Текст книги "Приют Разбитых Сердец (СИ)"

Автор книги: Чёрный-чёрный Дом

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Я знал, чего она хочет, но я не мог, не хотел так с ней поступать.

– Ир, – сказал я, – это будет нечестно, по отношению к тебе нечестно.

– Ты кого-то любишь? Или нет… ты просто не любишь меня… Я понимаю, но я хочу, чтобы это был ты. Хочу всю оставшуюся мне жизнь вспоминать именно тебя.

– Ты ведь никакую херню не задумала? – грубо спросил я и почувствовал, как она дёрнулась.

Я слишком хорошо знал эту тьму, чтобы не разглядеть её в ней. Я взял её руку и сжал в своих.

– Пообещай мне, – начал я. Её рука дрожала и вся она дрожала от сотрясавшего её беззвучного плача. – Пообещай, что не будешь ни вешаться, ни топиться, ни вскрывать вены или травиться какой-нибудь гадостью, что не бросишься под машину и не спрыгнешь с моста, не попросишь меня тебя придушить и закопать на заднем дворе.

– Дурак, – сказала она, шмыгнув носом, – у вас нет заднего двора.

– Тебе повезло, – сказал я и протянул ей рулон туалетной бумаги, что на всякий случай держал на журнальном столике.

– Зачем это?

– Сопли подотри, – велел я.

– Фу, Васька, разве с девушкой так разговаривают?

– С девушкой, может, и нет, а с сопливой девчонкой запросто.

Она отвернулась и высморкалась. Поставила бумагу обратно.

Мы вновь лежали и смотрели друг на друга, она ещё периодически прерывисто вздыхала.

– Я жду, – сказал я.

– Ладно, обещаю.

– Что обещаешь?

– Мне что, всё перечислять?

– Разрешаю обобщить, – смилостивился я.

Она опять тяжело вздохнула.

– Обещаю… что… не убью себя.

Я видел, с каким трудом дались ей эти слова, будто я вытянул их из неё клещами. Будто вместо «не убью себя» она признавалась: «Я люблю тебя».

– Назад не отдам, – сказал я.

– Что не отдашь? – удивилась она.

«Взлелеянную тобой сладкую мечту о смерти», – подумал я, но вслух не сказал.

Я смотрел на неё и наконец-то видел, как в её лице проступает кто-то живой, кто-то, кому я был готов отдать себя, кто-то любящий.

Мы разделись, я сел между её разведённых коленей, провёл руками по бёдрам, коснулся живота. Такая нежная и тонкая кожа. Вся она такая тёплая и живая.

– Тебе будет больно?

– Нет, я уже всё сделала сама. Я ведь давно это планировала и не хотела чувствовать с тобой боль.

– Презерватив?

– Нет, хочу, чтобы всё было по-настоящему.

– Не боишься?

– Нет, это было бы слишком большим счастьем для меня, а жизнь меня не жалует.

– Ты хочешь от меня ребёнка?

– Я мечтала об этом.

Я наклонился и, задрожав, поцеловал её.

– Ты чего? – спросила она, почувствовав на своих щеках мои слёзы.

Но я не ответил, я изо всех сил стискивал зубы, чтобы не зареветь в голос. И что на меня нашло?

Стараясь действовать как можно аккуратнее, я попытался войти в неё, но в первый раз, да ещё и в темноте, у меня не получилось – я тыкался, но, видимо, не туда, и соскальзывал, тогда она взяла и направила меня. Я оказался внутри. Облегчённо вздохнул и понял, что это приятно, фантастически приятно. Не хуже, чем… Нет! Не хочу думать о нём. Только не сейчас!

Сначала мы двигались медленно и осторожно, а потом разгорячились, ускоряя темп, увеличивая амплитуду. Она выгибалась мне навстречу, будто предлагая не сдерживаться, и я отпустил себя. Лёг на неё, и Ира обняла меня, прижимая, открываясь и приглашая входить как можно резче и глубже. Было приятно чувствовать её пышущее жаром, вспотевшее, как и у меня, тело, горячее дыхание и поцелуи на шее. Ощутив, что близок к завершению, я прижал ладони к её макушке, поцеловал в губы, и меня накрыло испепеляющей, освобождающей волной острого, прошибающего насквозь наслаждения.

Я лежал на ней, тяжело дыша, и думал, что совсем задавил её; попытался подняться, но она не отпустила меня.

