Текст книги "Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Bergman

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Эвелин, сердце сжавшееся от тревоги и ожидания, села на тяжёлое кресло у камина. Огненные языки играли на стенах, и каждая тень казалась живой.

Мораг вынула из-под мантии старинный кубок, из серебра с потемневшими от времени гравировками, и наполнила его тёмно-зелёным настоем из трав. Пахло горечью, пряностью и чем-то старым, почти запретным.

– Выпей, – сказала Мораг, протягивая кубок. – Это не просто напиток, девочка. Он откроет вам дверь к памяти, к тому, что скрыто под слоем вашего сознания. Не бойтесь того, что найдете.

Эвелин взяла кубок. Жидкость обожгла язык и горло, но в то же мгновение ей показалось, что весь замок, вся память замка и её собственное тело будто затаились, слушая её дыхание.

Мораг присела рядом, и её взгляд был острым, почти пугающе проницательным:

– Чувствуешь это, да? – шепнула она, так близко, что дыхание её пахло сухими листьями и лесной сыростью. – Однако…, тебе больше лет и на много. Ты сильная, выносливая.Твоя душа слилась с её, и это дар, и испытание. Ты ведь видела сны, там … откуда ты пришла?

– Да, сны были, всегда перед чем-то значимым, особенным.

– Всё так, всё так.

– Ты их все вспомнишь, понимание придет, когда найдешь триединый амулет своего рода. В нём сила, знание и… судьба. И пока ты не найдешь его, твоя память будет неполной. Я вижу, что он рядом, рядом с тобой, но ты его не видишь.

Эвелин глубоко вдохнула. Сердце колотилось, кровь заиграла в жилах: страх и трепет смешались с решимостью.

– Я найду его, – сказала она твёрдо. – И я пойму, кто я… и зачем пришла сюда.

Мораг кивнула, и её взгляд был холодным и проницательным:

– Тогда начнётся ваше испытание, леди Эвелин. И помните: сила и знание приходят вместе с ответственностью. Ваш путь только начинается.

Эвелин осталась одна, кубок в руке ещё тёплый, а в сердце – одновременно страх и решимость, ощущение, что теперь её путь – не только путь хозяйки, матери, женщины, но и путь судьбы.

Она так и уснула в кресле у камина. И снился ей сон…

Глава седьмая: Сон Эвелин (там, где началась нить).

987 год.

Деревня боярина Волкова встретила их настороженно, почти враждебно – как встречают призраков, о которых лучше бы не вспоминать. Было серое утро, то самое время, когда ночь ещё не отпустила землю, а день не решился вступить в свои права. Туман стелился по улице, цепляясь за изгороди и крыши изб, дым из труб поднимался неровно, тревожно.

Четверо шли по дороге медленно. Трое мужчин и одна девушка. Грязные, измождённые, будто вынутые из самой смерти. Их шаги были тяжёлыми, и всё же уверенными – они шли не как беглецы, а как те, кто имеет право вернуться.

Первым заметил их пастух.

Он прищурился, вгляделся – и резко перекрестился.

– Господи… – прошептал он. – Да это ж… да не может быть…

Старуха у колодца обернулась, глянула и выронила ведро. Вода разлилась по земле, но она не заметила.

– Волков… – выдохнула она. – Степан Волков…

– Ты с ума сошла, – отозвался кто-то из-за плетня. – Его ж убили. Сам брат его сказал.

– Брат? – хрипло спросила другая женщина, выходя из избы. – Младший, Андрей? Он же клялся. Крест целовал.

– Говорил, тело видел… – пробормотал мужик, снимая шапку. – Говорил, варяги порешили. Мы ж по нём тризну справили.

Степан остановился. Эти слова ударили сильнее, чем рана в боку.

– Видел тело?.. – глухо повторил он.

Эдвард шагнул рядом.

– Предательство редко останавливается на одном, – тихо сказал он. – Даже после смерти.

– Это он, – вдруг крикнул кто-то из молодых. – Это боярин! Гляньте – походка, рост… глаза!

Люди начали сходиться, медленно, полукругом, будто боялись подойти ближе. Кто-то плакал, кто-то пятился, кто-то тянулся рукой – и тут же отдёргивал её, словно от огня.

– Если ты Степан… – громко сказала женщина средних лет, выходя вперёд. – Скажи: как звали твою мать?

