Текст книги ""На синеве не вспененной волны..." (СИ)"

Автор книги: dragon4488

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Габриэль замер вместе с остальными, с ужасом глядя на то, как палач неспешно накрывает головы несчастных белыми капюшонами и накидывает на беззащитные шеи петли. Взгляд раскосых глаз задержался на двух обречённых, стоящих рядом на левом краю эшафота, и мгновенно наполнился слезами жгучей вины и бессилия. Он судорожно всхлипнул и зажал рот ладонью.

Меж тем, мистер Калкрафт завершил приготовления, ещё раз проверил натяжение каждой верёвки, отошёл к рычагу, открывающему люк, и застыл в ожидании команды.

– А что, сразу всех вздёрнут? – разочарованно произнесла какая-то неопрятная женщина, стоящая неподалёку от Данте и Розалии. Щуря близорукие колючие глазки, она привстала на цыпочки, по-черепашьи вытягивая шею из ворота замусоленного плаща.

– А ты хотела, чтобы любовничков вешали по парам, как и сцапали? – проворчал ей в ответ мужчина такого же неряшливого вида и сплюнул, – Грязные малакии, их надо было забить камнями, а не вешать! Много чести!

Едва сдержав мучительный рык, Россетти сверкнул на мужчину страшными глазами, но тот ничего не заметил, всецело поглощённый процессом, по примеру подруги, отчаянно вытягивая тощую кадыкастую шею. Кулаки Габриэля зачесались от желания сдавить его отвратительную глотку, но это желание мгновенно растворилось в хриплом голосе судебного клерка, громко возвестившего:

– Прах к праху, пыль к пыли!

– Господи, молю, прими их души… – прошептал итальянец враз онемевшими губами, вновь обратив взгляд на двух приговорённых, в чьей участи был повинен. – Простите меня… О, Мадонна… Господи… – закусив рукав, он подавился беззвучным рыданием и едва услышал сдавленный вскрик Розалии, когда безжалостная рука палача сдвинула рычаг.

Пасть огромного люка распахнулась, с алчной жадностью принимая в своё чрево сразу шесть жизней…

Усилившийся холодный дождь постепенно разогнал толпу. Да и смотреть-то больше было не на что – тела казнённых, провисев на всеобщем обозрении положенные полчаса, были сняты и унесены для передачи родственникам, если таковые имелись и горели желанием забрать своих заклеймённых позором мёртвых.

Прислонившись к серой стене дома, Габриэль остекленевшим взором смотрел сквозь дождливую пелену на опустевший эшафот. С побледневших губ то и дело срывались тихие мучительные стоны и неразборчивый шёпот, призрачными клубочками пара растворяясь в холодном влажном воздухе.

– Габриэль, – Розалия дрожащей ладошкой повернула к себе его лицо и заглянула в помертвевшие глаза, – всё закончилось. Пойдём отсюда…

– Я хочу уехать… – прошелестел итальянец.

– Куда?

– Куда угодно… здесь мне делать больше нечего…

ПРИМЕЧАНИЕ:

*Уж лучше быть дурным, чем только слыть… – Уильям Шекспир, Сонет 121, Перевод Игоря Фрадкина

========== Часть 17 ==========

Свежий солёный ветер ласково трепал тёмные кудри молодого человека, стоящего у самой кромки воды и задумчиво смотрящего вдаль. Он давно стал для местных рыбаков привычным дополнением к рассветному пейзажу, и они не обращали на него внимания, так же как и не пытались продать свежий улов – все первые попытки пообщаться со столичным художником разбились о болезненно-мрачный взгляд раскосых глаз и гробовое молчание. Его быстро оставили в покое, навесив за спиной ярлык полусумасшедшего и нелюдимого. Больше полугода прошло, прежде чем отношения угрюмого типа и косящихся на него рыбаков немного смягчились, и они начали здороваться молчаливыми кивками. Но о разговорах не могло быть и речи. Впрочем, никто и не настаивал. Художник – что с него взять? Художники всегда не от мира сего.