– Лежи, так приятно ощущать твою тяжесть и тебя внутри, подожди ещё чуть-чуть, дай насладиться, дай запомнить. Побудь со мной…

И мы лежали, обняв друг друга, пока я не успокоился и сам собой не выскользнул из неё, тогда она меня отпустила и выпорхнула из-под одеяла.

– Уходишь? – удивился я.

– Да, иначе, если я тебя сейчас обниму и останусь, то уже не отцеплюсь по доброй воле, и в итоге ты меня возненавидишь. А так у нас будет счастье доброго и радостного воспоминания. Спасибо тебе, – сказала она, наклонилась, чмокнула меня в нос и, не удержавшись, в губы.

– И тебе, – сказал я, погладил и отпустил её руку.

Она ушла. Я думал, что ещё долго буду лежать и размышлять обо всём случившемся, но вместо этого тут же уснул.

Проснулся я в отличном настроении и расположении духа, выпрыгнул из кровати, потянулся всем телом, надел шорты и пошёл ставить чайник.

На столе стопкой лежали книги, что я брал к Игорю, когда болел, наивно полагая, что буду их там читать.

Дожидаясь, пока закипит вода, я открыл верхнюю книгу – «Кладбище домашних животных» Стивена Кинга.

«Луис Крид, потерявший отца в возрасте трёх лет и никогда не видевший деда, никак не думал найти отца в зрелые годы, но такое случилось… Хотя он называл этого человека своим другом, как и должно быть, наверное, если находишь отца так поздно…»

Чайник закипел, я закрыл книгу и положил её обратно, на «Осознанные сновидения» К. Кастанеды.

Заварив по пакетику чёрного чая, я подождал ещё немного и заглянул в мамину спальню: Иры не было, исчезла, как сон. Глядя на пустую заправленную кровать, мне стало грустно, а следом чудовищно, беспросветно тоскливо. Словно всё будущее лишилось смысла и света. Не чувствуя пола под ногами, я вернулся в кухню, сел на стул, упёрся руками в колени, вновь вспомнил Игоря, Илью, и вместо готовых сорваться рыданий что-то страшное шевельнулось в груди. Но имел ли я право судить его после сегодняшней ночи? Но тому, что шевельнулось во мне, было наплевать, имею я право или нет, ведь кто-то посмел посягнуть на его собственность, кто-то посмел лгать ему и действовать у него за спиной. Я физически ощутил, как потемнел и отяжелел мой взгляд, а затем двуликий зверь злобы и ненависти пожрал меня полностью и оскалился, растягивая в жестокой ухмылке губы. Я встал и вышел из дома.

Погружённый во мрак своей души, я не сразу заметил, что у дома Ирины стоят полицейская машина и скорая – заметил, лишь поравнявшись с ними. Сердце ёкнуло и заколотилось. Я подошёл к соседке, пенсионерке бабе Вале, наблюдавшей от калитки за происходящим.

– Баб Валь, здравствуйте, не знаете, что там случилось?

– Ох, Вась, такая беда…

– Что-то с Иринкой?

Она закивала, вытирая платком глаза.

– Что?!

– Снасильничал он её и задушил.

– Кто?

– Отец. Мать, видимо, застала и пырнула его ножом, а потом и сама в сарае повесилась. Горе-то какое… И это в день-то рождения. Бедная Иринка всю жизнь из-за них страдала, так и умерла… Вась, ты чего побледнел, будто призрака увидал?

В ушах у меня гудело, трясущейся рукой я достал из кармана телефон. Одно непрочтённое СМС – от Ирины: «У меня сегодня ДР, можно прийти к тебе?»

Неужели всё, что у нас с ней было вчера, мне только приснилось?

Вокруг по-прежнему ярко и весело светило солнце, но в сердце моём стояла беспросветная тьма и безысходность да мечущийся в бешенстве зверь: «Он предал тебя! Предал!»

Я отошёл на несколько шагов и набрал номер Игоря.

Игорь

Не знаю, как Вася обо всём узнал, видимо, догадался, понял по нашему поведению.

Он позвонил, сказал, что едет на дачу рвать черешню, и пригласил поехать с ним.

Мы искупались в реке, нарвали и натрескались черешни, ещё поплавали. Он всё время был каким-то отстранённым, погружённым в себя, будто о чём-то напряжённо думал.

Я улыбался, заглядывая в его холодное и, не побоюсь этого слова, величественное лицо, но он не замечал меня. Зачем тогда было звать? Отвечал односложно, а потом вообще замолчал. Повисла гнетущая тишина. Мне стало не по себе.