– Ульяна, – ответил он без колебаний. – Умерла на Покров, когда мне было двенадцать.

Толпа зашумела.

– А коня твоего первого? – спросил старик.

– Бурый. Утоп в половодье, – ответил Степан и вдруг сорвался: – Да что ж вы?! Живой я! Домой вернулся!

Словно плотину прорвало.

– Живой…

– Господи милостивый…

– Значит, не сгубили…

Кто-то заплакал навзрыд. Кто-то упал на колени.

Они двинулись к терему – все разом, будто боялись, что если остановятся, видение исчезнет.

Терем боярина стоял, как и прежде, – высокий, крепкий, сложенный из тёмных сосновых брёвен. Подклет с узкими оконцами, над ним – горница, украшенная резьбой: солнца, птицы, звери, сплетённые в вечный круг. Крутая крыша из тёса, конёк – резной, в виде конской головы. Широкое крыльцо, отполированное десятками лет, помнило шаги хозяина. Внутри терема воздух был тяжёлым от дыма печей и запаха трав, мебели, дерева. Длинные столы, лавки, сундуки с тканями и медным посудом, на стенах – шкуры животных и обереги рода. Горница освещалась узкими оконцами, а в уголках стояли полки с керамикой и книгами в переплётах, пахнущих временем и пылью.

Дверь распахнулась.

На крыльцо вышла Марфа.

Она не сразу поняла. Сначала просто посмотрела – и замерла. Потом шагнула вперёд, словно не веря глазам.

– Нет… – прошептала она. – Нет, это не может быть…

Степан поднял голову.

– Марфа.

Её крик был таким, что у людей перехватило дыхание.

– Живой! – закричала она. – Степан живой!

Она сбежала вниз, спотыкаясь, прижалась к нему, рыдая, била кулаками в грудь – от боли, от счастья, от всего разом.

– Мне сказали, что ты мёртв! – сквозь слёзы. – Андрей сказал… брат твой… клялся, что видел тебя убитым!

Степан побледнел.

– Он солгал, – тихо сказал он. – Или хотел, чтобы я был мёртв.

Марфа вдруг побелела ещё сильнее. Рука легла на живот.

– Стёп… – выдохнула она. – Ой… больно…

Она согнулась, застонала, и крик уже был другим – первобытным, женским.

– Роды! – вскрикнула толпа. – Воды отходят!

– В избу её, скорее!

Марфа схватила его за руку с такой силой, что пальцы побелели.

– Не уходи… – прошептала она. – Не сейчас…

– Я здесь, – сказал он твёрдо. – Я никуда не денусь.

В доме всё завертелось в торопливой суете. Женщины помогали Марфе, поддерживая её во время родов. Они занялись очисткой пола, простыней, пеленок. Родила Марфа быстро: девочка хоть и немного недоношенная, но крепкая и голосистая, цепко держалась за жизнь. Степан, глядя на дочь, едва сдерживал радость.

– Макар, – обратился он к одному из своих спутников, – помоги мне.

Макар поднял младенца кверху и с улыбкой сказал:

– Дочь – солнышко наше ясное, нарекаю Ириной, боярышнею Ириной Волковой.

Марфа ослабела, но с облегчением выдохнула – с ней всё было хорошо. Спутников разместили в комнатах терема, Мойра мылась отдельно, о ней заботились женщины, баня для возвращенцев – Степана, Эдварда и остальных – была приготовлена, трапеза накрыта, и к вечеру они позволили себе сон.

На следующее утро, когда первые солнечные лучи проникли сквозь узкие оконца терема, Степан, Марфа, Эдвард и Мойра собрались в большой горнице.

– Надо рассказать вам о плене, – начал Степан, голос сдержанный, но твёрдый. – Два дня мы были в драккаре после захвата нашей ладьи, а на третий нас затолкали в сарай, где мы встретили Эдварда. Мойру купили утром того дня, когда мы сбежали.

– Это был предательский план, – добавил Эдвард, – кто-то выдал нам путь, знал всё заранее. Цель – сломать нас, лишить дома, семьи, надежды.

Степан кивнул:

– Предательство было вокруг нас. Нас продали. Но мы выстояли. И теперь мы вместе.

Мойра тихо добавила:

– Я не простая девушка из Альбы. Я единственная дочь лорда Мак Гилле-Бригте, правителя Гэллоуэя.