Рассвет едва распростёр свои перламутровые объятия, но Габриэль уже успел совершить небольшую прогулку вдоль кромки тихо шелестящих волн. Некогда большой любитель понежиться в постели допоздна, переехав из Лондона на побережье, в Берчингтон-он-Си, он изменил этой привычке, и всегда вставал, лишь только начинала заниматься заря. Неслышно выскальзывал из дома и отправлялся к морю. Недолгое, призрачное уединение, к которому так стремилась его душа (благо никто ему больше не докучал, суя под нос скользких рыбин) – вот, что дарили Россетти такие ранние прогулки. Ведь в доме, снятом на тихом морском курорте чуть более года назад, остаться наедине с собой не было возможности.

Не одинок. Не позволили. Его не оставили, не дали погибнуть, окружив теплом и заботой, которых он нисколько не заслуживал.

Увы, его желанию уехать из Лондона сразу после казни не суждено было осуществиться. Связанный по рукам и ногам обязательствами перед патроном, он должен был сперва закончить работу. Но едва освободившись, вместо того, чтобы покинуть ставший ненавистным город – сорвался. Последующие несколько месяцев превратились для него в сплошной горячечный бред, в котором он со свойственной ему страстью уничтожал себя, пытаясь заглушить чувство вины и гнетущую душевную боль. Непрерывная череда сменяющих друг друга сомнительных способов забыться, безусловно, стала бы прямым путём к безумию или вовсе – к смерти, если бы не «братья», покровитель и верная Розалия, не на шутку обеспокоенные его состоянием. Ослабшего, с балансирующим на грани рассудком, они совместными усилиями отправили его в Берчингтон-он-Си – тихую курортную деревеньку на юге страны, в надежде, что вдали от несущего воспоминания города он, в конце концов, обретёт душевное спокойствие и поправит пошатнувшееся здоровье. Морской воздух, почти полное отсутствие дурных соблазнов и постоянная забота сделали своё дело – отравленное молодое тело сумело за год восстановиться, но душа излечиться не спешила…

Габриэль слегка нахмурился. Почему-то сегодня эти мысли не вызвали у него даже отголоска привычной печали и раздражения. Что изменилось после визита Маньяка, который по возвращению из Палестины решил навестить его, перед этим ненадолго заглянув в Лондон? Старый друг провёл в гостях неделю и отбыл накануне, и Данте мог с уверенностью сказать, что это была лучшая неделя за последние полтора года. Они много гуляли и ещё больше беседовали, со странной лёгкостью избегая мучительных тем. Итальянец словно окунулся в старые добрые времена, когда жизнь казалась прекрасной и беззаботной, а самым страшным душевным терзанием для него был отказ прекрасной рыжеволосой шляпницы позировать ему – не знающему отказа. Воодушевлённый путешествием Хант не умолкал ни на минуту, рассказывал о своих приключениях в далёкой стране, делился планами, советовался и иногда заглядывал в глаза с немым вопросом. Габриэль так и не ответил на него. Но… определённо, этим утром что-то изменилось.

Ноша в его руке дёрнулась, и он удивлённо моргнув, обнаружил, что держит обрывок рыбацкой сети, в котором бьётся крупная рыба. Мадонна… сегодня он не только поздоровался с одним из рыбаков привычным кивком головы, но обсудил с ним погоду и даже купил рыбу! Художник фыркнул и огляделся: старый рыбак, копошащийся в чёрной просмолённой лодочке, поднял голову.

– Благодарю вас, мистер Россетти. Надеюсь, эта красотка станет вам достойным ужином.

– Несомненно, – кивнул Габриэль, поражаясь самому себе. – Погожий день сегодня будет.

– Весна в разгаре, сэр, – улыбнулся старик и вернулся к своим делам.

– Да, в разгаре…

Данте бросил взгляд на далёкий горизонт в жемчужной дымке и ощутил, как притихшая было тоска вновь стремительно наполняет его. Кажется, рано он поверил в перемены. Тяжело вздохнув, он скептически посмотрел на свою неожиданную покупку и поплёлся домой.

Скрипнув низкой калиткой, Габриэль оставил рыбу в прохладной тени крыльца, покосился на зашторенные окна и прошёл в небольшой сад, огороженный от чужих глаз каменным забором. Он сразу прикипел сердцем к этому пятачку, не блещущему особыми ботаническими изысками: несколько старых, раскидистых яблонь, кусты сирени и камелии, и небольшая зелёная лужайка с островками трогательных незабудок, вторую весну подряд неизменно напоминающих ему…

– Твои глаза… – прошептал Россетти, сбросил сюртук на покрытую росой траву, со вздохом опустился на него и, прикрыв ресницы, припал щекой к тонкому молодому деревцу.