Мы собрались ехать назад и зашли в дом, чтобы переодеться. Впервые я не хотел смотреть на него и, отойдя, снял мокрые плавки. За спиной щёлкнул, закрываясь, замок. Я обернулся. Он вытащил ключ, положил в карман шорт, а их повесил на спинку стула. Развернулся ко мне и, глядя в глаза, сказал:

– Я всё про вас знаю.

От его мертвящего тона у меня похолодело в груди. Я не знал, что ответить и делать, а он, не отрывая взора, медленно снял и отбросил в сторону плавки. У него почти полностью стоял. Он двинулся ко мне. Хотел взять за руку, но я оттолкнул его. Он зарычал, схватил и повалил меня на пол, больно прижал коленом, но я всё равно вывернулся и, перекатившись на спину, ударил его в грудь ногой. Он оскалился и со всего маху дал мне пощёчину – одну, вторую. В ухе и голове зазвенело, а из разбитой губы потекла кровь. На несколько секунд я будто отключился, а он тем временем был полностью готов. Задрал мне ноги, раскрывая, разламывая меня, как устрицу, пристраиваясь сочащейся от возбуждения головкой, чтобы насильно войти, а затем поднял глаза и встретился со мной взглядом.

Я же, глядя на него, словно потерял себя и всякую волю к жизни и сопротивлению. Вася – друг всей моей жизни, мой внутренний стержень, моя опора и суть – исчез. В обрушившейся тишине небытия я отрешённо ощутил, как наполнились слезами глаза…

Вася

Я уже был готов насадить его, как букашку, проткнуть насквозь и вырваться с другой стороны, чтобы он узнал, испытал мою боль, мою ненависть, слёзы отчаяния и ярость, что обрушу я не на себя, как обычно, а на кого-то другого – на него. Пусть ощутит невыносимую, жгучую, иссушающую боль моего сердца, моего чёрного безысходного одиночества, страдания и неспособность поделиться им хоть с кем-то, найти облегчение и выход из тюрьмы самого себя. Жрать и жрать, уничтожая, свою душу в беспросветной ненависти, в беспроглядной тоске по любви к себе самому. Будь всё проклято! И этот мир, и его создатель, если эта тварь ещё жива, и я вместе с ними!

Я поднял взгляд, чтобы последний раз посмотреть в глаза моей единственной любви, что собирался растерзать, уничтожить навсегда, чтобы больше никогда не страдать и тайно не надеяться, лелея глупые мечты о счастье, которого даже толком и вообразить не мог. Я увидел его глаза, уже сейчас полные не столько страха, сколько невыразимой боли потери, обречённой пустоты и безнадёжной тоски. Голубые озера слёз… И тогда…

Я отпустил его ноги. Я не сказал: «Прости». Какой смысл? Всё было кончено. Я отвернулся от него к двери и сел, обхватив колени, вжавшись в них лбом. Я даже не плакал – мёртвые не плачут. Я был пустым, сгнившим изнутри и высохшим деревом. И только ветер завывал в моих голых ветвях.

Мама, ты можешь гордиться мной, я не превратился в отца, не изнасиловал Игоря, как изнасиловал тебя отец. Я бился с ним до последнего, я отстоял своё право быть отличным от него, но я пал в этой войне. Во мне и от меня ничего не осталось. Мёртвая выгоревшая пустошь и ветер… Прости меня, мама, за всё…

Игорь

Я поднялся. Он сидел ко мне спиной, неподвижный, как камень. И, как мне показалось, такой же холодный, бесконечно несчастный и одинокий. Я придвинулся к нему, продел руки под мышки и прижал ладони к его груди, к сердцу. Вдохнул, вбирая в себя весь мир, что ощущал, всю свою жизнь, все радости и невзгоды, все светлые и добрые воспоминания, счастье, что собирал по крупицам, и отдал ему, отдал всего себя, без остатка, без ожидания, без надежды. И сказал то, что всегда жило во мне, сколько я себя помнил, слова, что я так мечтал, но боялся никогда от него не услышать и потому не говорил сам…

Вася

Он прижал ладони к моей груди, и я почувствовал, как моё всё ещё бьющееся сердце наполняется теплотой и жизнью. И одновременно с ним я сказал то, что так давно хотел и мечтал сказать, но держал в себе и шептал лишь во тьме одиночества и боли, пока не умер, чтобы ожить в его руках…

– Я люблю тебя…

На стуле у двери зазвенел мой телефон. Я не хотел его брать, но он продолжал названивать.

– Ответь, – сказал Игорь, размыкая объятия.