Эдвард посмотрел на неё твёрдо:

– Я дам слово, что доставлю её домой к отцу, как только доберёмся до моих владений.

Степан обратился к Марфе, лёгкое напряжение оставалось в голосе:

– Мы вернулись, живы, хотя каждый из нас испытал страх и предательство. Но мы снова вместе.

‍

– Эдвард, – сказал Степан, присаживаясь у стола, – если бы не ты… Я бы утонул. Ты вынес меня из воды, когда силы меня покидали. Без тебя я был бы мёртв.

Эдвард кивнул молча, взгляд его был тяжёлый от воспоминаний.

– Мы все были на волоске, – продолжал Степан. – И я обязан помнить об этом. Каждый день.

В это время в горницу вошел волхв – высокий, худощавый, с глазами, будто светящимися в сером утреннем свете. Его длинные седые волосы струились по плечам, одежда из тёмной ткани мягко колыхалась на ветру. Он остановился перед теремом и заговорил:

– Я видел путь трёх судеб. Путь Степана, путь Эдварда, путь Мойры переплелись, как нити в ковре судьбы. И они должны быть соединены.

– Соединены? – переспросил Эдвард. – Как?

– Символы родов ваших – ключ к силе и защите. Вам нужно изготовить амулет, который объединит вашу силу и даст опору потомкам. Степану – волк с глазами из зелёного павлиньего камня, Эдварду – орёл с расправленными крыльями, глаза из лазоревого яхонта, Мойре – мудрая змея, из желтого тумпаза.

– И что нам с этим делать? – спросил Степан, напряжённо сжимая кулаки.

– Беречь, – ответил волхв. – Если кому из потомков понадобится помощь, обладатель амулета имеет право и обязан подать руку. Никому не отказывать.

Вечером, когда огонь почти догорел в камине, Степан и Эдвард остались вдвоём. Их разговор медленно перешёл от опасностей побега к детям, к будущему, к обетам, которые теперь связывали их семьи.

– Мой сын, Ричард, – сказал Эдварда тихо, – будет знать, что он обязан хранить честь и силу рода.

– А моя дочь, Ирина, – добавил Стеапан, – должна быть сильной и умной, готовой к испытаниям, которые ей предстоят.

Степан взглядом скользнул к Марфе, стоявшей рядом с Мойрой, заботливо обтирающую дочь. Марфа была редкой красавицей: стройная, с плавными изгибами тела, тёмные волосы мягко спадали на плечи, а глаза сияли тёплым светом радости и облегчения. Каждое её движение – лёгкое наклонение, осторожное прикосновение к ребёнку – отзывалось в нём странным притяжением.

Он ощущал, как его сердце то сжимается, то словно расправляется от её присутствия. Едва уловимая искра желания поднимается вместе с нежностью и благодарностью, и Степан понимает: он хочет быть рядом с ней, защищать и оберегать, не позволяя себе нарушить границы уважения. Но взгляд, который он случайно встречает в её сторону, говорит о том же – обоих манит это невысказанное притяжение, скрытое под вуалью заботы и усталости после родов.

– Тогда… – сказал Степан с едва заметной улыбкой, – давай обручим их. Чтобы они были связаны не только судьбой, но и честью.

– Согласен, – кивнул Эдвард. – Пусть их союз будет началом нового пути, без предательства и с верой в себя.

Сын Степана – Ричард, и дочь Эдварда – Ирина, были обручены при свете ламп и мерцании огня. Их руки сомкнулись, глаза встретились, и в доме прозвучало ощущение единства, силы и надежды.

Ветер тихо шевелил деревья за окнами терема, туман медленно рассеивался, а судьба трёх семей – Степана, Эдварда и Мойры – уже начала новый виток, переплетённый символами, обетами и обещаниями, которые должны были сохраняться из поколения в поколение.

Наконец наступил момент, когда Эдвард и Мойра были готовы отправляться в путь. Амулеты, изготовленные златокузнецом из серебра, сияли на их шее, переливаясь зелёным, лазоревым и жёлтым камнем. Символы родов, волк, орёл и мудрая змея, теперь охраняли их судьбу и связывали между собой и будущими поколениями.

