Текст книги "От диалога цивилизаций к сотрудничеству и интеграции. Наброски проблемного анализа"

Автор книги: Коллектив авторов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

До того, как мы попытаемся сами разобраться с предметом «межцивилизационного диалога», вернемся ненадолго к суждению об особых трудностях диалога через границы цивилизаций. Если цивилизации мыслить как обособленные «организмы» с твердо установленными границами (заданными религиями или какими-то другими явлениями сверхчеловеческого происхождения), то тогда диалог через их границы, действительно, трудно представить.

Но такое представление мы отвергли в предыдущем параграфе. Если же цивилизации – лишь «рукотворные» идентичности, границы которых создаются и переделываются практикой, то в таком случае диалог не просто возможен, а будет выступать методом и средством изменения этих границ. Ведь диалог как серьезное взаимодействие общественных сил, а не просто научный диспут есть элемент той же практики, которая творит границы цивилизационных и иных идентичностей.

Иными словами, главный смысл «межцивилизационного диалога» – не установление взаимопонимания между идентичностями, каковы они есть и какими они были до диалога, а взаимосвязанная их трансформация, нацеленная на преодоление отношений господства-подчинения между ними. При таком подходе открывается политическое содержание «межцивилизационного диалога».

В одном фрагменте своего эссе (в конце первой его части) профессор сам вплотную подходит к отражению этого политического содержания «межцивилизационного диалога». Отталкиваясь от мысли Ульриха Бека о том, что глобализация, как она в настоящее время происходит, оборачивается таким господством мирового рынка, которое вытесняет политическую деятельность, проф. Межуев делает очень важный вывод о необходимости создания противовеса ей. Таким противовесом может быть только политическая стратегия, в качестве которой и выдвигается идея «межцивилизационного диалога». Правда, ученый тут же умеряет радикальность данного умозаключения. Эта стратегия предназначена всего лишь для того, чтобы «примирить с глобализацией общественное мнение большинства стран» и помочь им найти в ней свое достойное место. Именно «примирить с глобализацией», а не трансформировать ее логику так, чтобы она перестала быть логикой господства капитала над культурой, логикой унификации мира «по образу и подобию капитала».

Эта логика господства в действительности оборачивается маргинализацией не только целых регионов мира (так называемый беднейший «четвертый мир»), но и известных групп и слоев населения даже в метропольных центрах глобального капитализма (явления типа «underclass»). В том и дело, что глобализация – это не создание «единого мира» вообще. Это – новой способ перекройки и раздела мира, создающий наиболее благоприятные условия для освоения капиталом той его части, которая обладает для капитала свойствами «полезности», и «списания со счетов», погружения в «социальное небытие» другой его части, такими свойствами не обладающей. Но и в рамках «полезной» части мира глобальный капитал создает сложнейшую систему неравенства и подчинения, выстраивая жесткую иерархию социальных групп, секторов экономики, видов деятельности, наконец, стран и регионов.

Достаточно ясно, какое место отводится в этой системе России, вероятно, за вычетом ее финансовой и топливно-сырьевой олигархии, которая со временем вполне может интегрироваться в новую касту властителей мира.

Возникает вопрос, какой же может быть политическая стратегия противодействия этим тенденциям глобального капитализма? Здесь нам необходимо ненадолго отступить от «политической конкретики» к тем общим проблемам диалога как философского понятия, которые проф. Межуев поднимает во второй части своей работы.

В этой части ученый вводит и творчески обсуждает понятие «диалогики» B.C. Библера. Оно отличается от логики, в том числе диалектической, тем, что предполагает «диалог разных логик» – в противоположность (монологичной) «логике диалога». Исключительно важно то, что «диалогика» ориентирована на общение и взаимопонимание, а не на объяснение и установление общего знаменателя, как логика научного исследования. Позволю себе перевести сказанное на мой язык, более приближенный к реалиям политики. Цель и смысл «диалогики» – нахождение modus operandi разного, т. е. разнородных культур и их носителей, а не универсальной истины (системы правил, норм, институтов), согласно которой все эти культуры и их носители должны жить в качестве однородно разумных существ. Все рассуждения проф. Межуева, относящиеся к этим сюжетам, представляются мне замечательно тонкими и исключительно полезными для уяснения политики «межцивилизационного диалога». Другое дело, что сам он в своем исследовании понятия диалога, как мне кажется, порой соскальзывает с уровня «диалогики» на уровень традиционной «логики диалога». Как иначе объяснить его упор на то, что «наиболее важным условием вступления в диалог является отказ его участников от какого-либо предварительного знания истины»? Как они могут отказаться от своих «истин» (своих взглядов, ценностей, убеждений и т. д.), не переставая быть разнородными и не превращаясь в тех бесплотных, абсолютно идентичных, тиражированных «я», которыми населены фантазия «исходного положения» в теории справедливости Джона Ролза или «идеальная речевая ситуация» Хабермаса? Но если они откажутся от своих «истин» и превратятся в такие однородно разумные существа, то зачем нужна «диалогика»? Ведь спор разных логик станет невозможным, и его место займет монолог логики единого разума.