«Не отпускай меня!» – хотел крикнуть я, чувствуя, как неотвратимо надвигается тьма мира, и взял трубку.

– Да?

– Василий Шестаков?

– Да.

– Кем вам приходится Шестакова Марина Васильевна?

– М-мамой, – заикаясь от волнения, сказал я, с трудом сообразив о ком идёт речь.

– Ваша мама и её директор попали сегодня в аварию, к сожалению, спасти их не удалось. Примите наши глу…

Я выронил трубку и дёрнул дверь. Она была заперта. Я взял шорты и с трудом извлёк из кармана ключ, он будто нарочно цеплялся за ткань.

– Что случилось? – спросил Игорь.

Я выскочил на улицу, закрыл, запер на ключ дверь и, не разбирая дороги, пошёл к обрыву над рекой.

Прости, мама, это уже выше моих сил…

Саморазрушение во тьме огня.

Мой дьявольски радостный спрут,

Пожирающий миры моей души,

И, сколько его ни корми,

Он голоден, и вечный испуг

Бежать заставляет его

От себя самого.

Это тебе, мой демон и бог,

Пою я вечности гимн,

И, как бы я ни был любим,

Ты требуешь быть одним.

И нет ни ритма, ни рифм,

Тебе они не нужны,

Лишь жизнь моя у вершин,

Над миром твоей пустоты.

И, как бы ты ни был жесток,

Я не оставлю тебя,

Ведь кто бы ещё мне помог,

Когда я убил себя?

Когда день и ночь как одно,

Когда тьма проникает в жизнь

И, что бы ты ни создал,

Пропитано тленом и злом,

Я ненавижу себя

За то, что принять не смог

Искусного мастера слов,

Плетущего лжи венок.

Я не могу так быть!

Я не хочу ничего,

Но как же я, сука, люблю,

Что создал мой дьявольский бог!

Я честен хочу быть с любым,

Но мир не примет меня,

И только распяв себя,

Смогу отпустить тебя…

Игорь

Я бросился за Васей, но он замкнул дверь. Я заметался по дому, ища выход, но его не было. Форточки в окнах были маленькими даже для меня. Тогда я взял стул, выбил окно, вынул стёкла и вылез. Побежал к реке.

Обнажённый, лицом вниз, он покачивался на волнах у последнего столбика мостика. Я спустился по лестнице, подбежал к нему и с трудом затащил на мостик ещё тёплое тело. Начал делать искусственное дыхание, как видел в фильмах, но ничего не менялось – он оставался таким же мёртвым, неподвижным.

Я разрыдался, обнял его, целуя лицо. Отпустил. Встал.

Где-то в бане валялась старая батина бритва со съёмным лезвием.

Вася, если ты слышишь меня, не уходи, я сейчас, я быстро…

Вдоль, вдоль, вдоль,

Словно новый отрезок пути.

Вдоль, вдоль, вдоль,

Располосовав свою плоть.

Вдоль, вдоль, вдоль,

По дорогам и магистралям

Из крови людей,

Что живут во мне.

Вдоль, вдоль, вдоль,

В безысходность и небо.

Вдоль, вдоль, вдоль,

Ухожу от себя, по венам…

Вдоль…

====== 9. Норман Бейтс ======

В заветный день

Мне снился дом в огнях,

Немой вопрос,

Застывший на губах.

Я выпил свет,

Как горечь детских слёз.

И твой ответ

Был искренен и прост.

Чего мне ждать

У северных ворот?

Зачем бежать

От неземных высот?

Твой сон впитал

Всю боль моей души.

И я не знал,

К чему теперь идти.

– Твой мир так тих,

Так одинока высь.

– Мой друг, не плачь.

Я буду ждать. Проснись!

«Приют разбитых сердец», – гласила неоновая вывеска под мигающим сердцем, которое сначала было целым, затем по нему пробегала молния трещины, и оно раскалывалось на две половинки, а через секунду вновь становилось целым, и так по кругу, бесконечно.

Он пропустил фуру и перешёл дорогу, оставив за спиной тёмную стену соснового леса и ветер, гуляющий в высоких кронах. Миновал стоянку и ряд бежевых дверей в номера. Впереди светилась стеклянная стена кафе и одновременно регистратура мотеля. К стеклу изнутри большими буквами (каждая на отдельном листе) было прикреплено «МЫ ОТКРЫЛИСЬ» и по три разноцветных шарика с каждой стороны.