– Мы должны двигаться пока день свеж, – сказал Эдвард, проверяя путь на карте. – Дружинники Степана будут сопровождать нас до ближайшей деревни, а дальше… дальше нас встретит отряд хорошего друга и собрата Степана, они проведут нас через земли Тевтонов почти до Лотарингии. Там уже мои люди позаботятся о том, чтобы мы достигли моего дома в безопасности.

Степан кивнул, гордясь решимостью друга и осторожно осознавая, что каждая миля пути – это ещё одна проверка их верности и смелости.

– Берегите себя, – тихо сказал он, – и помните: если что-то угрожает вашей дороге, амулеты помогут вам, а наши руки придут на помощь потомкам, как обет.

Мойра, слегка напрягая плечи, взглянула на Степана с благодарностью и лёгким волнением.

– Я никогда не забуду твою заботу, – сказала она. – И слова, которые ты сказал о судьбах наших семей… я буду хранить их в сердце.

Эдвард положил руку на плечо Мойры, сжимая её пальцы:

– Мы выстоим. И мы доберёмся до дома.

Дружинники Степана аккуратно проводили их к границе деревни, заботливо помогая переносить сумки и припасы. Степан, Марфа и маленький Богдан стояли на крыльце терема, провожая друзей, и каждый шаг вперед казался одновременно лёгким и опасным.

– Смотрите за собой, – крикнул Степан, когда первые силуэты Эдварда и Мойры растворялись на дороге. – Дружинники будут рядом, пока дорога не станет безопасной.

В этот момент Марфа, осторожно коснулась плеча мужа, чуть прижимаясь к нему:

– Они справятся, Стёп… Я знаю.

– Да, – сказал Степан, и взгляд его, полный силы, гордости и едва заметного притяжения к Марфе, задержался на ней на мгновение дольше, чем позволяли приличия. – Но сердце моё всё равно с ними.

На дороге Эдвард и Мойра шли медленно, проверяя амулеты, чувствуя связь с домом Степана, с его семьей. Ветер шевелил траву на обочинах, и солнце осторожно поднималось над горизонтом, словно благословляя путь.

Степан и Марфа провожали их взглядом до тех пор, пока фигурки друзей не слились с горизонтом, зная, что впереди опасности, но и надежда, и обещания, данные волхвом, будут их охранять.

Глава 8 : Сундучок лорда Ричарда.

Рассвет только начинал размыкать тьму, когда Эвелин очнулась.

Сон отпустил её не сразу – словно нехотя, оставляя после себя густое ощущение тяжести и странной ясности одновременно. Она сидела в кресле у камина, укрытая пледом, и несколько мгновений просто смотрела перед собой, не понимая, где находится. Огонь давно погас, в зале стоял предутренний холод, а серый свет, робко пробиравшийся сквозь узкие окна, ложился на стены призрачными полосами.

Она медленно вдохнула и выдохнула. Эвелин нахмурилась. Она не помнила, как решила остаться здесь на ночь. Не помнила, чтобы сознательно отказалась от опочивальни. И всё же тело не возражало – ни ломоты, ни прежней слабости. Напротив, в движениях появилась осторожная уверенность, словно сон что-то в ней поправил, выровнял.

– Я… не дошла до опочивальни ,  – тихо сказала она сама себе, удивляясь этому простому факту. – я в кабинете…, боже, полцарства за кофе и нормальный туалет… Впрочем, мечтать не вредно.

Она поднялась, на миг опираясь рукой о подлокотник кресла, и сделала шаг к окну. Хотелось увидеть утро – проверить, действительно ли мир снаружи всё ещё существует, не растворился ли вместе с ночными тревогами и шёпотом Мораг.

Но она не дошла. Взгляд зацепился за полку над камином.

Там, в полутени, стоял сундучок.

Небольшой, добротно сделанный, с металлическими уголками и замком без излишней вычурности – вещь не показная, но весомая. Эвелин замерла, и вместе с этим движением в памяти всплыло ясное, почти упрямое осознание.

– Отец… – выдохнула она.

И тут же вспомнила: она так и не открыла его. Всё откладывала – дела, горячка, дети, замок, бесконечные заботы. А между тем, если отец прислал что-то сюда, в Альбу, значит, это было важно. Не жест вежливости. Не пустой дар.

Она вздохнула и вдруг усмехнулась – устало, почти насмешливо.

—Ну да,– подумала она.– В книгах всё иначе.

