знаешь, как быстро я привязываюсь к людям. Очень тяжело терять друзей, мы оба знаем.

В ответ я только мычал. Угу. Ммм.

– Эндрю, чувак, закрой уши, я Максу хочу кое в чем признаться.

Андрей повернулся к стенке, просунул голову под подушку. Лис подполз ко мне ближе. В темноте я почти не видел лица. Чувствовал лишь его дыхание.

– Макси, я знаю, что между нами происходит.

А что, собственно, происходит? Мы мучаемся бессонницей на одной кровати. Между нами одеяло, простынь, подушки, пара трусов и легкое дыхание. Все.

– Может, прекратим игры? Давно пора признаться, что мы нравимся друг другу.

А, он про это.

– Ты мне нравишься.

Ага, а еще тебе нравится Кейт Остин, она же Настя Клоссова. И мне она нравится. А вот ей – никто. Или ты, может быть.

– Я тебя люблю и считаю своим парнем. А ты?

А что я?

А у меня сегодня брат подругу убил.

Слово святое. Живое оно или мертвое – все равно святое.

Кладу книгу Норы Галь на стол. Мне пришлось потратить пятнадцать минут, чтобы найти ее. Смотрю на кожу левой руки. Вроде обычная. Врач сказал, я пожелтею. С желтой кожей не буду таким красивым, как сейчас.

А еще настолько ослабну, что даже с кровати не буду вставать.

Не нравится мне такая перспектива. Не романтично.

Может, пока есть силы, намылить веревку? Меня, такого тощего, люстра должна выдержать.

О чем я думаю, сатана дьявол мой.

Сажусь за стол, замечаю, что нескольких книг не хватает. Ну конечно, Влад.

– Где они?

Смотрю на Влада, вновь лежащего на диване со смартфоном в руках. Влад поворачивает голову.

– Ой, чувак, прости, я подумал это мусор. И выкинул.

Спокойствие, Макс. Владеныш желает помочь, но делает это неправильно.

Он говорит:

– Андрей разозлится, когда узнает, что ты готовишься к экзаменам. Не для этого он концертный тур отменил.

Хладнокровно парирую:

– Если бы он его не отменил, я не учился бы. И если хочешь действительно помочь – поговори с ним, пусть возобновит выступления. Или давайте запишем новый альбом. В ином случае учеба – мой удел.

Коллеги по группе не оставили мне выбора. Андрей хочет, чтобы я отдыхал, развлекался как мог. Я так не умею. Мне нужно выкладываться, работать и работать. Только так Макс Остин может быть счастливым.

Я осознаю, что учиться в моем случае бессмысленно, но не могу ничего с собой поделать. Тяга к учебникам, лекциям, практическим занятиям всегда была со мной на протяжении всей моей короткой жизни.

Подзываю Влада.

– Садись рядом, поговорим о Фоксроке.

«FoxRock» – так мы назвали наш портал. Сейчас он в разработке, через неделю будет создан. Разработку и продвижение сайта я повесил на старого друга Павла Рябова. Когда я ему лично сообщил, что болен раком, он даже присел от неожиданности – распереживался. Но бесплатно делать сайт отказался.

Хорошо, что у меня есть небольшой запас денег. Тем не менее, придется искать спонсоров для дальнейшей раскрутки.

Влад садится напротив, кладет смартфон. С легкой светлой улыбкой и взглядом на поверхность стола сообщает:

– Я разместил объявления о поиске сотрудников, пока никто не откликнулся. Не удивительно, ведь требования у нас довольно жесткие.

Он проводит пальцем по экрану. Лис уже не страдает депрессией. Мне достаточно было сказать то, что он хотел услышать той ночью, когда мы не могли уснуть. Ему достаточно того, что есть дело, которое нас объединяет.

Парень продолжает:

– Я хотел бы внести кое-какие коррективы в концепцию издания.

– Это еще какие?

Мы продумали содержательный параметр вплоть до мелочей, так как руководствовались моими курсовыми работами на тему рок-журналистики. Мы знаем, чего не хватает в нашей стране. Качественной работы журналистов и большего внимания к отечественной рок-сцене.

– Думаю внести некролог как рубрику.

Ох, отлично. Там обязательно напишут обо мне. Да Влад все-таки думает о будущем, я уж начал было сомневаться.

Говорю:

– Согласен. Есть что-то еще, что мы не обсудили?

– Никак нет.

– Молодец. Держи меня в курсе.

Встаю, хлопаю парня по плечу. Пойду в библиотеку. Там хоть можно поучиться спокойно.

Я был на похоронах Аксиньи Репейниковой. И слышал, как люди ходили по кладбищу с зонтами, пачкая черные ботинки грязью. Мои плечи чувствовали холод ливня и ветра. Мне довелось видеть слезы близких Аксинье людей. Плач ее матери сковывал мне душу ледяными цепями. Один лишь взгляд на Кэти Фокс, вцепившуюся в мужа, вселял ужас.

