355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Элен Алекс » Другая жизнь » Текст книги (страница 1)
Другая жизнь
  • Текст добавлен: 9 июля 2020, 16:00

Текст книги "Другая жизнь"


Автор книги: Элен Алекс



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

«He проиграй солнце до рассвета».

Пословица инков

1

В середине первого семестра к нам на курс перевели новую студентку. Я не знала, что на пятом курсе одного института можно перейти в другой. Но, оказывается, если ты настолько умна и невыразимо решительна, то тебе в этом мире можно все.

На первой лекции она села рядом со мной, это была чистая случайность. Но потом эта идея привлекла ее, и в следующий раз она сделала это уже намеренно.

В следующий раз я заберусь на самый верх или же сяду под самым носом у профессора, подумала я про себя, посмотрим, что ты тогда будешь делать.

И на третьей лекции я села на самый последний ярус аудитории. Обычно там сидят те студенты, которым до чертиков надоело учиться, но в силу жизненных обстоятельств они вынуждены это делать.

Новая студентка вошла в аудиторию и остановилась в растерянности около двери. Затем она отыскала взглядом меня и, не поверите, стала взбираться ко мне на самый верх. Когда она села рядом, я ее уже почти ненавидела.

У нас была лекция по истории религий, сложный и увлекательный предмет. Профессор Крайт, строгий бородач с проплешиной на голове, едва войдя в аудиторию, принялся восторженно размахивать руками, взахлеб рассказывая о неимоверном многообразии мировых проблем.

Новая студентка сидела тихо и сосредоточенно. И не будь я столь строга к людям, я бы позволила себе хотя бы приветственно ей улыбнуться. Но нет, даже наоборот, я надменно повернулась в ее сторону и смерила ее достаточно гневным взглядом. Чтоб она даже не смела как-нибудь меня отвлекать, знакомиться или делиться какими-нибудь малозначительными впечатлениями о жизни.

– Меня зовут Миранда, – тут же сказала она мне.

Вообще-то, когда ее представляли, я уже слышала, как ее зовут.

– Миранда Дир, – сказала она.

И это я тоже слышала.

– Очень приятно, – процедила я сквозь зубы и отвернулась, тут же о ней позабыв.

– А тебя как зовут? – послышалось сбоку.

Я мысленно закатила глаза, но все-таки опять повернулась в ее сторону.

– Люсия, – изобразив вежливую улыбочку, сказала я, – Люсия Флавес.

– Ты недалеко от университета живешь? – тут же спросила Миранда Дир.

Я некоторое время соображала, почему ее заинтересовал именно этот вопрос. Ведь чтобы окончательно вывести меня из себя, она прекрасно могла спросить и о чем-нибудь поумнее.

– Я живу в доме на набережной, – сказала я.

– Это здорово, – сказала Миранда.

– Что здорово? – не поняла я.

– Жить в доме на набережной, – мечтательно сказала она, – водная стихия успокаивает и отвлекает от проблем.

– Ни одно окно моей квартиры не выходит на реку, – перебила ее я.

– О, извини, – расстроилась она.

Этого еще не хватало. Я вновь попыталась сосредоточиться на профессоре.

– Все мировые проблемы связаны именно с разнообразием религий, – выдал господин Крайт.

Это было крайне интересно.

– А куда выходят окна твоей квартиры? – спросила Миранда Дир.

– На ту дурацкую аллею, – вежливо улыбнулась я, – на которой растут эти невыносимые деревья с их неимоверно серебристыми листьями.

– Ах да, – радостно сказала она, – я знаю эти деревья, забыла, как они называются, они еще очень редко встречаются.

Я не дала ей порадоваться своим знаниям.

– Они никак не называются, – сказала я, – и их вообще, по-моему, больше нигде нет.

– Могу представить, в какой восторг приводят тебя эти мысли, – сказала она.

Вместо ответа я несколько секунд молча разглядывала ее. Как она выглядит, во что одета, правильно ли она положила тушь на свои ресницы. Потом я вновь вернулась к лекции.