А в реальности…

– Скоро месяц, как я здесь, – подумала Эвелин. – А я только познаю реальность бытия. Ну да…в книгах всё куда проще. В книгах героини сразу всё успевают. С утра – реформы, к обеду – порядок в замке, к вечеру – восхищённые взгляды и любовь до дрожи в коленях. Они легко меняют мир, легко меняются сами, легко становятся центром вселенной. А у меня ощущение, будто я всё время бегу… и всё равно опаздываю.

– Как я могла забыть – выдохнула она.

Это был не просто подарок. Джеймс Корвид не присылал пустяков. Если он счёл нужным отправить сундучок – значит, в нём было что-то важное. Что-то, предназначенное именно для неё. Не для леди Маккены, не для хозяйки замка, а для дочери.

Эвелин медленно вдохнула, провела ладонью по лицу, будто стирая с него остатки усталости, и вдруг – совершенно неожиданно для себя – тихо усмехнулась.

Она окинула взглядом кабинет: грубый камень стен, стол, заваленный записями, следы непрерывной работы последних недель.

Её взгляд снова вернулся к сундучку.

– Сундучок… – произнесла она почти с вызовом и сделала шаг вперёд. – Я иду к тебе.

В этом простом движении было больше, чем любопытство. Было чувство, что именно отсюда – не с великих реформ и не с громких решений – начинается следующий узел её пути. Ответы, подсказки или новые вопросы.

Рассвет тем временем креп, свет становился яснее, и тени в кабинете медленно отступали.

Эвелин протянула руку к замку.

Замок поддался не сразу: пришлось нажать сильнее, провернуть скобу до конца. Металл скрипнул – негромко, но с упрямством, словно не желал расставаться с тайной.

Крышка открылась.

Внутри не было ни безделушек, ни показной роскоши. Всё лежало аккуратно, строго, по-хозяйски. Три мешочка, сверток, завернутый в мягкую кожу и два свитка. Один свиток был на вид старее.

–  Это от дедушки наверное  – решила Эвелин и развернула более новый свиток. Эвелин узнала почерк отца сразу.

«Дочери моей возлюбленной, Эвелин.

Пишу тебе и сердце моё тяжело от разлуки, но таков путь, уготованный тебе судьбой и союзами людей. С этим письмом передаю тебе ларец – тот самый, что хранился в нашем доме. Не я был его хозяином.

Отец мой вручил его мне, наказав: «Придёт восемнадцатая весна Эвелин, тогда ларец станет ей щитом». Сегодня этот день настал.

То, что ты найдёшь в этом сундучке, – часть приданого, часть долга и часть защиты. Я не имею права писать больше – не время и не место.

Береги это. И помни: ты не одна, даже если тебе кажется иначе.

Да хранит тебя Господь и древние узы,

да будет твой путь безопасен,

а судьба – милостива.

Отец твой, Джеймс Корвид,

рыцарь старых клятв и любящий тебя.»

Эвелин медленно выдохнула. Письмо было сдержанным,– но под этой сухостью чувствовалась тревога. Отец знал. Не всё, но достаточно, чтобы понять: ей будет трудно.

Она отложила свиток и взяла второй.

Этот пергамент был тяжелее – не по весу, а по ощущению. Когда она развернула его, пальцы на миг дрогнули.

Почерк был иной. Широкий, уверенный, с нажимом – так писал Ричард Корвид. Её дед. Тот самый, что забрал её к себе, растил, оберегал и любил до самой своей смерти.

Эвелин читала медленно, почти вслух, потому что каждое слово отзывалось чем-то глубоким и давним.

«Внучке моей, Эвелин,

крови моей и продолжению памяти.

Если ты читаешь сии строки, значит, пришёл час, когда тайны рода более не должны молчать. Я пишу тебе не как воин и не как хранитель клятв, но как дед, что держал тебя на руках и молился, чтобы судьба была к тебе мягче, чем была к нам.

С этим письмом я передаю тебе дневник твоей бабушки – Ирины. В нём её рука, её мысли и её сердце. Не всё в нём легко читать, но всё – правда. Она писала его не для мира, а для той, что однажды станет достаточно сильной, чтобы понять, каково быть женщиной между долгом и выбором.

Также ты найдёшь три мешочка.

В первом – украшения твоей бабушки, ещё девичьи, привезённые ею из дома своего, с Руси. Височные кольца, гривны и колты, рясны и мониста из золота, украшенные жемчугом и яхонтом. В них она шла под венец, оставляя родную землю и имя, но не память о себе. Это не просто украшения – это знак её пути и её мужества. Храни их не ради блеска, но ради силы, что в них вложена.