Спор разных логик – это и есть конфликт истин, с которыми стороны вступают в диалог. Эти истины – продукты разных жизненных позиций, которые занимают участники диалога, и эти позиции, таким образом, не могут не отражаться в характере диалога. Соответственно, в диалоге будут непременно возникать властные «иерархии положений и авторитетов», которые проф. Межуев также стремится изгнать из диалога. Весь вопрос в том, способен ли диалог как практическое действие трансформировать, перевертывать и даже упразднять такие иерархии, равно как и преобразовывать «истины», с которыми вступают в него его участники, что равнозначно изменению их самопонимания и их идентичности.

Попутно замечу, что ссылки на платоновского Сократа как пример описываемого им диалогического метода, строящегося на отказе сторон от своих истин и отсутствии иерархий, считаю очень неудачными. Мне не известен ни один платоновский диалог, который бы начинался с того, что стороны отказываются от своих «истин». Напротив, они сколь могут упорно их отстаивают, порой очень эмоционально (вспомним Фрасимаха, Калликла и др.), а крах этих «истин» оборачивается тем глубочайшим личностным кризисом, который Менон передает потрясающим образом «оцепеневшей души», пораженной прикосновением «морского ската» сократовской иронической диалектики («Менон», 80а). Равным образом социальные, политические, идеологические позиции участников диалогов и сопутствующие им «иерархии положений и авторитетов» обозначены во многих платоновских текстах со всей ясностью, и они самым прямым образом влияют на то, как идет диалог. Самое интересное в том и заключается, как подрываются и переворачиваются эти иерархии в ходе и благодаря диалогу (вспомним хотя бы ярчайшие примеры подрыва и переворачивания иерархий в «Протагоре» или «Горгии»).

Однако вернемся к политике «межцивилизационного диалога». Его общей моделью, действительно, должна стать «диалогика» с присущим ей столкновением разных логик-«истин», представляемых разнородными субъектами и порожденных разностью их положений в той целостности, которую Валлерстайн и Межуев назвали «мироэкономикой». Не будь этой целостности, к которой принадлежат цивилизации, и не будь она для них проблемной, им было бы незачем вступать в диалог, и у него бы не было никакой серьезной «повестки дня». Именно потому, что эта миросистемная целостность ранжирует (в том числе) цивилизации на якобы универсальные и локальные[28]28
  Интереснейшей темой, которую я не могу сейчас рассмотреть обстоятельно, является так называемая универсальность западной цивилизации как единственно универсальной цивилизации. Тема эта очень важна для логики эссе проф. Межуева. В отношении ее я ограничусь несколькими замечаниями. Вопрос таков: является ли западная цивилизация имманентно универсальной или она сделала себя универсальной вследствие тех процессов, благодаря которым она осваивала мир (в том числе колонизировала его) и соответствующим образом трансформировала себя? Если первое, то универсальность есть идея, чудесным образом найденная Западом, излучаемая им по всему миру и как таковая – в отличие от своих «мирских» воплощений – являющаяся неизменной и внеисторической. Если второе, то универсальность есть не идея, а сами процессы, которые распространяют нечто особенное («западные принципы») по всему миру, делая это особенное, так сказать, де-факто универсальным. При втором подходе универсальность окажется чем-то сугубо историческим и изменчивым: это будет данная форма организации мира (и его истории), взятая в ее главном и существенном. Если так, то легко представить, что универсальное для одного этапа истории может оказаться частным для другого ее этапа, если на этом новом этапе сложатся достаточно мощные силы, способные опрокинуть старую универсальность и сконструировать новую. В свете этого западная цивилизация уже не выглядит имманентно универсальной, хотя она может выступать универсальной на разных этапах истории, скажем, на этапе колониального господства над миром в конце XIX – начале XX веков или на нынешнем этапе глобального капитализма. При этом она будет по-разному универсальной на этих или, возможно, иных этапах истории. Мне кажется, мысль Макса Вебера, на которого неоднократно ссылается проф. Межуев, идёт в логике второго подхода. Во всяком случае, в качестве главного вопроса своей «Протестантской этики и духа капитализма» он выдвигает следующий: «…Какое сцепление обстоятельств привело к тому, что на Западе, и только здесь, возникли такие явления культуры, которые развивались… в направлении, получившем универсальное значение» (М. Вебер. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990, С. 44). Думаю, это означает следующее. Во-первых, важнейшие западные явления культуры складываются изначально как нечто особенное и исторически случайное (в силу уникального «сцепления обстоятельств»). Во-вторых, они в дальнейшем получают универсальное значение (не обладая им изначально) вследствие процессов, подлежащих особому исследованию.