Профессор Крайт, оказывается, успел к тому времени начертить на доске сложную математическую схему, которая в моем сознании мало вязалась с тем предметом, на котором я в данный момент добросовестно присутствовала.

– Я слышала, что ты этим летом снималась в кино, – донеслось сбоку.

Интересно, кто ей успел об этом доложить?

Я повернулась к ней.

– Да, – терпеливо сказала я Миранде Дир, – моя рука там снималась.

– Какая рука? – не поняла она.

– Правая, – сказала я, – вот эта.

И я показала ей свою правую руку.

Миранда Дир очень удивилась. И я спокойно досидела в тот день до конца лекции. Больше она меня ни о чем не спрашивала.

После лекций, прежде чем выйти из здания университета, я подошла к огромному окну в холле и прислонилась лбом к холодному стеклу. Много мыслей, переживаний и воспоминаний витало в моей голове. Я надеялась, что холод бесчувственного стекла поможет хоть немного справиться с их нашествием в мою загубленную жизнь…

Итак, давайте познакомимся, меня зовут Люсия Флавес. Я живу в доме на набережной, но ни одно из окон моей квартиры, разумеется, не выходит на реку. Моя комната вообще находится напротив той дурацкой аллеи, вдоль которой растут деревья с невыносимо серебристыми листьями и стволами, ну вы их знаете. Их почему-то все знают, хотя они очень редко встречаются.

И по бесконечно сменяющимся листьям на этих деревьях я могу постоянно следить за быстротечностью времен года, тщетностью нашей жизни и прочей ерундой, которая только может прийти печальному человеку в голову. Можете представить, в какой восторг приводят меня эти мысли.

Что я еще могу рассказать о себе интересного? Я учусь на пятом курсе философского факультета и следующим летом уже не буду такой непосредственной и наивной, какой была до этого. И я больше никого не допущу в свою душу, топтаться там и радостно разгуливать, а потом развернуться и навсегда уйти.

Я из тех людей, которых в полный экстаз приводят такие словосочетания, как съемочная группа, натурные съемки, продюсер картины и режиссер монтажа. Я могу за один вечер по нескольким каналам просмотреть невероятное количество фильмов и только после этого начну чувствовать себя более-менее сносно, спокойно и насыщенно.

Ну да ладно, я сейчас не об этом. Я хотела рассказать, что этим летом случилось одно событие, которое переполошило мою душу. Хотя, что я, я даже участия в этом активного не принимала, все и так было решено и предопределено без меня.

Этим летом я наблюдала за съемками самого настоящего художественного фильма. И это замечательное событие, бесконечное празднество чувств и фейерверк эмоций так меня потрясли и растрогали, что даже сейчас, в начале зимы, я с большим трудом осознаю, что все давно закончилось и не повторится больше никогда.

Фильм вышел на экраны этой осенью, критики дали ему неплохую оценку. А Эйб Робинсон, режиссер, сказал, что от своей картины он ожидал намного большего, но ничего, сойдет и это, и укатил на другую сторону земного шара.

Я смотрела фильм двадцать семь раз, но что толку? Если бы мне не нужно было посещать каждый день лекции в университете, я посмотрела бы его раз двести, но это все равно не решило бы ни одной моей проблемы.

Многие думают, что вся соль и успех этого фильма заключаются в потрясающей музыке Марка Роуза. Ну вы знаете, у него обычно такая флейта, что слезы начинают литься рекой сами по себе, даже если вы и не думали никому сопереживать.

Другие же, наоборот, считают большой удачей сценарный дебют Эйба Робинсона. Ведь никто не знает, что Эйб Робинсон только успевал записывать то, что происходило у него на съемочной площадке.

Так что автором сценария, можно сказать, была сама жизнь и самые обыкновенные люди. Даже основной сюжет мы сочиняли всей толпой, просто удивительно, как это у нас получилось.