Он сам посадил его прошлой осенью, почти не веря в то, что оно приживётся. Но оно прижилось.

Деревце почти отцвело, покрыв землю хрупким узором из бледно-розовых лепестков. Нежных и лёгких, как первый невинный поцелуй. Грустная улыбка тронула губы итальянца и тут же исчезла, сменившись гримасой страдания. Проведя ладонью по молодой гладкой коре, он не сдержал тихого стона. Скоро лето и созревшие сочные ягоды станут ещё одним ярким напоминанием о прошлом.

Сердце нещадно заныло, оно не желало забывать…

– Завтрак на столе, Габриэль…

Художник вздрогнул и быстро прикрыл ладонью глаза, пытаясь незаметно стряхнуть дрожащие на ресницах слезы.

– Я думал, ты ещё спишь, – предательски дрогнувшим голосом произнёс он и досадливо поморщился, понимая, что скрыть скользнувшие по щёкам прозрачные капли не удалось. – Прости…

– Все в порядке, не надо извиняться…

Тёплая рука ласково провела по его лицу, нежные пальцы осторожно вытерли мокрые следы, а мягкие губы коснулись виска.

– Знаю, что не надо, – прошелестел он и смущённо посмотрел в понимающие глаза, – Но ты уже должна была устать от всего этого…

– Но я не устала. Если только совсем немножко, – улыбнулась Розалия и присела рядом, положив голову ему на плечо. – Габриэль, Маньяк прав: больше года прошло, ты должен перестать губить себя и подумать о будущем.

– Я губил себя в Лондоне, здесь всё не так.

Розалия грустно усмехнулась.

– Да, здесь ты не убиваешь себя, но тихо угасаешь. Я волнуюсь за тебя… все волнуются.

Габриэль благодарно сжал её пальцы.

– Я признаю, что после… – он болезненно поморщился, – после всего, что случилось, я наделал ещё кучу ошибок, и сожалею обо всем, – тихо произнёс он и, почувствовав, как напряглась Розалия, добавил: – Кроме одного.

Девушка едва слышно усмехнулась:

– Ты считаешь это ошибкой?

– Я не знаю… Нет… Для себя – нет, но… Я до сих пор не понимаю, как у тебя хватило мужества согласиться, ведь быть со мной – весьма сомнительное счастье.

Розалия ничего не ответила, но этого и не требовалось – он знал, что прав.

Едва Габриэль вновь начал соображать, выдернутый из опиумного дурмана, Джон Рёскин настойчиво напомнил ему о своём втором совете. Он безропотно принял его. Как ни сильна была боль, как ни противилось растерзанное сердце, Данте понимал – сплетен стало слишком много и они были слишком грязны, чтобы он мог позволить своему патрону и другу запятнать имя, спасая репутацию такого беспутного протеже как он.

Розалия оказалась единственным вариантом, который Россетти мог рассматривать – бывшая любовница и верная подруга, она понимала его как никто другой. Оба знали, что их брак станет лишь благочестивым прикрытием, которое, скорее всего, не осчастливит ни одного из них. Но он сделал предложение, а она согласилась, сознательно обрекая себя на жизнь с полусумасшедшим художником, сердце которого ей не принадлежало. Они обвенчались уже здесь, в маленькой темной церквушке, свидетелями стали Фрэд и Эффи.

«Прости, но я не смогу стать для тебя…» – начал он, когда они остались наедине, отправив немногочисленных гостей спать.

«Я знала, на что шла», – перебила она и грустно улыбнулась.

***

Габриэль нервно мерял шагами студию, ежеминутно поглядывая на часы. Райли убедил его не появляться в таверне раньше назначенного часа.

«Не стоит приходить заранее. Будет лучше, если тебя увидит как можно меньше народу, ну, а вас с Тимоти вместе – вообще никто. Явишься ровно к восьми и сразу пройдёшь в комнату – бережёного Бог бережёт, Габриэль. Встретить ни тебя, ни его я не смогу – буду занят. Но мальчишку, если придёт, проводят к тебе, не переживай». Россетти нехотя согласился.