Оставаясь в относительной тени, он заглянул внутрь. Слева полукругом барная стойка, за ней широкое окно и дверь на кухню, справа стол регистрации с рекламными брошюрами, а вдоль прозрачной стены большой кожаный диван. В глубине зала в свете беззвучно работающего телевизора белели пустые столики кафе. На экране кадры интервью с недовольными голливудскими звёздами сменялись трансляцией кричащих людей с плакатами в руках.

За столом регистратуры скучал белобрысый старшеклассник примерно одного с ним возраста. Он разгадывал кроссворд, поминутно заглядывая в телефон. То ли искал ответы, то ли с кем-то переписывался.

Он поддёрнул сползшую с плеча сумку, шагнул из тени и потянул на себя ручку двери. Мелодично звякнул колокольчик. Парень поднял глаза и глянул на посетителя.

– Добрый вечер!

– Привет! У вас есть свободный номер?

– Да. Девиз нашего мотеля – для хорошего человека свободный номер всегда найдётся! Ты хороший человек?

Гость слегка улыбнулся.

– Я надеюсь.

– Ты один?

– Нет, я с мамой. – Он махнул в сторону дороги. – Она меня высадила, а сама заправиться поехала.

– Я номер на тебя запишу.

Он открыл ноутбук и щёлкнул мышкой, запуская программу.

– Хорошо.

– Как тебя зовут?

– Норман. Норман Бейтс.*

– Надолго к нам, Норман?

Норман вновь нервно улыбнулся и подтянул сумку.

– На ночь или на две, – он пожал плечами, – как мама с делами управится.

– Тогда на день, а потом продлим, если понадобится.

– Паспорт с собой?

– Только права.

– Пойдут, давай.

Норман нырнул во внутренний карман куртки, достал и протянул права.

– Ты здесь один?

– Да. Родители в город за покупками уехали. Мы же только открылись, ещё столько всего привезти надо. А меня за главного оставили.

– А другие постояльцы?

– Ты у нас первый.

– Аниме увлекаешься? – спросил Норман, указывая на бейджик с именем Каору.

Парень немного смутился.

– Это я так – косплею, на самом деле меня Игорем зовут.

– Если хочешь, буду звать тебя Каору.

Игорь улыбнулся.

– Хорошо.

– А у вас еда какая-нибудь есть?

– Да, кстати, я как раз хотел яблочный пирог испечь! Могу поделиться.

– Отлично! Помощь нужна? Я люблю готовить.

– Яйца разбивать умеешь? А то у меня вечно скорлупа в них попадает.

– Легко, только сумку бы поставить и куртку снять.

– Пойдём, я покажу номер. – Он открыл ящик стола и достал ключ.

Они вышли в ночную прохладу. Мимо, осветив пространство дальним светом, прогрохотал лесовоз, повеяло запахом смолы и хвои.

– Там дальше развилка? – спросил Норман.

– Да, кольцо. Одна дорога в город и объездная вокруг.

Пройдя две двери, они остановились у третьей. Игорь её открыл, включил свет и пригласил Нормана внутрь.

– Располагайся. Если что-то понадобится, сразу говори. Я пойду пока печку включу и яблоки почищу.

Норман окинул взглядом двуспальный номер. Стандартный комплект дешёвой, но новой мебели, телевизор, дверь в санузел. Всё в тёплых бежевых тонах, не иначе как под цвет входной двери. Он зашёл в туалет, помыл и вытер руки. Снял и повесил в шкаф куртку, в него же поставил сумку. Присел, расстегнул молнию. Моток крепкой верёвки, широкий скотч, большой кухонный нож.

– Вот, ты-то мне и нужен, – произнёс Норман и поднялся, держа нож в руке. Погасил свет и вышел.

– Ничего себе у тебя инструмент! – сказал Игорь, указывая на нож.

– Мамин любимый, – улыбнулся Норман.

– Яблоки я почистил, можно яйца бить, ты для этого нож принёс?

– Ага. У тебя фартук найдётся, чтобы случайно не запачкаться? А то мама ругаться будет.

– Так, где-то были.

Он заглянул в один ящик стола, в другой, потом открыл узкий шкафчик в углу у плиты.

– А, вот они. – И достал два белых кружевных фартука.

Отдал один Норману, а другой надел сам.

– Завяжешь? – спросил он и повернулся к Норману спиной.

Тот посмотрел на сверкнувший нож и, положив его на стол, стал завязывать пояс.

– Не туго?

– Ещё чуть-чуть натяни.

– Так?

– Да, в самый раз. Тебе завязать?

– Нет, сам справлюсь.