Во втором мешочке – двести серебряных пенни. Это состояние, собранное не ради богатства, но ради твоей свободы. Я хочу, чтобы ты знала: ты никогда не обязана склонять голову лишь потому, что у тебя нет своих средств. Эти деньги – твой щит и твой выбор. Пользуйся ими разумно и не давай никому отнять у тебя право быть независимой.

В третьем мешочке – триединый амулет. Он связывает три клятвы, три рода и три судьбы. Носи его скрыто и показывай лишь тогда, когда нужда будет истинной.

Ты должна знать, Эвелин: на Руси есть род бояр Волковых, кровь древняя и слово крепкое. И есть род клана Мак Гилле-Бригте – правители Гэллоуэя, чьи имена помнят море и камни. Если судьба станет против тебя, и ты обратишься к ним, показав амулет, тебе не откажут. Так было обещано задолго до твоего рождения.

Но запомни и это, внучка моя: помощь не бывает односторонней. С той минуты, как ты примешь поддержку одного из этих родов, ты сама станешь частью уз. Если Волков или Мак Гилле-Бригте придёт к тебе с просьбой – ты обязана будешь помочь, чем можешь и когда сможешь. Так держится мир – не силой мечей, но верностью слову.

Я не знаю, какой будет твоя жизнь дальше. Но я знаю, что ты не одна. За твоей спиной – память женщины, что прошла дальний путь, и клятвы мужчин, что не забывают своих.

Пусть разум твой будет ясен,

сердце – твёрдо,

а шаги – свободны.

Твой дед, Ричард Корвид,

хранитель рода и любящий тебя»

Когда она дочитала, в кабинете стояла тишина – плотная, почти торжественная.

Эвелин медленно закрыла свиток и положила руку поверх дневника.

– Спасибо… – сказала она негромко, не зная, кому именно – деду, бабушке или судьбе.

Теперь она знала точно: этот сундучок был не просто подарком.

Это была забота, протянутая через годы.

И опора, о которой она даже не смела мечтать.

Эвелин привела себя в порядок без суеты и без лишней заботы о внешнем – так собираются не ради отражения, а ради дела. Холодная вода сняла остатки сна, простая причёска удержала волосы, а мысли, тяжёлые и плотные, выстроились в привычный порядок. Украшений она не надела: не время было для блеска.

Она направилась к своим детям. Завтракать она решила вместе с ними, в малой тёплой зале, где не было холодного величия и эха шагов, а только живой огонь, низкий стол и запах утренней каши. Детей усадили в высокие деревянные кресла; они ещё не умели есть аккуратно и больше размазывали еду по пальцам и щёкам, чем доносили до рта, но в этом было столько жизни, что Эвелин невольно улыбнулась.

– Потише, – сказала она мягко, помогая одному из них удержать ложку. – Мир никуда не денется, если вы дадите ему минуту.

Каша была тёплой, молочная, слегка подслащённая; хлеб – свежий, с хрустящей корочкой. Эвелин сама следила, чтобы еда не была горячей, вытирала маленькие ладони, ловила неуверенные взгляды и лепет – ещё без слов, но уже с характером. В такие минуты замок казался почти мирным, будто камень и башни могли забыть, что созданы для войны.

Но тишина не удержалась.

Со двора донёсся шум – тяжёлый, ломаный, не похожий на обычную утреннюю возню. Скрип колёс резанул слух, за ним – грубые окрики и глухое ржание лошадей, в котором не было радости возвращения. Этот звук был знакомым – и всегда недобрым.

Эвелин насторожилась и поднялась. Подойдя к окну, она не сразу увидела всё – сначала лишь движение, тени, пыль. Во двор въезжали воины клана, те самые, что ушли в набег под началом Роба. Их было меньше, чем уходило, и держались они в седле не как победители, а как люди, которые возвращаются с тяжёлой ношей.

Она искала Роба взглядом – и не находила.

И тогда увидела телегу.

Простую, грубую, без всякого убранства. На ней лежали люди. Трое – недвижимо, с перевязанными ранами, лица их были серыми, будто выточенными из пепла. Четвёртый – Роб. Он был жив, но дыхание его едва угадывалось, а одежда пропиталась тёмной, уже подсохшей кровью.