Стрелки часов ползли мучительно медленно, но, в конце концов, механизм тихонько звякнул, возвещая о семи тридцати пополудни. Итальянец схватил пальто, нахлобучил шляпу и, распахнув дверь, тут же столкнулся с Розалией. Невольно скривившись, он в досаде закатил глаза – объяснения с подругой, разумеется, не входили в его планы.

– О, дорогая… рад тебя видеть, однако прости, мне некогда, – скороговоркой произнёс он и попытался проскочить мимо, но девушка решительно схватила его за руку и с неожиданной силой втолкнула обратно.

– Куда ты собрался?

– Какого дьявола?! – возмущённо сверкнул глазами Данте. – Меня ждут Маньяк и Фрэд!

Уперев руки в бока, Розалия недобро прищурилась.

– Не лги, Данте, – спокойно сказала она. – Я видела Маньяка, он и Фрэд ужинают сегодня у Миллеса, а вот ты – отказался, сказавшись больным, поэтому я и решила тебя проведать. Но, как вижу, ты вполне здоров. Так куда ты собрался?

Габриэль бросил взгляд на часы и нервно выдохнул.

– Я передумал. Мне стало тоскливо и я передумал… Прости, но я опаздываю.

Он попытался обойти подругу, но Розалия не думала сдаваться.

– Никуда ты не пойдёшь, пока не скажешь правду! Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не суметь прочесть в твоих глазах желание натворить глупостей!

– Это каких же?!

– Ты собираешься встретиться с Тимоти!

– Чушь! Я пообещал не подходить к его дому, и я сдержу обещание! – рявкнул Габриэль и попытался отодвинуть Розалию от двери. – Уйди с дороги! Чёрт тебя дери! Да что ты себе позволяешь?!

– Я твой друг и имею право! – размахнувшись, девушка влепила ему звонкую пощёчину. – Приди в себя, Данте! Вас предали, и ваши судьбы висят на волоске! Только твой волосок, оборвавшись, всего лишь вернёт тебя на землю, а вот Тимоти – сорвётся в пропасть! Ты этого хочешь?! Хочешь, чтобы он погиб?! Укроти хоть раз свой ужасный эгоизм! Отпусти его!

Прижав ладонь к пылающей щеке, Габриэль зарычал.

– Отпущу! Отпущу, чёрт бы вас всех подрал! – он оттолкнул Розалию и зажмурился, едва сдерживая слёзы. – Господи, отпущу, клянусь… но я должен попрощаться… ведь я люблю его! Пожалуйста, уйди с дороги! – отчаянно взмолился он.

– Нет, – девушка взяла в ладони его лицо. – Это не любовь, Габриэль. Это – страсть, а страсть губительна…

– Я люблю его… – упрямо повторил итальянец, позволяя горьким слезам просочиться сквозь сомкнутые ресницы, и обессиленно привалился к стене. – Будь проклят тот, чья мерзкая рука составила донос…

– Джимми… это сделал Джимми – бывший помощник мистера Тейлора.

– Откуда… – Данте вскинул на девушку ошарашенный взгляд, – Ах, да – связи…

Розалия вздохнула и пожала плечом.

– Мне попался очень болтливый полицейский. Габриэль… – она протянула руку, чтобы провести по спутанным кудрям и замерла, увидав всепоглощающий ужас, вдруг наполнивший раскосые глаза, – Габриэль?

– Мадонна… – художник смертельно побледнел, – я передал через него записку Тимоти… но ведь я не знал… Я не знал!

– Святая Дева Мария… Что в ней было? – девушка встряхнула его за плечи. – Постарайся вспомнить слово в слово, это важно!

Судорожно выдохнув, Габриэль пересказал содержание своего послания и со слабой надеждой посмотрел в серьёзные глаза.

– Думаешь, он своими пропитыми мозгами понял, о чём речь?