Фильм был снят так необычно и не по правилам, с непрофессиональными актерами, чьи невероятные ошибки были видны невооруженным взглядом. И еще с неизменной толпой в кадре каких-то совершенно посторонних людей.

Причем некоторые из этих людей чуть ли не умудрялись передавать приветы в камеру всей своей родне. Да и вообще, их присутствие в фильме было наполнено понятным только лишь одному режиссеру каким-то невероятным и глубоким смыслом.

Эйб Робинсон даже возил этот фильм на один фестиваль, так вот, говорили, что жюри собиралось снять фильм с фестиваля или хотя бы выкинуть его к документальному кино, или еще что-то в этом роде. Но ни у устроителей фестиваля, ни у жюри, ни у его директоров уже ничего не вышло.

Потому что мало-помалу на этот фильм они привели всех своих друзей и родственников. Да и всю оставшуюся и давным-давно позабытую родню они тоже, в конце концов, привели на этот фильм. А в очереди за билетами на просмотр простой народ стоял по двое суток.

Мне тоже до сих пор трудно понять, в чем соль этого фильма, он мне дорог и все. Он уже моя часть, часть моей истории и биографии, и мне от этого никуда не деться. После занятий я прихожу домой, варю крепкий кофе, сажусь в кресло перед телевизором и включаю кассету.

И после двадцать седьмого просмотра мне все еще смешно там, где должно быть смешно, и грустно там, где грустно. Флейта Марка Роуза зовет меня в необъяснимую даль, а натурные съемки Люка Беррера влекут туда, где я уже вряд ли когда буду.

Эйб Робинсон хотел сделать фильм о любви без трагического конца. Никто не верил, что это у него получится. Ведь Эйб Робинсон хотел сделать не просто фильм, а потрясающий фильм. Фильм, от которого замирало бы дыхание, к горлу подступали слезы, а свои лучшие чувства люди больше никогда не прятали бы так далеко на дно души.

– Я хочу доказать, что человеческими чувствами могут править не только одни трагедии, – говорил Эйб Робинсон, – и наша повседневная жизнь так же потрясающа и прекрасна, как что-либо необычное и из ряда вон выходящее, а фильм может остаться в сердцах зрителей не только благодаря обильному количеству снежных бурь, потопленных кораблей или еще чего-то подобного в этом роде.

– Ты берешь на себя непосильную задачу, – говорили ему те, кто более или менее разбирался в вопросах коммерческого успеха картин, идеологии производства фильмов, вкусах публики и критиков, а также во всех остальных мыслимых и немыслимых вопросах.

– Я сниму на камеру небо, солнце, землю и огонь в камине домашнего очага и докажу миру, что именно из этих простых элементов состоит человеческое счастье, – говорил Эйб Робинсон.

– Дружище, но это и без тебя все давно уже знают, – говорил ему Джефф Дармер.

– Все давным-давно об этом позабыли, – отвечал Эйб Робинсон, – все думают, что выброс адреналина в крови происходит только благодаря сходу снежных лавин, извержению вулканов, выходу рек из берегов и песчаным ураганам. Я хочу построить дом на берегу реки, посадить дерево возле дома и зажечь на небе звезды. И люди пойдут на мой фильм, потому что он научит их ценить то, что у них есть под руками, а не то, чего нужно безрезультатно годами ждать и о чем приходится мечтать всю свою жизнь. Счастье должно быть просто и естественно.

– Это философия глубокого материалиста, – говорил ему Джек Марлин.

– Нет, черт возьми, – говорил Эйб Робинсон, – это философия жизни.

– Ты хочешь посадить людей поливать палисадники и заставить их отказаться от полета фантазии?! – патетически восклицал Люк Беррер.

– Вовсе нет, – говорил Эйб Робинсон, – я хочу доказать, что наша обычная жизнь это и есть тот самый полет.