[Закрыть], якобы живые и реликтовые (по терминологии Тойнби), якобы творящие дело мирового прогресса и те, которым остается только подтягиваться к первым (если они способны на это), эта целостность оказывается проблемной как структура господства и подчинения. Этот характер существующей «мироэкономики», прежде всего, – в его культурных или акультурных проявлениях, создающих отношения неравноправия и дискриминации между различными цивилизационными идентичностями, есть серьезный предмет «межцивилизационного диалога».

Повторю то, что сказал в самом начале: мы готовы принять концепцию «цивилизации диалога» проф. Межуева, которую считаем очень полезной, но хочется внести в ее понимание некоторые коррективы. «Цивилизация диалога», в нашем представлении, есть форма устроения «межцивилизационного диалога», которая содержит правила и процедуры протекания спора разнородных логик-«истин», исключающих игнорирование какой-либо из них и направленных на выработку взаимоприемлемого modus operandi современного многообразного мира.

Это – более драматичное понимание «цивилизации диалога», чем то, которое дает проф. Межуев. Во-первых, в этой «цивилизации» участвуют не умиротворенные свободные и равные, а те недовольные и протестующие, которые только еще стремятся добиться равенства и свободы, и обсуждают они именно то, как этого можно достичь. Во-вторых, никакие «общечеловеческие ценности» и приверженности им сами по себе не гарантируют осуществимость такой «цивилизации». За нее нужно бороться – и прежде всего тем, кто недоволен статус-кво и кому эта «цивилизация» необходима как средство разрешения волнующих их проблем. В известном смысле им предстоит навязать эту «цивилизацию» тем, кто уже считает статус-кво царством равенства и свободы и кто уже полагает себя «равными и свободными». А это – трудное политическое дело.

И, наконец, последнее замечание. Уместно спросить: почему именно сейчас, после распада биполярного мира, «межцивилизационный диалог» стал такой популярной темой, причем не только в профессиональной среде философов, историков, теоретиков культуры и т. д., но гораздо шире ее, в том числе – среди политиков?

Думаю, главный ответ мы найдем в самой сфере политики. Биполярный мир – при всех своих отрицательных сторонах – выработал достаточно эффективные институциональные формы представительства и артикуляции голосов «униженных и оскорбленных», тех, кто обитал на его периферии, т. е. за рамками двух главных миров западного капитализма и восточного социализма. Вспомним о движении неприсоединения, «группе-77», таких ооновских форумах, как ЮНКТАД, и о многом другом. Выражение протеста и мобилизация протестных сил осуществлялись посредством актуализации и активизации иных идентичностей, чем цивилизационная (идентичности жертв колониального и неоколониального угнетения, мира бедности, противостоящего миру богатства, сил обновления и возрождения, борющихся с силами консервации несправедливых мировых порядков, и т. д.).

Где сейчас и какую роль в реальной политике играют все эти движения, группы и форумы? Они или исчезли, или стали почти незаметны. Постбиполярный мир не просто «физически» их разрушил. Он – благодаря присущим ему экономическим, политическим и идеологическим механизмам – сделал невозможным или крайне затруднил выражение протеста через актуализацию непосредственно социальных и политических идентичностей «униженных и оскорбленных».