– Джимми не так глуп, как кажется… – хмуро ответила Розалия, – Этот мерзавец когда-то служил в полиции писарем, а сейчас он там на побегушках… ох, Габриэль, – она сокрушённо покачала головой и решительно направилась к выходу. – Оставайся дома и никуда не выходи. Я же отправлюсь в «Белый Лебедь». Надеюсь, ещё не поздно и я успею всех предупредить о возможной облаве…

– Тимоти! Надо задержать Тимоти! – вскинулся Данте и, глянув на часы, задохнулся от ужаса – стрелки, весь вечер мучительно ползущие, словно решили посмеяться над ним, незаметно скользнув к восьми. А его любовь всегда отличалась пунктуальностью. – О, боже… Что если он уже в таверне?!

– Мне хочется верить хотя бы в его благоразумие… но пусть даже ты прав, ничего страшного – тебя ведь там нет, – успокоила его девушка, но тут же мысленно содрогнулась: если полиция действительно устроит облаву и если Тимоти уже на месте, в комнате для свиданий, то…

«Его могут принять за „мальчика“, ожидающего клиента. Никто не станет разбираться, Тимоти арестуют вместе с остальными», – похолодев от этой мысли, Розалия всё же постаралась ободряюще улыбнуться.

Она вернулась примерно через полтора часа.

Габриэль все это время не находил себе места, мечась по студии, словно дикий зверь, заточенный в клетке. Почти впав в истерику от неизвестности, готовый поддаться панике, любезно подсовывающей богатому воображению страшные картинки, он несколько раз порывался броситься следом за Розалией, но в последний момент неимоверным усилием заставлял себя отступить от манящей двери, убеждаемый крошечными остатками трезвого рассудка – потерпеть.

Увидав подругу, Россетти ринулся ей навстречу и застыл, с ужасом глядя в бледное, испуганное лицо.

– Облава… – прошептала Розалия, дрожащими руками теребя платок, – там была облава. Нескольких человек арестовали. Тимоти…

Услыхав имя, у Данте подкосились ноги. Рухнув на колени и согнувшись, он вцепился в шевелюру, яростно кусая губы, чтобы подавить отчаянный вопль.

– Габриэль, посмотри на меня… – приказала Розалия. Задыхаясь, он поднял на неё глаза, – Тимоти опоздал, я столкнулась с ним у таверны. Приди он вовремя…

Розалия вплотную подошла к нему и пристально всмотрелась в искажённое страданием лицо. Данте невольно отшатнулся от её взгляда.

– Приди он вовремя, его бы тоже арестовали…

***

– Пускай с тобой мы не вдвоём,

Нас в мыслях не разъединить,

Хотя сердечной связи нить

Светлей и тоньше с каждым днём*… – беззвучно прошептал Россетти, ласково погладил тонкий ствол вишни и тяжело вздохнул. – Да, наверное, вы все правы, прошло полтора года и мне пора оправиться, но… – он горько усмехнулся.

– Воспоминания не оставляют тебя.

Это был не вопрос, а утверждение.

– Нет, не оставляют, – честно признался Габриэль. – Днём они преследуют меня в мыслях, а ночами во снах, где я вижу Ньюгетскую тюрьму, слышу грохот люка… и с ужасом думаю, что на эшафоте вместе с Райли мог оказаться Тимоти.

– Но, слава Богу, не оказался, – Розалия переплела с ним пальцы и вздохнула. – Мальчик в безопасности. Пора перестать изводить себя страшными и ненужными мыслями. А то, что случилось с Райли и его поклонником… Ты же теперь знаешь, что за таверной шпионили задолго до того рокового дня, рано или поздно всё бы раскрылось. Не кори себя в том, в чём твоей вины, по сути, нет. Это судьба…

– Для меня это слабое утешение, – упрямо возразил Данте, – ведь именно записка послужила поводом для облавы.

– Габриэль, пожалуйста…

– Прости, я знаю, как тебя угнетают подобные разговоры, – извинился итальянец, лёгким поцелуем коснувшись её руки, – Оставим их, они ничем не помогут и ничего не изменят.

Розалия благодарно сжала его пальцы.

– Завтрак на столе, – напомнила она, поцеловав его в щеку.

Габриэль кивнул.

– Да, сейчас пойдём, но… сперва ответь мне на один вопрос: тебе нравится здесь, в Берчингтон-он-Си?

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто ответь, прошу, и по возможности откровенно.