Норман подпоясался, глянул на Игоря, на себя. Ухмылка перекосила его лицо.

– Извини, но мы похожи на каких-то блядских горничных, хотя тебе идёт.

– Даже не знаю, воспринимать это как комплимент или начинать бить тревогу.

Всё ещё ухмыляясь, Норман взял яйцо и, ловко расколов на две половинки, вылил содержимое в миску.

– Круто!

– Хочешь, научу?

– Конечно!

– Вот, – он протянул нож, – держи легко, как смычок, но плотно, целься посередине, бей!

Нож прошёл через яйцо насквозь и рассёк указательный палец.

– А-у! – взвыл Игорь и выронил яйцо в миску. – Чёрт!

– Извини, забыл предупредить, что нож очень острый, – сказал Норман.

Он взял Игоря за руку и припал губами к порезу, высасывая кровь и зализывая ранку. Поднял глаза на Игоря. Тот ошарашенно смотрел на него.

– Я Васе всегда так делала.

– Что?

– Ничего. Ха-ха-ха-ха-ха! Ты только посмотри, – он указывал в миску, где несколько капель крови попало на желток, – прямо как кровавый глаз. А знаешь, если добавить немного вишен, пирог будет ещё вкуснее. У вас есть замороженная вишня?

– Где-то была, – выдавил Игорь.

– Заклей пластырем, а то точно заляпаешься. А фартучки такие красивые. – Он провёл руками по фартуку, разглаживая его.

Игорь достал аптечку, нашёл пластырь и прилепил.

– Так, иди сюда. Ты ж яйца мыл?

– К-конечно, – начав отчего-то заикаться, произнёс Игорь.

– Я скорлупки все выбрал. Сейчас третье будем бить, вместе, – сказал Норман и подмигнул.

В одной руке Игорь держал яйцо, в другой нож. Норман, прижавшись, обнимал Игоря сзади, накрыв его руки своими.

– Какой приятный у тебя парфюм, такой свежий, – прошептал на ухо Норман. – Да не сжимай ты так яйцо, а то раздавишь, ты ж свои так не сжимаешь. – Он хихикнул. – Так, заносим, – нож приподнялся, – и бьём.

Нож вошёл ровно до середины. Игорь раскрыл яйцо и вылил содержимое в чашку.

– Ура, получилось! А как же моя кровь? – вспомнил он, глянув на окровавленный желток.

– А что кровь? Мы же от неё не умрём. Почувствуй себя каннибалом!

Норман вновь жизнерадостно рассмеялся.

– Иди мажь маслом противень, раскладывай яблоки и немного вишен не забудь, но чуть-чуть, а то сырой будет. А я пока тесто взобью.

Игорь заливал яблоки тестом, а Норман, высунув кончик языка и наклонившись поближе, внимательно наблюдал за процессом.

– Всё, ставь в духовку.

Они помыли и убрали посуду.

– Чай, кофе?

– Кофе.

– Я тоже, – сказал Игорь и включил кофеварку.

Они сняли фартуки и плюхнулись на мягкий кожаный диван у регистрации.

– Весело было, – сказал Норман, шлёпнул Игоря по бедру и так и остался сидеть, не убрав руки.

Игорь покосился на руку, на Нормана. Тот что-то беззаботно разглядывал на потолке. Чуть-чуть подождав, он накрыл его руку своей. Сердце у него забилось быстрее, а в Нормане ничего не изменилось. Тогда он сдвинул его руку внутрь и ближе к паху. Поднял взгляд и вздрогнул. Норман смотрел на него немигающим взглядом.

– Чувствуешь? Уже пирогом пахнет!

– Д-да, – вымолвил Игорь, покрываясь потом.

– Это от духовки тепло идёт, раздевайся, – сказал Норман и стал расстёгивать рубашку.

Игорь последовал его примеру. И вот они уже сидели голые по пояс.

– А кто тебя научил яблочный пирог делать?

– Мама. – Лицо Игоря погрустнело. – Она его всегда раньше делала.

– А сейчас?

– Она умерла. В начале лета. Мы только начали строить мотель, как её лесовоз сбил. Она пыталась спасти нашего Мурзика, когда тот на дорогу выбежал. Мы их вместе похоронили.

– Извини, – сказал Норман, и его рука вновь накрыла бедро Игоря. – Я тебя понимаю.

Он придвинулся и обнял Игоря за плечи, а тот положил уже свою руку на его бедро, скользнул выше. И когда рука достигла места назначения, повернул голову и поцеловал Нормана в губы. Оторвался.