В результате стал необходим поиск иных пригодных для этого видов идентичности, менее затронутых разрушительным воздействием структур постбиполярного мира или менее доступных для такого воздействия вследствие «глубины» их залегания в культуре и сознании людей.

Среди таких идентичностей оказалась цивилизационная, но не только она – гораздо активнее на данном этапе мобилизуются религиозные и этнические идентичности.

В настоящее время трудно сказать, насколько эффективной может оказаться мобилизация цивилизационной идентичности для формирования институтов выражения протеста «униженных и оскорбленных», хотя бы приближающихся по своему политическому весу к тем, которые существовали в биполярном мире.

С большой долей уверенности можно говорить о том, что мобилизация цивилизационной идентичности в меньшей мере чревата опасностями для культуры и самой жизни людей, чем мобилизация религиозной и этнической идентичностей.

Уже по этой причине организация «межцивилизационного диалога» стоит усилий порядочных людей.

В.И. Якунин
НАРОДНАЯ ДИПЛОМАТИЯ КАК ФАКТОР МИРОВОЙ ПОЛИТИКИ И ИНСТРУМЕНТ МЕЖЦИВИЛИЗАЦИОННОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ

В течение ряда последних лет набирают силу различные международные форумы. Одни из них носят разовый, иногда конъюнктурный характер, другие в силу каких-то причин становятся все более представительными, авторитетными, привлекающими возрастающее внимание, вызывающими интерес и собирающими достаточное количество участников.

Представляет интерес проанализировать, почему такие форумы, даже имея не самый мощный формализованный статус, тем не менее приобретают значимость с позиций влияния на мировую политику. В частности, одним из примеров, побудивших так поставить вопрос, является Всемирный форум «Диалог цивилизаций».

Как известно, пространство мировой политики, международных отношений вбирает в себя активность множества действующих лиц. Наряду с национальными государствами – безусловно, ведущими и основными агентами, формирующими современный мировой порядок, – здесь активно функционируют различные корпоративные структуры, неправительственные организации и даже отдельные индивиды. Каждый из этих агентов, поддерживая или инициируя миротворческие, радикальные или иные политические проекты, оказывает особое влияние на состояние международных связей и отношений. В результате здесь образуются множественные структуры и формы активности, возникают (и распадаются) разнообразные политические ареалы и зоны влияния, одни сегменты которых становятся строительным материалом для других, что в конечном счете способствует приданию мировой политике одновременно и устойчивости, и подвижности ее процессов, и неопределенности.

Практический опыт наглядно продемонстрировал, что любые элементы этого политического пространства формируются, как правило, либо под доминирующим воздействием того или иного субъекта, либо в результате взаимовлияния действующих лиц, обладающих сравнимыми ресурсами. Источником этих форм активности может выступать заинтересованность национальных государств и их альянсов, ТНК или кого-то еще в расширении зон своего влияния, обретении дополнительных потенциалов и статусов. Существенное влияние на активизацию политического поведения такого рода субъектов могут также оказывать разнообразные идеологии и мифы, геополитические программы и «панидеи» (как в случаях с тоталитарными государствами и их сателлитами) или же некоторые другие, менее значимые факторы.

Как бы то ни было, но следует констатировать, что мировая политика по природе своей представляет собой достаточно хаотичное и мозаичное, многослойное образование, содержание которого наполняет столкновение различного рода потоков и процессов, официальных стратегий и спорадических акций, инициируемых множественными агентами и их взаимодействиями. При этом центральную роль в механизме такого взаимодействия играют интересы международных акторов, раскрывающие их зависимость от окружающей среды, наличия ресурсов и иных важнейших условий их жизнедеятельности. Не удивительно поэтому, что, к примеру, в отличие от пространства национального государства любые слишком «отрывающиеся» от этих интересов цели и ориентиры (чаще всего идеализирующие эти потребности и предлагающие для политической практики некие принципы, верования, ценности и проч.), как правило, медленнее и болезненнее трансформируются в практики и институты мировой политики, способствуют формированию норм для этих коммуникаций, выстраиванию соответствующей архитектуры власти и перегруппировке правящих элитарных слоев. Ну, а массовые настроения, ожидания рядовых граждан, чаяния и претензии к власти широких социальных аудиторий воплощаются в институциональном дизайне еще медленнее и сложнее, предполагая значительно более длительную артикуляцию и продвижение.

Отсюда следует, что достичь решающего, а порой хотя бы просто значительного влияния в международных отношениях неизмеримо труднее, нежели на других уровнях и в других форматах существования политики. Эта неравновесная природа мировой политики затрудняет продвижение идей и интересов даже для самого ресурсно оснащенного и авторитетного государства или же блоков государств, которым весьма не просто устойчиво поддерживать свое приоритетное влияние на весь комплекс политических событий или хотя бы на их центральную зону.

Сказанное показывает, что низкоинституализированные интересы, в том числе мнение мировой общественности, обладают весьма невысокими шансами на занятие авторитетных позиций в мировой политике. Следует, однако, учитывать, что эта несколько удручающая констатация говорит лишь о том, что становится все более важным не просто реально оценивать политические шансы мировой общественности, но и стремиться к максимальному использованию имеющихся сегодня возможностей для усиления ее влияния и ее позиций.

По понятным причинам мировое общественное мнение, выражающее непосредственные оценки тех или иных политических проблем широкими слоями населения различных стран, пока еще не может претендовать на существенное политическое влияние и тем более на доминирование в мировой политике. Однако надо признать и другое: его воздействие, облучение мирополитических связей культурой повседневности широких социальных аудиторий, проявление массовых позиций и их воздействие на решение некоторых глобальных проблем сегодня постепенно распространяются на все более широкий круг политических ареалов. Ну, а в перспективе, учитывая неуклонное повышение веса демократических норм политической жизни, будущая форма организации миропорядка, несомненно, будет включать институализацию влияния мирового общественного мнения.

Актуален вопрос, какими могут быть формы и темпы этого процесса уже сегодня. Налаживание политических контактов, а равно инициация, контроль над центрами власти и политическое проектирование под воздействием мирового общественного мнения порождают весьма специфический дискурс и существенно отличаются от того, что происходит с влиянием общественности на уровне национального государства.

Прежде чем мы предложим некоторые, наиболее перспективные, на наш взгляд, формы позиционирования мнений мировой общественности в среде мировой политики, укажем на тот факт, что заинтересованность в ее весомом политическом представительстве опирается на ряд мощных социальных трендов, которые создают дополнительную основу для должного встраивания этого фактора в разнообразные зоны мировой политики.

Итак, прежде всего повышение роли мирового общественного мнения во многом обусловлено усилением позиций феноменологической, социокультурной логики политического развития в целом, а также резким повышением властного значения частных интересов в индивидуализированных и персонализированных формах выражения[29]29
  См.: Будон Р. Место беспорядка. Критика теорий социального изменения. М., 1998.


[Закрыть]. Другими словами, выражение интересов политических субъектов оказывается все теснее связанным с манифестацией специфических особенностей самих носителей этих потребностей, их реакциями, оценочными подходами, структурой и вообще самым широким набором проявления их субъектности. Так что, начиная от индивида и заканчивая самыми широкими межгосударственными альянсами, специфические способы оформления, представления и продвижения их интересов все в большей степени зависят от специфических культурных реакций и состояний этих субъектов.

В самом широком измерении этого факта выявляется непосредственная и все более ощутимая связь любых трансграничных целей в мировом политическом пространстве с цивилизационными подходами. То есть стремление крупных социальных аудиторий непосредственно и специфически манифестировать свои предпочтения и ценности, связывать текущие и перспективные интересы с доминирующим для этих народов, наций, этносов типом идентификации, традициями и доминирующими типами социокультурной ориентации. Одним словом, такая приземленная до обыденности и отформатированная цивилизационными стереотипами форма презентации национальных, общегосударственных, региональных и прочих интересов становится сегодня все более адекватной структурой продвижения человеческих потребностей в пространстве мировой политики.