Выкопанная могила принимала деревянный гроб с телом молодой девушки. Могила принимала и ее мечты об успешной карьере тележурналиста. Эта вырытая яма забирала все ее ценности, взгляды, ее личность.

Довольно странно быть смертельно больным и стоять в ожидании своего часа на кладбище.

Когда я умру, будет так же. С единственной разницей – мое тело сожгут, а не закопают. Хотя, мне ли знать, как поступят друзья?

Я смотрел на окружающих и ничего, кроме своих похорон, не видел. Казалось, что закапывают меня. Что Максим Волков умер. И все скорбят.

Двадцать второго ноября ровно в семь утра я просыпаюсь от доносящегося с кухни хохота. По смеху распознал троих. Кэти Фокс, ее муж Леша и Влад.

Натянув спортивные серые штаны, тянусь за расческой. Потом только вспоминаю, что расчесывать очень короткие волосы смысла не имеет.

Иду на кухню, сонным и тихим голосом даю знать, что Макс Остин рад приехавшим друзьям.

Катя и Леша взяли отпуск на две недели и вместе с сыном, имя которому Демид, приехали в Нижний. Довольно приятно осознавать, что у тебя есть люди, готовые потратить отпускные дни на просиживание задниц рядом с тобой. Еще одна причина, по которой они сейчас сидят за обеденным столом, в новой должности Кэти. Я доверил ей разработку дизайна журнала, но она хочет, чтобы кто-то следил за процессом ее работы.

Поздоровавшись с друзьями, спрашиваю Влада:

– Где Аня?

– Она съехала на две недели к Мише.

Миша – ее парень.

Облегченно выдыхаю, глядя в потолок:

– Господи, мои молитвы были услышаны!

На самом деле я не против, что Аня живет с нами. Но три года встречаться с одним парнем, но жить с двумя другими – это, как минимум, странно.

На их тарелках вижу странноватый желейный десерт. У Влада снова хорошее настроение, вот он и готовит немыслимые блюда.

Я беру кусок десерта, сажусь к друзьям. Все гремят посудой, даже Демид, сидящий на коленках у матери, грохочет ложкой по столу.

У десерта клубничный запах, но вкус киви. У меня желание грохнуться лицом в тарелку и проспать до вечера. Но я наблюдаю за Катей и Владом. Удивительно, ведь они не нравились друг другу, но сейчас по ним скажешь обратное. Они нашли язык.

Общее дело сближает. Теперь Влад и Катя связаны трудовыми отношениями. А там, глядишь, и дружба разовьется.

Не будет Влад одиноким после моей смерти. Нет, конечно. Странно, что у такого замечательно парня сейчас мало друзей и всего один лучший друг.

Ребята о чем-то болтают, но я не слушаю. Кажется, пару раз Леша обращается ко мне, но в ответ ему лишь игнор. Думаю о своем.

Говорят, ангел-хранитель есть у каждого, крещеный ты или нет. Многие его представляют старикашкой в белой рясе со свечкой в руках и ореолом над головой. Говорят, он спасает тебя от несчастных случаев, от смерти. Может, так и есть.

Только я ни разу не видел его. А может и видел. Каждый раз, когда меня поджидала смерть, неподалеку стоял человек в черной рясе с капюшоном. Я не видел его лица. Он просто наблюдал за мной. Может, это ангел смерти, а может и сам ангел-хранитель.

Впервые я заметил его, когда оказался в горящем доме.

Потом он был в речке, когда вода пыталась обжиться в моих легких.

– Максим, ау?

Катя машет перед моими очами своими перстами.

Он был на дороге, когда я ехал в машине по встречной полосе. Тогда я чудом избежал автоаварии.

– Макс! Не заставляй меня орать!

Одно насекомое, ужалив или укусив в голову, чуть не отправило меня к прапрабабушке, когда я мчался на велосипеде по встречной полосе. Я почти не смотрел на дорогу, ведь солнечные лучи били в глаза. А доехав до перекрестка, вынужден был остановиться, чтобы ответить на звонок. Но достав смартфон из кармана брюк, увидел пустой экран. Никто не звонил. И в этот момент мимо завернул несшийся куда-то КамАЗ. Если бы я не остановился, он сбил бы меня. Тогда ангел смерти или ангел-хранитель тоже там находился. Стоял неподалеку несколько секунд, а затем исчез в воздухе.

Он всегда оберегал меня. Но в случае с раком не уберег.

Удар по голове. Катя не любит церемониться. Я вышел из транса.

– В энный раз спрашиваю: сколько будет в журнале полос?

– Сколько еще боев до победы?

– Два боя. Счет один – ноль.

– Где печенье?