– Знаешь, – сказал Норман, – мама может очень-очень сильно разозлиться, если мы ей ни одного кусочка не оставим.

*

– Божественный аромат, – сказал Норман, склонившись над только что вынутым из духовки пирогом, и вонзил в него нож. – Тащи тарелки.

Довольные, они уплетали пирог, запивали его кофе и болтали.

– С вишнями и правда вкуснее – кислинка, аромат.

– Ага. Ты в какой класс ходишь?

– Слава Богу, ни в какой. В этом году десятый закончил, но в одиннадцатый не собираюсь. Отец не настаивает. Я ему здесь нужен.

– Не любишь школу?

– А за что её любить, одни уроды, задолбали!

– В этом мы схожи. Так вы с отцом вдвоём хозяйничаете?

– Нет, он недавно себе новую подружку завёл. Инной зовут.

– И как она тебе?

Игорь пожал плечами.

– Почти привык, а поначалу не принимал, огрызался и считал отца предателем.

– Как я тебя понимаю! Блин, что-то мамы долго нет, я волнуюсь.

– Позвони.

– Да я телефон в машине забыл.

– Возьми мой.

– Я номера не помню, мы недавно поменяли.

– Я думаю, она бы сама позвонила, если бы что-то случилось. Скорее всего, на ближней заправке бензина не оказалось, и она на другой конец города поехала.

– Видимо, так, – кивнул Норман. – Я, пожалуй, пойду. Помоюсь и буду укладываться.

– Хорошо. Понадоблюсь – я рядом, во втором номере, а отец с Инной в первом.

– Спокойной ночи, Каору.

– Спокойной ночи, до завтра!

Норман ушёл. Игорь помыл посуду, выключил на кухне свет и вышел. Подошёл к телевизору. «Суперакция! Два живых сна по цене одного!» – сияла и искрилась надпись, а за ней радостные дети скакали по кровати и подкидывали подушки.

«Совсем офигели, скоро воздухом начнут торговать!» – думал Игорь, закрывая кафе и опуская рольставни. Окинул взглядом пустую стоянку, посмотрел на сияющие звёзды. Среди них, мигая, двигалась искорка самолёта. Игорь представил ряды кресел и людей, вглядывающихся в темноту за иллюминаторами, вздохнул и пошёл к себе.

Разделся, лёг поверх одеяла. Спать не хотелось. Из-за стены доносился шум воды. Игорь представил нагого Нормана. Как тот стоит под душем, а струи воды бьют в лицо, стекают по груди, животу, ниже, ниже. Он провёл рукой по своему животу, нырнул под резинку трусов, спустил, а затем снял совсем, чтобы не мешали. Пока он снимал трусы, Норман выключил воду и теперь с кем-то разговаривал. Игорь прислушался, но слышно было плохо, а другого человека – вообще не слышно. Казалось, что Норман разговаривает по телефону, но ведь он сказал, что забыл его в машине, а на стоянке по-прежнему было пусто.

Тут он услышал, как хлопнула соседняя дверь, потом открылась и закрылась его. Кто-то вошёл в номер, а он даже не успел ничем прикрыться, только подтянул и скрестил ноги.

– Норман?

– Да, Норман рассказал, как ты о нём позаботился, угостил пирогом, был с ним ласков. И пока Норман спит, я пришла тебя отблагодарить.

Шепча всё это, она подошла и села на кровать. Накрыла ладонями его колени, развела в стороны и склонилась между ними.

Не дожидаясь команды, Игорь сам убрал скрещённые руки и почувствовал себя абсолютно беззащитным, но с радостью и покорностью отдался чужой воле.

Мягкие влажные губы обхватили его головку, потянули вверх, а язык облизал, скользя по кругу. Игорь задрожал и подал таз вверх. Губы пустили его дальше, глубже, потом назад, язык сделал очередной круг, и вновь вглубь.

Он прогнулся, её руки нырнули под поясницу, приподняли, стали направлять, задавая ритм.

Он ощутил, как подкатывает наслаждение, напрягся, желая отсрочить неизбежное, чтобы продлить это несказанное удовольствие. И она, будто уловив его желание, отпустила член, а затем задрала его ноги, прижимая бёдра к животу.

Язык прошёлся по шву промежности, заскользил вокруг другого центра наслаждения, нырнул в него, раскрывая. И, когда ему это удалось, его заменил большой палец, а остальные массировали крестец. Затем она достала его член и вновь обхватила губами, но лишь сжимала, двигаясь в другом месте.