Эвелин не вскрикнула. Не отшатнулась.

Она лишь медленно положила ладонь на подоконник, будто принимая вес увиденного.

За её спиной раздался тихий лепет – один из близнецов, не понимая причины напряжения, потянулся к ней ручонкой.

Эвелин обернулась. Лицо её было спокойным, собранным – таким, какое бывает у женщины, уже решившей, что страху здесь не место.

– Всё хорошо, – сказала она ровно, больше себе, чем детям. – Сидите спокойно.

« Что же случилось?.. » – мелькнуло у Эвелин, пока она ещё стояла у окна, но мысль тут же оборвалась. Сейчас было не до догадок. Одно она понимала ясно: хорошо, что Мораг ещё в замке. Очень хорошо. Без её ведовского умения и крепкой руки сейчас не обойтись.

Эвелин быстро отошла от окна и направилась вниз, в большой зал. Шла она не торопясь, но с той собранностью, которая передаётся окружающим лучше любого крика.

– Слушайте меня внимательно, – сказала она, остановившись у подножия лестницы, когда вокруг уже собрались люди. – Лорда Роба – в его покои. Осторожно, не трясите. Немедленно позовите Мораг. Скажите – срочно.

Один из мужчин кивнул и бросился исполнять.

– Остальных раненых разместить в гостевых комнатах, – продолжала Эвелин. – Чистые простыни, тёплую воду, огонь в очагах. Сара, ты со мной.

Сара уже была рядом, бледная, но собранная.

– Да, миледи.

– Мэг! – окликнула Эвелин кухарку. – Грей воду. Много. И приготовь всё, что у нас есть для ран: чистые тряпки, соль, уксус, мёд. Всё неси наверх.

– Сейчас, миледи, – отозвалась Мэг, уже закатывая рукава.

Роба уложили на широкую постель. Он был без сознания, лицо его осунулось, губы пересохли. Повязка на боку почернела от крови.

– Дышит, – сказал кто-то неуверенно.

– Значит, жив, – ответила Эвелин спокойно. – А раз жив – будем бороться.

Дверь тихо отворилась, и в комнату вошла Мораг.

Она двигалась почти бесшумно, как тень. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять серьёзность положения.

– Плохо, – сказала она негромко. – Но не безнадёжно. Оставьте нас.

– Я останусь, – твёрдо сказала Эвелин. – И Сара тоже. И Мэг – если понадобится.

Мораг посмотрела на неё долгим взглядом, словно взвешивая, затем кивнула.

– Хорошо. Тогда слушайте и делайте всё, как скажу.

Она склонилась над Робом, осторожно разрезала пропитанную кровью одежду, обнажив рану.

– Глубокая, – пробормотала она. – Лезвие вошло сбоку… если бы на палец ниже – он бы уже не дышал.

Сара шумно втянула воздух.

– Тихо, девочка, – бросила Мораг, не оборачиваясь. – Страх здесь лишний.

Она достала небольшой флакон и, не медля, щедро полила рану тёмной, резко пахнущей настойкой. Роб застонал и дёрнулся.

– Держите его, – приказала Мораг.

Эвелин и Сара удержали его плечи. Эвелин чувствовала, как напряжено тело воина, как судорожно он ловит воздух.

– Живучий, – заметила Мораг с одобрением. – Это хорошо.

Она быстро, уверенно зашила рану, словно делала это не в первый раз и не в сотый. Затем наложила густую мазь и плотную повязку.

– Теперь слушайте, девочки, – сказала она, выпрямляясь. – Раз в день – менять повязку и мазь. Семь дней. Отвар – вот эти травы, – она протянула свёрток. – Полкружки утром и полкружки вечером. Ни больше, ни меньше.

– Мы всё сделаем, – ответила Эвелин. – Слово даю.

– Знаю, – коротко сказала Мораг. – Иначе бы не осталась.

Она ещё раз взглянула на Роба.

– Если жар не усилится и кровь не пойдёт – жить будет. Слаб будет долго, но выкарабкается.

– А остальные? – спросила Эвелин.

– Пойду к ним сейчас же, – ответила Мораг, уже направляясь к двери. – Там легче, но без внимания нельзя.

Она остановилась на пороге, обернулась:

– Сегодня замок держится на тебе, леди. И ты справляешься.