Так или иначе, летом фильм был снят. Весь сентябрь Эйб Робинсон, Джефф Дармер, Джек Марлин и Люк Беррер занимались его монтажом, а в конце осени картина была выпущена в прокат. Эйб Робинсон сказал, что после такого напряжения он долго не будет снимать.

Скажу сразу, что Эйба Робинсона сейчас нет на этом континенте, он где-то там, на другом краю земного шара, снимает что-то ну просто несусветное, со снежными бурями, песчаными ураганами, потопленными кораблями и внезапными извержениями вулканов.

Он объясняет всем и каждому, что именно такие критические обстоятельства в жизни и заставляют почувствовать ее вкус. И эти его слова звучат, как самая истинная правда, и его новый фильм тоже займет не последнее место в истории кино.

2

Итак, я включаю кассету, отпиваю глоток горячего кофе и забываю обо всем на свете. Своей простотой фильм действует на меня, как гипноз. Вообще-то я знаю, что Эйб Робинсон и овсяную кашу может снять так, что ее захочется есть четыре раза в день и мечтать о добавке.

Только люди, попавшие в больницу или еще в какую-то не очень привлекательную ситуацию, могут рассказать вам, какой необыкновенной мечтой является простая и заурядная человеческая жизнь. Эйб Робинсон хотел сделать это, не погружая героев на дно океана, в кратер вулкана и трагедию разлуки. О том, насколько это ему удалось, можете судить сами.

Фильм называется «Другая жизнь», знаменитые братья Тернеры разрешили Эйбу Робинсону его снять только потому, что Эйб еще ни разу их не подводил. Все были против методов работы Эйба Робинсона. А когда из его идеи получилось что-то путное, знатоки киноискусства дружно решили, что все дело в монтаже.

Быть может, они отчасти и правы. Ведь в том безумном количестве материала, которое Эйб Робинсон отснял вместе с Люком Беррером, еще нужно было разобраться. И они, разумеется, разобрались.

Следуя классическим традициям мирового кинематографа, фильм не утомляет назидательностью, но так же и не навязывает модной динамики действия. Фильм естественен, как жизнь.

Историю главных героев мы сочиняли всей съемочной группой, но потом Эйб Робинсон, Джефф Дармер, Джек Марлин и Люк Беррер плюнули на это и стали снимать то, что есть. И отдельные эпизоды вдруг стали складываться в единое целое, а едва наметившиеся в начале фильма мысли неожиданно обретали глубокий смысл в его конце.

Главные герои были непрофессионалами, киностудия заключала с ними специальные контракты, оговаривающие в основном их права, нежели обязанности. Но когда чуть ли не все родственники главных героев изъявили горячее желание тоже принять участие в этом фильме, Эйбу Робинсону пришлось особенно тяжело.

На второстепенные роли Эйб Робинсон пригласил неизвестных актеров из местных театров, на что Джефф Дармер едва не умыл руки.

– Ты собираешься снять фильм века, – сказал он Эйбу Робинсону, – а все роли отдал неизвестно кому.

– Но ведь именно простые люди с улицы, – сказал Эйб Робинсон, – и совершают обычно самые великие дела.

Эйб Робинсон числился продюсером и главным режиссером фильма, а Джефф Дармер и Джек Марлин его помощниками. Хотя участие всех троих в съемках картины нельзя рассматривать как-то однозначно. Фильм целиком и полностью был детищем Эйба Робинсона, а Джефф Дармер и Джек Марлин в основном радостно наблюдали за происходящим на съемочной площадке как бы со стороны.

Ну не то чтобы они совсем ничего не делали, нет. Просто они до конца не могли отнестись к данному проекту так же серьезно, как Эйб Робинсон.

А Эйб Робинсон, о, Эйб Робинсон представлял собой в то лето некую взрывоопасную смесь, к которой никому категорически нельзя было близко приближаться. Эйб Робинсон носился, вытаращив глаза, по всему городу и по всем примечательным местам за городом и изо всех сил боролся с миллиардами препятствий, встречающихся у него на пути.