И вот он вновь приблизился к сияющей бездне и готов был упасть в неё, полностью растворяясь. Но она вновь остановилась, отводя его от края.

Выпрямила ноги, провела руками по трепещущему телу и села сверху.

– У тебя есть презерватив? – прошептала она.

– Только на кассе.

– Ладно, пойдём другим путём. Ты ведь не против?

Нет, он был не против, он изнемогал от желания проникнуть в неё через любое отверстие. И она направила его, указала дорогу. Он только и успел, что войти, сделать пару шагов, и ослепительный взрыв расщепил его тело на атомы, разметав по бескрайней вселенной.

– Держи, – сказала она, возвращая его из блаженного небытия и помещая что-то в ладонь.

– Что это?

– Мухобойка. Бей, исхлестай мою грудь.

Чувствуя, что у него сейчас окончательно съедет крыша, он ударил её раз, другой и, с удивлением ощутив, что вновь крепнет в ней, задвигался.

– Бей, сильнее, как хочешь, как мечтал избить Инну, отомстить за мать!

Игорь услышал, как кто-то воет, и только спустя какое-то время понял, что воет он сам и бьёт, или бьют его, потому что в груди было невыносимо больно. Боль рвалась изнутри, разрывая когтями сердце и мышцы, прогрызая грудину, и наконец вырвалась, вырвалась отовсюду, покинула пустой кокон и улетела, расправив чёрные сияющие крылья. Только пустота осталась в Игоре, пустота, тишина и покой.

Комментарий к 9. Норман Бейтс *Для тех, кто не смотрел сериал “Мотель Бейтса”, поясняю. У Нормана раздвоение личности. Второй личностью является его мертвая мать, из которой он сделал чучело. Он не знает, что она мертвая, и общается с ней, как с живой. Периодически она полностью берёт его тело под свой контроль, этого времени Норман не помнит.

====== 10. Ирвин ======

Он проснулся от невыносимо острой слепящей боли в животе и закричал. Раскалёнными щипцами она выдернула его в явь.

– Как ты мог?! – закричал вслед за ним Норман, вытаскивая из его живота нож. – Как ты мог сделать с ней такое?! Изнасиловал, избил! А ведь я поверил тебе, твоей доброте, а ты! Ты предал меня, как мой отец!

И он вонзил нож ему в грудь. Игорь задёргался, силясь втянуть воздух, закашлялся, изо рта полетели брызги крови.

– Что ты наделал? Что ты наделал? – вопрошал Норман, кружась по номеру, натыкаясь на предметы и раскачиваясь взад-вперёд. – А-а-а-а! – закричал он, хватая себя за волосы. – Почему? Почему?!

– Я думал, – прошептал Игорь.

– Что?

Норман подлетел к нему и склонился к окровавленным губам.

– Я думал, что это ты, что ты просто… просто так играешь. Я ведь чувствовал твоё тело.

Из глаз Нормана покатились слёзы. Он вытащил и отбросил нож. Обнял Игоря. Его сотрясали беззвучные рыдания.

– Ты мне понравился, – выдохнул Игорь, – прости меня… я рад… рад, что это был ты…

Игорь умер.

Норман свесил его тело с кровати, подставил ведро и перерезал горло. Залез на кровать, приподнял за ноги и держал сколько мог, чтобы стекла кровь. Затем вскрыл живот и выпотрошил. Сходил в свой номер, нашёл в сумке толстую нитку с иголкой, пару больших мусорных пакетов и вернулся. Сложил внутренности в пакет и завязал, чтобы не воняли. Ведро накрыл крышкой и поставил в шкаф.

Аккуратными стежками зашил пустой живот. Склонился к лицу, погладил по голове, щекам, поцеловал.

– Теперь надо вырезать глаза и извлечь мозг.

– Нет, мозг трогать не надо.

– Мама?

– Нет, ты ведь теперь знаешь, что, кроме тебя, здесь никого нет.

– Знаю, – прошептал Норман и ощутил, как тяжко заныло сердце, коснулся иссечённой груди. – Знаю.

– Тогда привыкай к одиночеству.

– Нет. Нет! Да, мозг трогать нельзя, иначе как он будет со мной говорить? Зачем мне безмозглый Каору, безмозглый друг?

Но некому было ответить.

– Ты полежи здесь до утра, а я пойду посплю, голова невыносимо раскалывается. Я вернусь утром, обязательно вернусь, и мы поболтаем. Спи, родной Каору, спи, милый друг, спи…