Эвелин молча кивнула.

Когда Мораг ушла, Эвелин подошла к постели Роба, поправила покрывало и тихо сказала, словно он мог услышать:

– Ты вернулся. Значит, ещё не всё сказал этому миру.

Эвелин уже собиралась идти к леди Фионе. Мысль о ней не отпускала: старая леди шла на поправку, горячка отступила, но каждое движение всё ещё отдавалось болью, и вставать с постели ей было тяжко. Эвелин знала – леди Фиона ждёт вестей. Особенно о Робе. Надо сказать ей, что он жив, что рана тяжёлая, но опасность миновала, что сын дышит и будет жить.

Она уже повернулась к двери, когда за её спиной раздался хриплый, едва различимый голос:

– Э… велин…

Эвелин резко обернулась.

Роб открыл глаза. Взгляд был мутным, но осмысленным. Он попытался шевельнуться и тут же застонал.

– Тише, – она быстро подошла к постели и положила ладонь ему на плечо. – Не двигайся. Рана серьёзная.

– Ты… – он сглотнул, дыхание сбилось. – Ты здесь…

– Здесь, – твёрдо сказала Эвелин. – И ты жив. Мораг уже всё сделала. Ты выберешься, слышишь?

Он слабо усмехнулся – больше глазами, чем губами.

– Значит… не зря дотянул, – прошептал он. Потом взгляд его стал напряжённым. – Мне… нужно сказать тебе. Пока могу.

– Не торопись, – сказала Эвелин мягче, но не отступая. – У тебя будет время.

Роб с усилием покачал головой.

– Нет. Сейчас. Это важно.

Он сделал паузу, собирая силы, и заговорил тише, так, словно каждое слово отдавалось болью.

– Набег… пошёл не так. Не из-за викингов. Не из-за погоды.

Эвелин насторожилась.

– Что ты хочешь сказать?

– Нас ждали, – прошептал Роб. – Не везде… но в одном месте точно. Засада была слишком ровной. Слишком вовремя.

Эвелин медленно выпрямилась.

– Ты уверен?

– Да, – выдохнул он. – Кто-то сказал… куда мы пойдём. И когда. Это не случайность.

Он посмотрел на неё пристально, словно боялся, что она не поймёт всей тяжести сказанного.

– В замке… или среди своих. Кто-то играет двойную игру.

Эвелин почувствовала, как внутри всё сжалось – не от страха, от холодной ясности.

– Ты сказал кому-нибудь ещё? – спросила она тихо.

– Нет, – ответил Роб. – Только тебе. Ты… теперь держишь всё в руках. И детей… и мать… и замок.

Он закрыл глаза на мгновение, будто силы уходили.

– Скажи матери… – добавил он уже почти шёпотом. – Скажи, что я жив. И что…

Эвелин сжала его ладонь.

– Я скажу, – твёрдо ответила она. – А ты отдыхай. Остальное – моя забота.

Роб приоткрыл глаза, будто собирая остатки воли в кулак. Лицо его побледнело, губы посинели, но взгляд оставался упрямым – взгляд воина, привыкшего говорить правду даже тогда, когда каждое слово даётся ценой боли.

– Это были Маклафлины, – хрипло сказал он.

Эвелин чуть наклонилась к нему, чтобы не пропустить ни слова.

– Маклафлины?.. – повторила она тихо.

– Да. Их клан. Сейчас у них новый глава – Магнус. – Роб поморщился, рука невольно сжала покрывало. – Он всегда завидовал Йенну. Его силе. Его удаче. Его славе… и тому, что женщины шли к Йенну сами, без зова.

Эвелин не перебила, лишь сдержанно кивнула.

– Магнус всегда считал, что судьба обошлась с ним несправедливо, – продолжил Роб. – А такие люди… они не прощают. Ни живым. Ни тем, кто далеко.

– Ты уверен, что он готовит набег? – спросила она.

– Я слышал это своими ушами, – ответил Роб и криво усмехнулся. – Перед тем, как меня задело. Он собирается ударить по нам. Скоро.

Эвелин выпрямилась.

– Воинов у нас сейчас немного, – сказала она медленно, вслух формулируя то, что уже складывалось у неё в голове. – И есть раненные.

– Именно, – выдохнул Роб. – Потому я и говорил – тебе нужно знать. Замок сейчас уязвим.