– Здесь хорошо и спокойно, но иногда я скучаю по Лондону, – опустив голову, призналась Розалия, – К тому же, соглашусь с Маньяком – подобное сонное болотце не для такого человека как ты.

– Тебе стало недоставать моего буйства? – добродушно усмехнулся Россетти.

– Мне недостаёт твоей жизни…

Данте тяжело вздохнул и закопошился в складках сюртука. Выудив письмо, привезённое Маньяком, он повертел его в руках. Хант ждал ответа на вопрос? Что ж… он принял решение.

– Жаль будет оставлять это чудесное местечко. Признаться, я только начал сходиться с местными. Даже рыбу сегодня купил, она на крыльце…

Девушка отпрянула от него, широко распахнув глаза, удивлённые явно не новостью о приобретении.

– Я видела. Ты…

– Да, – чуть улыбнулся итальянец, – я решил принять предложение Академии. – Он покачал головой и взъерошил кудри. – Но, по правде сказать, это самая настоящая авантюра. Мадонна, ну какой из меня учитель?!

– Самый лучший! – воскликнула Розалия и, счастливо рассмеявшись, обняла.

– Вишню жалко, – прошептал Габриэль, поглаживая темно-рыжие волосы.

– С ней все будет хорошо.

Они возвращались.

***

Выглянувшее из-за серых облаков солнце разогнало унылую дымку позднего утра, заиграло-заискрилось миллионами весёлых бликов на волнах Дуврского пролива.

Белокурый юноша, облокотившийся о борт пассажирского судна, с волнением всматривался в ясно проступившие на горизонте очертания белоснежных скал Дувра** – веками известной мореплавателям приметы благословенных берегов Англии. Наконец, он почти дома…

Юноша запустил руки в золотистые вихры, которыми с упоением играл свежий бриз, и судорожно вздохнул. С каждой волной, приближающей судно к берегу, в нем робким цветком распускалась похороненная ранее надежда, заставляя взволнованно колотиться его юное измученное тоской сердце. Он понимал, что не имеет права на эту надежду, но она не спрашивала его разрешения, один за другим раскрывая лепестки, наполняя призрачным сиянием воспоминаний, которые он полтора года старался стереть из своей памяти…

Полтора года вдали от дома, на чужом берегу, среди чужих людей, и лишь редкие весточки от дяди и Рёскина – любые другие связи были для него под запретом. И всё же, весь первый год, проведённый в стенах Сорбонны, он лелеял надежду, что однажды получит тайную весточку от дорогого сердцу человека. Но от Габриэля не было ни словечка, и с каждым днём надежда таяла, становясь всё призрачней. Конец учебного года немного воодушевил Тимоти – впереди его ждали каникулы и родная Англия. Но письмо Рёскина, в котором тот настоятельно рекомендовал ему остаться на лето во Франции, дабы продолжить совершенствование в языке, а заодно помочь в университетской библиотеке – оказалось новым потрясением, беспощадной рукой, окунувшей его в реальность. Тимоти прекрасно понял намёк – появляться дома ему запрещено, и дело тут вовсе не в совершенствовании языка. Он должен был безропотно принять веление судьбы, окончательно смириться с её несправедливостью и жестокостью. И он пытался, допоздна засиживаясь в библиотечных архивах, дыша сухой книжной пылью, переписывая, корректируя списки и думая, думая, думая… А потом начался новый учебный год.

Получив в начале апреля письмо от дяди, в котором тот сообщал, что с радостью ожидает дорогого племянника на каникулы, Тимоти не поверил своим глазам…

– Скоро прибываем.

Чуть вздрогнув, Тимоти обернулся.

– Да, сэр, уже совсем скоро, – улыбнулся он соседу по каюте, – Не могу дождаться, когда ступлю на родную землю.

Упитанный, добродушный и весьма общительный доктор, возвращающийся из Франции, где гостил у сестры, одобрительно крякнул и, встав рядом, дружески похлопал Тимоти по плечу. Он сразу проникся к скромному, учтивому, однозначно неглупому и – что уж отрицать – красивому юноше. Выяснив, что спутнику девятнадцать лет, он учится и работает в Париже, не только самостоятельно обеспечивая себя, но и помогая дяде – единственному родному человеку, доктор пришёл в совершеннейший восторг и страстно задался целью познакомить его со своей семьёй, живущей в Дувре, но Тимоти оказался вежливо непреклонен.

– Значит, сразу в Лондон? Может, мне все-таки удастся вас уговорить, молодой человек, заглянуть в гости?

– Благодарю вас, – склонил голову Тимоти, – но я, правда, вынужден отказаться. Дело в том, что я заранее отправил письмо дяде и, боюсь, моё промедление заставит его беспокоиться.

– Ах, как жаль, – вздохнул мужчина и хитро улыбнулся, – Однако чутьё мне подсказывает, что не только встреча с дядей так неудержимо влечёт вас в Лондон. Простите за любопытство старого невежу, но вашего возвращения наверняка ждёт некая молодая особа? – он добродушно подмигнул.

Щеки юноши вспыхнули.

– Я надеюсь на это, – опустив глаза, тихо признался он, – Но, вероятнее всего, мои надежды беспочвенны…

– Эх, молодость, молодость – очаровательная пора, м-да… Что ж, видимо, не судьба познакомить жену и дочку со столь милым юношей, но, – сосед по каюте поднял руки, – сдаюсь и больше не смею настаивать. Удачи вам.

Лондон встретил Тимоти по-летнему ярким солнцем. Умытые ночным дождём улицы сверкали и переливались в его лучах, дышали весенней свежестью, и даже невзрачные бедные закоулки, где солнечные зайчики играли в застоявшихся грязных лужах, выглядели веселее обычного. Город, полный дорогих воспоминаний. Место, где он встретил свою любовь и ощутил сладкое дыхание свободы; алтарь, на который он принес в жертву своё счастье…

Тимоти взволнованно вздохнул – он вернулся…

Комментарий к

* Пускай с тобой мы не вдвоём… – Данте Габриэль Россетти, “Бессонница”

** Дувр – портовый город, расположенный на восточном побережье Англии в графстве Кент. Город находится на берегу самого узкого участка Ла-Манша – пролива Па-де-Кале (Дуврского пролива)

Замечательный коллаж для этой главы от Виктории Морганы https://pp.userapi.com/c836729/v836729597/46302/SoiYa1lDsJs.jpg

========== Часть 18 ==========

«Две немоты, разъятые стеной,

Что общий голос обрести могли;

Глаза во тьме от милых глаз вдали,

Как звезды посреди глуши лесной;

Рука, разъединённая с рукой,

Сердца в огне, пылающие врозь;

Тела, которым слиться не пришлось,

Как берегам над бездною морской, —

Всё это мы…»*

По раннему времени паб был почти пуст, лишь несколько вполне приличного вида джентльменов, попивая лёгкое вино, вели негромкую беседу за столиком, некогда занимаемым исключительно Братством.

Тимоти с печалью и ревностью покосился в их сторону, пригубил светлого эля, который на радостях встречи щедро был разлит мистером Тейлором – племянник уже совсем взрослый, можно, – и незаметно вздохнув, повернулся к дяде.

– Что мы всё обо мне, да обо мне, – улыбнулся он. – Лучше расскажите, какие новости у вас – в письмах вы немногословны были.

– Уж не серчай, но не мастер я писать письма. Да и что рассказывать? – пожал могучими плечами мистер Тейлор. – Всё как обычно: те же посетители, тот же неугомонный Саймонс со своими драками да песнями. Разве что… помнишь Джимми?

Тимоти едва не поперхнулся элем. Отставив в сторону кружку, он прочистил горло и, осторожно взглянув на дядю, кивнул.

– Конечно, помню…

– Помер минувшей зимой: упился до беспамятства и замёрз в подворотне, аккурат возле дома, где квартировал, так-то… Хоть и дрянь был человечишка, а всё жалко – встретил свой конец, как собака какая, под забором.

– На всё воля Господа. Пусть упокоит его грешную душу, – опустив глаза, тихо произнёс юноша, не ощутив и толики сострадания к почившему мерзавцу. Ведь если бы не Джимми…

Тимоти подавил тяжёлый вздох. Кто знает, что было бы, не окажись они с Габриэлем жертвами доноса? Что бы случилось с их любовью – скрываемой от чужих глаз, грешной и запретной, любовью, малейшее проявление которой приравнивалось к преступлению и клеймилось позором? Смогли бы они пронести свою тайну через всю жизнь, стойко оберегая огонь этой любви, скрывая его от любого чужого взгляда, бесконечно притворяясь на людях добрыми друзьями, или расстались бы, утомлённые вечным напряжением и страхом, предпочтя угодное всем, но лишённое радости для них самих существование?

Он часто задавал себе эти вопросы одинокими долгими вечерами, когда сбегал от суеты в тишину университетской библиотеки и, покусывая перо, замирал в глубокой задумчивости над раскрытым фолиантом. К сожалению, ответы, которые рождались в белокурой голове, чаще всего были отнюдь не утешительными. Ещё большую печаль этим размышлениям придавала мысль, что, так или иначе, но жизнь под маской или горькое одиночество – единственный удел таких, как он. И тогда он начинал проклинать свою сущность, которую априори не могли изменить активные попытки приятелей-сокурсников познакомить его – тихого, далеко недурного собой, а потому на их взгляд весьма перспективного для амурных дел – с очередной юной французской прелестницей. Увы, все подобные знакомства заканчивались одинаково: прелестницы безутешно вздыхали, пленённые природным очарованием «белокурого ангела», и изводили его любовными посланиями; приятели недоумевали и беззлобно подшучивали: чем же ему не угодила очередная мадмуазель, а он в свою очередь оставался со всеми сдержанно учтивым, не более.

Тимоти вновь украдкой взглянул на компанию джентльменов, сидящих на месте им не принадлежащем, и нарочито безразличным тоном задал вопрос, который занимал его гораздо больше, нежели все новости вместе взятые:

– А что Братство? Кто-нибудь приходит?

– Приходят твои «братья», – усмехнулся мистер Тейлор. – Правда, всё реже вместе: этот, который моложе остальных… как же его имя?

– Миллес?

– Ага, он самый – женился и теперь редко составляет компанию своим друзьям. Да и мистер Хант долго отсутствовал – совершал паломничество по Святым землям. Вот уж не ожидал, что он окажется таким благочестивым человеком, но недавно вернулся и, разумеется – сразу сюда, – рассмеялся мужчина. – Ну а мистер Россетти уже год, как уехал из Лондона. Так что в последнее время заглядывал один журналист.

Тимоти медленно поднял взгляд на дядю.

– Габриэль уехал?.. Куда?

– Да вроде на курорт какой-то, здоровье поправить. Ох и дебоширил он, надо сказать. Примерно через месяц после твоего отъезда, он как с цепи сорвался: пил так, словно дна в нём не было, а потом ещё и… – мистер Тейлор крякнул, махнул рукой и, немного помолчав, добавил: – Словно помереть стремился, честное слово. Еле откачали, говорят. Хорошо, что ваши дороги разошлись, – подвёл он итог, – ведь, неровен час, он бы и тебя втянул в свои непристойные богемные игры и одному Богу известно, чем бы всё закончилось.

Губы Тимоти превратились в тонкую полоску. Глянув исподлобья на дядю, он покачал головой.

– Думаю, вы заблуждаетесь. Габриэль хороший человек, но, как у многих талантливых и известных личностей, у него всегда было полно недоброжелателей, распускающих грязные сплетни. А что касается его срыва… Возможно, в тот момент он сильно страдал, терзаемый… не знаю, несправедливой и жестокой критикой или… несчастной любовью. Да мало ли что могло случиться? Люди творческие обладают невероятно тонкой душевной организацией, и самого малого потрясения может оказаться достаточно, чтобы её растревожить, а то и вовсе – разрушить.

– Как всегда защищаешь его, – махнул рукой дядя.

– Защищаю, – согласился Тимоти. – Потому что, если бы не встреча с ним и не его участие в моей судьбе, я бы никогда не был представлен мистеру Рёскину и не получил бы тех блестящих возможностей, которыми вы теперь так гордитесь. Простите, если я слишком груб, но ведь это правда?

– Правда, – не стал спорить мистер Тейлор и поднялся. – Что ж, дорогой племянник, засиделся я с тобой, а дел невпроворот. Ты же отдыхай с дороги.