Люк Беррер со своей неизменной кинокамерой бегал плечом к плечу с Эйбом Робинсоном и добросовестно снимал на пленку ничего ни для кого не значащие детали, встречающиеся им по дороге.

В конце данной процессии, состоящей также из актеров, костюмеров, визажистов, декораторов, ассистентов и всевозможных помощников, обычно не спеша шествовали Джефф Дармер и Джек Марлин. С чашечками горячего кофе и сигаретами, все такие воздушные и романтичные, насквозь пропитанные бесконечными монологами о смысле жизни, каверзах судьбы и человеческом предназначении.

Смотря сейчас кассету, которую Эйб Робинсон записал специально для меня, съемки этого фильма я вспоминаю тоже как отдельно взятое, милое и неповторимое кино. Теперь-то я ясно понимаю, почему актеры в конце съемок обычно кидаются друг другу на шеи и несколько дней безудержно рыдают, не в силах расстаться или хотя бы осознать, что этот период их жизни уже не повторится больше никогда. Ведь с каждым фильмом они проживают маленькую жизнь. И у этих маленьких жизней есть своя история и законы, свое начало и конец.

На последних кадрах фильма я обычно безудержно рыдаю. Думаю, что большое впечатление на меня производит именно то, что таких грандиозных событий, как наблюдение за съемками настоящего художественного фильма, в моей биографии никогда не было и вряд ли когда будет.

Моя жизнь всегда была скромна и обычна, круг домашних и знакомых ограничивался родителями и двумя столетними супружескими парами, с которыми мои родители по вечерам играли в преферанс. Вероятно, родители делали это из чувства солидарности с предстоящей старостью.

Это у моей подруги Камиллы родственников было несколько сотен, а может, и еще больше, и они не давали ей расслабиться ни на миг. Бесконечные дяди и тети, дедушки и бабушки, прадедушки и прабабушки целыми днями рассказывали Камилле о том, как ей надо жить, как выглядеть, что надевать, о чем думать и о ком мечтать.

А я-то что, мне и жаловаться не полагается. Всю жизнь я была предоставлена самой себе. А великие события все как-то не сваливались и не сваливались на мою бесшабашную голову.

И тут вдруг это лето. И знаменитые братья Тернеры, и Эйб Робинсон, Джефф Дармер, Джек Марлин, Люк Беррер, известный сценарист Марк Тимпсон и два его помощника. А также все их галстуки-бабочки, вечерние смокинги, машины с откидным верхом, кинокамеры, микрофоны, осветительные приборы и бесконечные провода, через которые кто-нибудь непременно падал. И еще многое другое.

На последних кадрах фильма флейта Марка Роуза переходит на низкие спокойные тона. И это должно означать, что во всем мире теперь все будет хорошо, люди выйдут на улицы, крепко возьмутся за руки и улыбнутся миру, солнцу, свету и друг другу.

Но именно состояние покоя и ощущение того, что отныне все будет так, как надо, и приводят меня обычно в самое большое беспокойство. В этом мире с его строгими природными балансами и бесконечно спешащими по небу неизвестно куда облаками нужно быть постоянно бдительным и доверять только лишь себе одному.

Эйб Робинсон сказал, что если бы он знал, какое неизгладимое впечатление на меня произведут съемки самого обыкновенного художественного фильма, он бы и близко к киностудии меня не подпустил. Если бы я знала, что все так произойдет, сказала я ему, я бы сама к ним и на шаг не подошла.

А потом он улыбнулся и махнул рукой мне на прощание. Он улетел на другую сторону земного шара, а я прижала к себе кассету, которую мне удалось у него выклянчить, и осталась совсем одна.

Самым удачным местом в фильме я считаю то место, когда Алекс Мартин в сердцах хватает Камиллу за руку, а она в ответ дает ему звонкую пощечину. Это единственное место в фильме, где Алекс Мартин берет руку Камиллы в свою.