Как известно, именно на мировой арене как нигде явно проявляется тенденция к выдвижению цивилизационных особенностей позиций и интересов различных политических акторов, выражающих различные, в том числе и некритически, нерационально воспринимаемые ценности, установки относительно не только собственных траекторий развития, но и будущего мирового порядка в целом. Еще С. Хантингтон и его последователи настаивали, что именно межцивилизационный уровень мировых контактов вскоре станет определяющим для формирования и развития мирового порядка, затмив значение существенных, прежде всего классовых, межгосударственных и иных конфликтов. Однако, даже если такая перспектива в каком-то аспекте и может быть подвергнута сомнению, непреложным фактом мировой политики является все более очевидное облачение позиций и интересов участников международных отношений в свои цивилизационные «одежды», транслирующие самобытные и непреложные ценностные установки народов, традиции, верования, локальные мифологии и иные аналогичные параметры, обусловливающие содержание артикулируемых интересов. И порой даже сила не способна стать препятствием для выражения таких цивилизационных особенностей, политической активности ряда стран и народов.

Если же учесть общую перспективу мирового развития, то суть цивилизационного измерения трансграничной политики состоит в акцентировке приоритетов интеграции, а также в сохранении в зоне мировой политики стержневых параметров данного типа выражения интересов, т. е. культуры и мировоззрения стран и народов, опыта и традиций этносов и поселенческих структур, или, иными словами, собственно человеческого смысла и «генетического кода» цивилизаций. Все это показывает безусловную ценность целостности самой человеческой личности, корни которой – в духовных глубинах цивилизации, и принципиальнейшее значение последней для функционирования современного миропорядка, как бы современные глобалистские тенденции ни стремились снивелировать этот фактор.

Конечно, на практике возрастание роли цивилизационных подходов в мировой политике не вполне однозначно. По сути, каждая из цивилизаций так или иначе включена в некую двойную спираль развития человечества, означающую одновременную тягу к объединению и стремление к самобытности, отражающую собственный образ желаемого будущего как для себя самой, так и для всего мира. Более того, цивилизационные оболочки интересов различных государств, организаций или же иных акторов на мировой арене означают и столкновение разноуровневых, религиозных или вполне светских представлений, наследующих разнообразные территориальные, экономические, политические и иные противоречия между народами и, стало быть, фиксирующих известную разобщенность человечества по расовым и национальным признакам, несовпадение типов культур и верований и порой весьма существенно минимизирующих точки соприкосновения между народами.

В такого рода фактах проявляется одно из принципиальных противоречий между независимостью, самоопределением цивилизаций и объективной тенденцией к их интеграции.

Однако в конечном счете человечество все же едино по своему происхождению, по своей родовой принадлежности и своему предназначению. В сущности, всю свою многовековую историю различные общества, их элиты теми или иными средствами стремились к укрупнению и объединению. Поэтому выдвижение цивилизационных приоритетов в мировой политике означает общую тенденцию к интеграции и объединению человечества.

Когда мы говорим об интеграции цивилизаций и под их влиянием – о качественном изменении состояния мировой политики, мы понимаем интеграцию как движение к новой, создаваемой общими усилиями и добровольно принимаемой системе ценностей, ориентиров и целей, лежащей в основе не разобщенного, а гуманистического и уверенного в своем будущем развитии мира (United Plural World). При этом проектируемое мироустройство должно обладать разумными, ограничивающими самое себя механизмами, не позволяющими в процессе диалога одной цивилизации разрушать ценности другой цивилизации и использовать их только в собственных целях.

Возрастание роли цивилизационных подходов в мировой политике дает возможность манифестировать значительно более широкий круг потребностей и интересов населения различных стран, чем ранее. Цивилизационные ориентиры также размывают установки и практики экономического детерминизма и политической целесообразности, утверждающие примат экономики и рационализма по отношению к духовности и культуре народов мира. Складывающаяся же под влиянием цивилизационных контактов мультикультурная основа мирового сообщества дает возможность понять, что политический дискурс в XXI веке должен основываться на совершенно определенных принципах и нормах.

Говоря о политическом будущем мира, подчеркнем, что трансграничные политические коммуникации должны исключать силовые или мобилизационные формы презентации интересов, поддержание контактов, ориентированных на господство или явное ресурсное преимущество той или иной системы ценностных преференций, убеждений и принципов. Фактически предлагается новое измерение паритетности участников международных коммуникаций. Конечно, пока еще такая установка является во многом скорее желательной, нежели реальной нормой мировых политических взаимоотношений. Однако прокламируемое ею равноправие социокультурных оснований диалога в рамках мирового порядка и опора исключительно на гуманистические идеалы и методы коммуникации между людьми и народами соответствуют именно межцивилизационной природе мировых контактов и взаимодействий. Можно утверждать, что речь идет о новом, обладающем глобальным в смысле предстоящей истории человечества ресурсе.

Потребность в такого рода порядке обусловлена и тем, что сегодня, особенно на фоне трагических событий, затрагивающих повседневные интересы рядовых граждан, жителей Земли с их ежедневными запросами и чаяниями, предельно четко проявляется их заинтересованность в совместном поиске новой модели поддержания мира, межцивилизационного соседства, налаживания и устойчивого сохранения международных договоренностей, поиска ориентиров и целей, ведущих к доверию между государствами и народами. Мощным фактором, повышающим потребность в новой межцивилизационной модели общения, выступает также и господствующий техногенный характер интеграционных процессов, мешающий действительному объединению стран и народов.

Одним словом, немного драматизируя складывающуюся в сегодняшнем мире ситуацию, можно утверждать, что вопрос в настоящее время стоит так: или совместными усилиями стран и народов будет найдена новая модель межцивилизационного взаимодействия (предполагающая инициацию и поддержание множественных и разнородных контактов между государствами, региональными структурами, массовыми социальными и национальными аудиториями), или же сохранится старая система мирового политического взаимодействия, порядок, который основан на эгоизме и насилии крупнейших политических агентов мировой политики; порядок, построенный на принципах господства и подчинения, провоцирующий острые протестные процессы и содержащий высокие, даже катастрофические риски и конфликтогенность для всего человечества.

Поскольку правительства и официальные структуры национальной власти, а также международные организации не всегда способны ощутить земные тревоги граждан и найти способы решения этих проблем, то в этой модели непременно должны быть расширены возможности для непосредственного политического выражения мнений широких социальных аудиторий. Поэтому в будущем средствами политического диалога на уровне неформальных объединений граждан и проявления мнений общественности различных стран и народов мира должны решаться и важнейшие текущие вопросы, и стратегические перспективные задачи мирового развития.

Именно в такой системе межцивилизационных взаимодействий на мировой арене заложен, на наш взгляд, прообраз некоего будущего миропорядка, отличающегося и более высоким уровнем согласования действий субъектов мировой политики, и их ответственностью за будущее человечества.

Эти мысли о будущем должны помогать сегодняшним актуальным действиям, направленным на последовательное достижение согласия между цивилизациями, выработку общих подходов (хотя бы по тем проблемам, по которым возможно достижение компромисса), согласование представлений и ценностей. Это является необходимой предпосылкой и для нынешнего поддержания трансграничной интеграции цивилизаций в самом широком смысле этого слова, и для обеспечения функционирования мировой политики в ее более оптимальных форматах. В этом случае трансграничные процессы будут в большей степени основываться на сознательном выборе народов и цивилизаций, а также приобретут более управляемый характер, согласованный с интересами всех основных участников мировой политики. Без сознательных усилий в этом направлении наиболее авторитетных участников мировой политики ее связи и отношения будут сохранять и высокий уровень стихийности, и принципы действий «по законам джунглей», где всегда прав сильнейший, а его система ценностей навязывается иным участникам процесса.

Укажем еще на ряд факторов, способствующих расширению цивилизационных акцентов в осуществлении трансграничных процессов в мировой политике. Речь, в частности, идет о явлениях идеологического и – даже шире – духовного порядка. В данном случае уместно констатировать широкое, как риторически, так и политически воплощенное, распространение демократических норм и ценностей, обусловливающих высокий уровень плюрализации властных отношений в мировом пространстве. При таких условиях значительно повышаются шансы для всех действующих лиц, обладающих минимально достаточными ресурсами для выхода на международную арену. В свою очередь, разнообразие акторов и их интересов, приспособление механизмов мировой политики для решения местных, а порой даже частных вопросов в конечном счете свидетельствует о том, «что политическое вырывается за категориальные рамки национального государства»[30]30
  У. Бек Что такое глобализация? Ошибки глобализма – ответы на глобализацию. М., 2001. С. 9.


[Закрыть]. Столь же справедливым будет и утверждение что цивилизации все настойчивее «врываются» в мировое политическое пространство.