Но никто не знает, что это были вовсе не руки Алекса Мартина и Камиллы. Ведь по контракту к Камилле не имел право приближаться ближе, чем на полшага, никто из мужчин!

Это была моя рука и рука Джеффа Дармера.

А по лицу Алекса Мартина ударяет его жена, прошу любить и жаловать, Дора Мартин. Толстая Дора Мартин возжелала самолично треснуть благоверного супруга по физиономии и, наравне с прочими людьми, которые всеми правдами и неправдами постоянно пробирались на съемочную площадку, тоже остаться в истории.

У Доры была несколько пухловатая рука, и Люку Берреру пришлось снимать ее боком. А потом они с Эйбом Робинсоном долго пытались совместить кадры огорченного лица Камиллы и ее руки, бьющей неизвестно что в воздухе, и кадры пухлой руки Доры Мартин, резко приземляющейся на лицо мужа.

А впрочем, я сильно забегаю вперед, а мне надо постараться рассказывать все по порядку. Раз уж я вообще решила все это рассказать.

Но я, пожалуй, еще немного поболтаю о том, что такие замечательные события в моей автобиографии, как съемки самого настоящего художественного фильма, внесли некоторую сумятицу в мою тихую и размеренную жизнь. И потому-то я и решила набросать примерный план дальнейшего существования и пообещала самой себе хоть отчасти его придерживаться и не разбивать больше вдрызг сердце от того, что некоторые вещи, люди и события не повторятся в моей жизни никогда.

Многие идеи начинаешь понимать, когда остаешься совсем один. Например, то, что одиночество дает тебе огромные преимущества: теперь ты можешь выбирать. Вся жизнь только в наших руках, и если вы хотите, чтобы мир принадлежал только вам, вы должны все делать в нем первая.

Первая расставаться и первая мириться, первая приходить и первая прощать. Постоянно придумывать себе какие-то безумно важные и ответственные дела и с глубокой радостью тут же кидаться их выполнять.

А если уж вы никогда не хотите услышать фразу типа: «Знаешь, милая, но я всем сердцем полюбил другую», то, я думаю, что и привязываться к кому-то тоже не стоит.

И не надо ни с кем дружить. Ведь если вы попытаетесь завести с кем-нибудь более-менее приятельские отношения, то они тут же бросятся выяснять, сколько вам лет, и будут весьма горды и довольны тем, что они младше вас хоть на месяц.

А еще они смогут уверенно говорить вам фразы типа: «Ты что, с ума сошла?» или «Ты что, совсем рехнулась?» Или еще хуже: «Иди-ка ты к черту!» или «Иди-ка ты на фиг!» – на выбор.

Лучи утреннего солнца посреди умопомрачительного голубого неба, соленые брызги у самого берега океана или же огромные, как тарелки, звезды в прозрачной гордой вышине – все это теперь не так уж сильно радует меня, как ощущение полной свободы одиночества.

Никто не может мне теперь сказать, что эта юбка совершенно не подходит к этой кофточке или что я слишком ярко накрашена для такого светлого времени дня. Или, например, будто я что-то совсем не то кому-то вчера сказала.

Моей небесной мечтой теперь было: оказаться вдруг на необитаемом острове, где я могла бы пальмовой веточкой нарисовать на теплом песке свою новую счастливую жизнь и прожить эту жизнь так, как считала нужным сама. А не так, как бы этого требовали окружающие меня люди, события и обстоятельства.

Как и любой человек, все радужные и потрясающие события в жизни я обычно всегда планировала на лето. А все остальные времена года проживала уныло и не спеша.

Так и в начале этого лета, о котором здесь идет речь, я проснулась с полным ощущением счастья, великолепия и торжества. Я проснулась, открыла глаза и, щурясь от нестерпимого солнца, по-хозяйски заливающего комнату, сказала себе только одно слово.

– Лето, – сказала я сама себе.

И сама себя тут же прекрасно поняла.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю