Текст книги "Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Bergman

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

В двух резных колыбельках лежали близнецы.

Оливия – с пухлыми щёчками и тёмными ресницами – потянулась ручками, едва Эвелин подошла. Лиам, более спокойный, приоткрыл глаза и нахмурился, словно раздумывая, стоит ли просыпаться окончательно. У обоих уже были зубки – маленькие, белые, трогательные.

Эвелин подошла ближе, и они потянулись к ней – оба сразу, словно знали. В груди разлилось что-то тёплое, непривычное и болезненно родное.

– Грязно, – сказала она негромко, но твёрдо. – Здесь должно быть чисто.

Кормилица вскочила, испуганно прижимая руки к фартуку.

– Миледи… дети здоровы, клянусь…

– Я вижу, – ответила Эвелин мягче. – И хочу, чтобы так и оставалось.

Она подняла Оливию, прижала к себе. Девочка тут же уткнулась носом ей в грудь, зафыркала. Лиам завозился, требовательно загукал.

– Принесите тёплой воды, – распорядилась Эвелин. – И чистые пелёнки. Здесь всё вымести и вымыть. Сейчас же.

Она уловила взгляд кормилицы – настороженный, недоверчивый. Но возражений не последовало.

Эвелин уселась на лавку, прижимая обоих по очереди. В памяти всплывали обрывки – не её, но словно бы доступные теперь: дети уже не насыщаются одним молоком. Годик. Зубы. Пора подкармливать.

Каша…

Козье молоко…

Без масла пока.

Мысли текли уверенно, как будто кто-то подсказывал изнутри.

– Кашу на козьем молоке, – сказала она, не глядя. – Жидкую. Для детей. Без масла.

Кормилица моргнула.

– Миледи… так не принято…

Эвелин подняла взгляд. Спокойный. Непримиримый.

– Теперь будет принято.

Из детской она вышла позже, убедившись, что окна приоткрыты, очаг вот-вот разгорится, а полы уже метут. Лёгкая усталость навалилась, но отступать было нельзя.

Покои леди Фионы находились рядом. Дверь была закрыта, у порога стояла служанка.

– Жар, – шепнула та. – С ночи.

Эвелин вошла.

Комната была полутёмной, занавеси плотно задёрнуты. Воздух – тяжёлый, затхлый. Леди Фиона лежала, беспокойно метаясь, лицо пылало. Женщина, некогда властная и жёсткая, сейчас выглядела маленькой и уязвимой.

– Окна открыть, – приказала Эвелин сразу. – Но не сквозняк. Очаг – разжечь после.

– Миледи… – начала было Агнес, возникшая у двери.

– Сейчас, – отрезала Эвелин.

Она подошла к постели, коснулась лба Фионы – жар. В памяти всплыло простое, земное знание.

– Воду с уксусом, – сказала она. – Тёплую. И чистые полотна.

– Зачем? – недоверчиво спросила Агнес.

– Сбить жар, – ответила Эвелин. – Если хотите, чтобы она пережила эту горячку.

Она сама обтерла Фиону, осторожно, не причиняя боли. Женщина застонала, потом дыхание стало ровнее.

– И отвары, – добавила Эвелин. – Когда будут готовы, – для всех. Особенно для леди Фионы.

Когда она спустилась вниз, замок уже менялся. Где-то скребли полы, где-то хлопали окна, запах старости отступал, вытесняемый дымком и свежим воздухом.

На кухне кипела вода. Женщины, переглядываясь, бросали в котлы травы, принесённые с огорода. Тимьян и шалфей отдавали горечь, крапива – зелёную свежесть.

– Всё вымести и вымыть, – напомнила Эвелин. – И здесь тоже. Не торопясь, но тщательно.

Агнес молчала, сжав губы. Она привыкла быть хозяйкой здесь. Привыкла, что навязанная жена – тихая, покорная, незаметная. И теперь смотрела с неприязнью.

Эвелин встретила её взгляд спокойно.

– Это дом моего мужа и моих детей, – сказала она негромко. – И я не позволю ему гнить.

Слуги слушали. Кто-то с сомнением, кто-то с осторожной надеждой.

Она прошла дальше, отмечая про себя: вода есть – из колодца, нужно чаще менять. Птичник небольшой, но яйца свежие. Молоко, мясо, мука, крупа, рыба – всё приходит из деревень клана, значит, голода нет. Есть возможность лечить. Есть возможность навести порядок.

Эвелин остановилась у окна. За стенами замка ранняя весна уже брала своё – зелень поднималась, трава тянулась к свету.

Начнём здесь,  – подумала она.

И не отступим.

И впервые с момента пробуждения она не почувствовала страха.

Глава четвертая: 1047 год. (За два года до того, как душа Ирины перенеслась в тело Эвелин.)

1047. Йенн.

Я не должен был становиться главой клана.

Я был воином, которому достаточно знать, где враг и за кого поднимать меч. Я родился вторым сыном и никогда не тянулся к власти. Старший брат, Эд, был создан для неё: рассудительный, твёрдый, уважаемый. Он умел говорить с людьми и держать слово. Я же умел держать удар и идти вперёд.

Всё изменилось в тот год, когда граница снова вспыхнула.

Беспорядки, вылазки, кровь. Эд поехал улаживать дело сам – вместе с Лиди, своей женой. Она была беременна, но упряма и не желала оставаться в стороне. Они не вернулись.

Так я стал тем, кем быть не хотел.

Клан принял меня – потому что другого выбора не было. Король утвердил – потому что порядок на границе требовал жёсткой руки. А потом пришёл приказ, от которого не отказываются.

Брак.

Мне было двадцать шесть, когда королевская печать легла на пергамент. Брак был заключён по высочайшему повелению – ради утверждения королевского порядка и усмирения неспокойной границы между Альбой и Англией. Дочь английского лорда, богатое приданое, союз, который должен был связать земли крепче, чем любые клятвы.

Я подчинился.

Но до того вечера, когда всё стало окончательно необратимым, я поехал к Айрен.

Дом Айрен стоял в стороне от замковых стен – небольшой, ухоженный, всегда тёплый. Там пахло чистотой, свежим хлебом и чем-то ещё… спокойствием. Айрен умела быть хозяйкой. Вдовой она стала рано – её первый муж был стар, жаден и жесток. Она пережила его и выжила. И сделала выводы.

Она была моложе меня – двадцати пяти лет, светловолосая, с пышными формами и вздёрнутым носиком. Родинка над верхней губой придавала лицу что-то насмешливое. Губы, пожалуй, были тонковаты, но это не портило её – Айрен брала не нежностью, а уверенностью.

Она открыла дверь, едва я постучал.

– Ты пришёл, – сказала она, будто знала заранее.

Я не стал объяснять. Она и так всё чувствовала.

Айрен закрыла за мной дверь и задвинула засов. Звук был слишком громким в тишине дома. Она сняла с меня плащ, не спеша, словно это был не жест заботы, а право.

– Ты устал, – произнесла она тихо.

Её пальцы скользнули по плечам, по груди – проверяюще, уверенно. Она прижалась ближе, и я почувствовал тепло её тела, её дыхание у шеи.

– Айрен… – начал я.

– Потом, – перебила она и поцеловала.

Её поцелуи не спрашивали. Они брали. Она отступала шаг за шагом, ведя меня за собой, пока край постели не упёрся в ноги. Огонь в очаге освещал её лицо мягко, подчёркивая светлые волосы, округлые плечи, тень между грудей под тонкой тканью.

Она сняла с меня рубаху сама. Медленно. Ладони скользили по коже так, словно она запоминала меня – или убеждалась, что я всё ещё её.

– Ты всегда возвращаешься, – сказала она негромко.

Я промолчал. Она потянула меня на постель. Моя ладонь оглаживает ее грудь, а в ее поясницу упирается очень даже возбуждённый член. Она замерла на время. Я не теряю даром времени: спускаю ладонь ниже, потом ещё и начинаю неторопливо ласкать Айрис внизу живота.

Она охает от вспышки наслаждения и пошире раздвигает ноги, чтобы мне было удобнее. Мой язык проходится по изгибу ее шеи, поднимается к ушку… Айрис подставляется под ласку. Я приподнимаю ее бедро и вхожу одним резким толчком, заполняя до упора, она всхлипывает от удовольствия…

Двигаюсь размеренно, погружаясь в нее раз за разом. Она комкает пальцами простыни и постанывает от каждого толчка… Наслаждение нарастает, ускоряю темп, взрываюсь внутри острой вспышкой… начинаю вбиваться яростнее, а потом кончаю. Из груди вырывается: – Ты такая сладкая.

Она прижимается ко мне. Айрен всегда была тёплой, требовательной, живой. В этом она не играла. В её движениях чувствовалось желание не просто взять, а удержать.

Я позволял. Потому что хотел. Потому что здесь не нужно было думать о короле, клане, долге и браке, которого я не выбирал.

Когда всё стихло, Айрен не отстранилась. Она лежала, положив голову мне на грудь, и водила пальцами по коже – медленно, привычно, как хозяйка, проверяющая своё.

– Ты ведь не оставишь меня, – сказала она тихо, будто между прочим.

Я смотрел в потолок, где тени от огня переплетались, словно узлы. В груди было тяжело. Я знал: приказ короля не отменить. Знал, что брак уже решён. Понимал что Айрен надо отпустить.

Я не ответил.

Она улыбнулась – спокойно, уверенно. Как женщина, которая решила, что время работает на неё.

И засыпая рядом со мной, Айрен уже строила планы.

А я всё ещё делал вид, что все так и останется.

1047 год

Замок лорда Корвида

В малой зале было прохладно, несмотря на огонь, горевший в камине. Пламя ложилось ровно, без всполохов, будто и оно подчинялось строгому укладу старого дома. Сквозь узкое окно тянуло мартовским ветром, и серое небо низко нависало над башнями замка, словно напоминая о близости границы и о том беспокойстве, которое никогда не покидало эти земли.

Эвелин стояла у длинного дубового стола, сложив руки. Она умела держаться тихо – так, как учат девочек, предназначенных для больших домов и ещё больших обязательств. Но сейчас пальцы её были холодны, а сердце билось быстрее обычного.

Лорд Джеймс Корвид долго молчал. Он стоял у камина, опираясь рукой о каменную полку, и смотрел в огонь так, будто искал в нём ответ, который давно уже знал.

– Сядь, дочь, – наконец сказал он.

Она повиновалась без слова.

– Сегодня утром прибыл королевский гонец, – начал он, не глядя на неё. – С печатью и приказом. Таким, какие не обсуждают.

Эвелин подняла глаза.

– О чём он, отец?

Джеймс повернулся. В его лице не было ни суровости, ни гнева – лишь усталость человека, который слишком часто брал на себя тяжесть чужих судеб.

– Ты выходишь замуж, – сказал он. – За лорда Маккена из Альбы.

Слова легли тяжело, как камень. Эвелин не вскрикнула, не побледнела – она просто замерла, словно услышала не своё имя.

– Альба… – прошептала она. – Так далеко.

– Достаточно далеко, – ответил отец, – чтобы король был уверен в прочности союза. И достаточно близко к границе, чтобы этот брак имел вес.

Она опустила взгляд.

– Это… политический союз?

– Да. Брак заключен по высочайшему повелению – ради утверждения королевского порядка и усмирения неспокойной границы между Альбой и Англией.

Молчание затянулось. Огонь потрескивал, ветер за окном усилился.

– Я боюсь, отец, – наконец сказала Эвелин.

Джеймс подошёл ближе и положил ладонь ей на плечо. Жест был сдержанным, почти неловким – он не часто позволял себе подобную близость.

– Страх – не слабость, – сказал он. – Ты покидаешь дом, едешь в чужие земли. Это естественно. Но ты должна знать: ты не так уж чужда Альбе, как думаешь.

Она подняла на него удивлённый взгляд.

– Твоя мать, – продолжил он, – моя жена, Линда Корвид, урождённая Дункан. Она родилась в Альбе, в древнем клане. Но, когда отказалась подчиниться воле старейшин и выйти за сговорённого ей мужа, её заставили отречься от рода. Имя её было вычеркнуто, дороги назад не осталось.

Он говорил ровно, но за спокойствием слышалась старая боль.

– Она ушла со мной, – добавил он. – По любви. И заплатила за это изгнанием. Но корни не исчезают, даже если их стараются забыть.

Эвелин слушала, затаив дыхание.

– Твоя мать умерла, когда тебе было три года, – сказал Джеймс тише. – После её смерти мой отец, Ричард Корвид, забрал тебя к себе.

Он не отдал тебя нянькам и не доверил чужим рукам – растил сам, в своём доме. Он очень любил тебя, Эвелин. Ты жила у него до десяти лет, до самой его смерти. Всё это время ты была под его защитой.

– Дедушка, – тихо сказала она.

– Ричард Корвид, – кивнул Джеймс. – Он говорил, что ты – вылитая его жена.

– Бабушка Ирина, – прошептала Эвелин.

– Ирина, – произнёс Джеймс с особым почтением. – В девичестве – боярышня Волкова из далёких северных земель русичей. Дочь названого брата моего отца – боярина Степана Волкова.

Он позволил себе лёгкую, почти печальную улыбку.

– Она была бурей. Смелой, упрямой, не знавшей страха. Ты же выросла тихой и ласковой. Внешне вы похожи, но характер – иной.

Эвелин опустила глаза.

– Значит, во мне нет её силы?

Джеймс внимательно посмотрел на дочь.

– Пока нет, – сказал он прямо. – Родовая сила не всегда даётся сразу. Иногда она спит. И просыпается лишь тогда, когда без неё уже нельзя.

– А если она не проснётся? – спросила Эвелин.

– Тогда ты придется выстоять без неё, – ответил он. Но если придёт её время – ты узнаешь это сразу. Сомнений не будет.

Он выпрямился.

– В Альбе ты будешь леди. Брак навязан, да. Но это не значит, что твоя жизнь окончена. Иногда путь, которого мы боимся, оказывается тем самым, для которого мы были рождены.

Эвелин глубоко вдохнула.

– Я постараюсь справиться, отец.

Джеймс кивнул и на мгновение коснулся её волос.

– Я знаю. И верю, что всё будет так, как должно.

За окнами выл ветер, но в старой зале было тепло. И, глядя в огонь, Эвелин впервые подумала, что Альба – это часть её собственной судьбы.

1047 год

Замок Маккена

Мартовская погода стояла переменчивая и злая: порывистый ветер с холмов гнал по двору клочья сырого тумана, то приносил редкое солнце, то снова осыпал камни колким, холодным дождём. Небо было низким, тяжёлым – таким, какое бывает лишь ранней весной, когда зима ещё не отпустила землю, а весна уже требует своего.

Леди Фиона Маккена сидела у высокого узкого окна в солнечной палате, но свет не делал её лицо мягче. Ей было около сорока пяти, и все эти годы она прожила не в праздности. Плечистая, полноватая, с тяжёлым подбородком и прямой, почти воинственной осанкой, она походила скорее на командира гарнизона, чем на вдовствующую леди. Тёмные волосы, собранные в строгую косу, были уже тронуты сединой – не густо, но заметно, и эта седина не старила её, а лишь подчёркивала жёсткость характера. В резких складках у рта и в тяжёлом, прямом взгляде было слишком много пережитого, чтобы кто-то осмелился назвать её мягкой.

Фиона была хозяйкой замка. Как по титулу, так и по праву силы.

Вся её любовь, вся нежность, на какую она вообще была способна, принадлежала Эду.

Старшему сыну. Наследнику. Будущему главе клана.

Он родился таким, каким, по её убеждению, и должен был быть Маккен: высокий, светловолосый, с глазами цвета холодного моря. В нём повторился её покойный муж – золотые волосы, синие глаза, спокойная уверенность в движениях. Эд был её гордостью, её продолжением, её надеждой.

Она ждала его детей. С нетерпением. С жадностью.

Но не дождалась.

Граница отняла у неё всё сразу: и сына, и невестку, и нерождённых внуков. Беременная жена Эда погибла вместе с ним во время беспорядков – и мир Фионы треснул, словно камень под ударом молота.

С тех пор солнце в этих стенах светило иначе.

Йенн…

Она скривила губы, произнося имя среднего сына мысленно.

Йенн Маккена. Воин. Сильный, выносливый, надёжный – но не тот. Никогда не тот. Тёмные, почти чёрные волосы – её собственные. Синие глаза Маккенов – да, но взгляд иной. Слишком свободный. Слишком живой. Он не должен был стать главой. Не для этого его растили. Его судьбой были меч и дорога, битвы и товарищи, а не управление кланом.

Но судьба, как всегда, не спросила.

И вот он – глава. Потому что больше некому.

А Роберт… Роб.

Младший. Тихий, задумчивый, всегда чуть в стороне. Его с детства готовили к служению Богу. Молитвы, книги, монастырская тишина. Так было решено. Так было правильно.

Было.

Теперь всё откладывается. Всё.

Йенну нужен наследник. Клану нужен наследник. А значит – жена.

Фиона сжала пальцы на подлокотнике кресла.

Приказ короля лежал на столе, словно обвинение. Печать была цела. Слова – беспощадны.

Брак.

Невеста – Эвелин Корвид. Дочь английского лорда.

Чужеземка.

– Англичанка, – процедила Фиона вслух.

– Не совсем, миледи, – осторожно откликнулась женщина, стоявшая у стены.

Агнес. Её верная услужливая. Серая, незаметная, всегда рядом, всегда вовремя. Та, что умела слушать и не задавать лишних вопросов.

– Она всё равно дочь английского лорда, – отрезала Фиона. – И этого довольно.

Агнес склонила голову.

– Говорят, приданое большое.

– Пусть хоть золотом засыплют весь двор, – жёстко сказала Фиона. – Я не за сундуки замок держу.

Она поднялась и прошлась по комнате. Каменные плиты глухо отзывались на её шаги, а из приоткрытого окна тянуло мартовской сыростью и холодом.

– Король думает, что женитьбой можно усмирить границу, – продолжила она. – Что кровь, пролитая годами, забудется от одной свадьбы.

– Приказ есть приказ, миледи, – тихо напомнила Агнес.

Фиона резко обернулась.

– Я не сказала, что ослушаюсь, – холодно бросила она. – Йенн женится. Да.

Но не думай, что я позволю этой девчонке хозяйничать здесь, словно она рождена Маккен.

Агнес помедлила, потом осторожно спросила:

– Вы не желаете, чтобы леди Эвелин…

– Нет, – отрезала Фиона. – Не дам ей быть хозяйкой.

Слова прозвучали твёрдо, как клятва.

– Этот замок – мой, – продолжила она. – Я поднимала его, когда мужчины были на войне. Я держала людей, когда голод подбирался к стенам. Я хоронила сына.

И какая-то тихая девчонка с английской кровью не станет здесь главной только потому, что на ней имя Маккена.

Агнес опустила глаза.

– Как прикажете поступить, миледи?

Фиона посмотрела в окно. Там, за серыми холмами, под мартовским небом, лежала граница – вечная рана Альбы.

– Пусть живёт, – сказала она наконец. – Пусть рожает.

Но пусть помнит своё место.

Она повернулась к Агнес, и в её глазах не было ни сомнения, ни жалости.

– Замок Маккена не склоняется перед чужаками. Даже если они носят нашу фамилию.

Агнес тихо кивнула.

В камине треснуло полено.

А где-то далеко, ещё не зная об этом, Эвелин Корвид уже шла навстречу дому, где её не ждали.

Глава пятая: 1049 Замок Маккена (пока я еще Ирина, но стану Эвелин)

Я шла медленно, словно боялась спугнуть то хрупкое равновесие, которое только-только начала выстраивать внутри себя. Замок принимал меня – неохотно, настороженно, но уже без прежнего отторжения. Люди расходились, выполняя приказы, кто с недоверием, кто с тайной надеждой. Я ловила себя на одном желании: успеть вспомнить.

Не придумать. Не догадаться.

А именно – вспомнить.

Память Эвелин лежала в теле, как старая ткань, истончившаяся от времени: потянешь резко – порвётся, прикоснёшься осторожно – откликнется теплом, запахом, болью.

Я задавала вопросы – как будто между делом.

– Сколько дворов в клане?

– Кто отвечает за сбор зерна?

– Сколько рыбы дают прибрежные деревни весной?

Слуги отвечали неохотно, но отвечали. Сара – чаще и охотнее других. Я слушала, складывала, сопоставляла. Замок был лишь вершиной, а под ним – люди, поля, скот, лодки, дороги. Клан жил, дышал, болел – и если она хотела выстоять, нужно было понять его целиком.

Но чем больше узнавала, тем отчётливее чувствовала: что-то ускользает. Воспоминания Эвелин не складывались в линию. Они вспыхивали – и гасли, оставляя после себя тень.

Я вернулась в опочивальню ближе к вечеру. Там всё ещё пахло горячкой и травами. Закрыла дверь и впервые за день позволила себе остаться одна.

Теперь – моё.

Я подошла к сундуку у стены. Дерево потемнело от времени, замок скрипнул, словно не желал открываться. Внутри оказалось… мало.

Слишком мало для леди.

Платья – скромные, поношенные. Некоторые – уже коротки в рукавах, словно тело росло, а обновок не было. Ткани простые, цвета неброские. Ни украшений, ни ярких лент.

Я нахмурилась.

– Значит, вот как…

Я перебирала вещи медленно, почти с отчуждённым вниманием аудитора, пока пальцы не наткнулись на ткань иную. Тяжелее. Мягче.

Жёлтое платье.

Вышивка – тонкая, нежная, словно делалась не ради богатства, а ради надежды. Оно лежало аккуратно сложенное, отдельно, будто его берегли… или боялись трогать.

Я замерла.

Память ударила не сразу. Сначала – запах свечей. Потом – гул голосов. Тяжесть венца. Чужие взгляды. Шёпот:  чужачка… слишком юная…

Сердце стукнуло резко. И в голова взорвалась от образов. Все пронеслось как – будто я посмотрела фильм о событиях прошедших двух лет.

1047– 1049 годы (мазки сложились в общую картину)

Замок Маккена, Альба

Весна в тот год была ранней лишь по счёту календаря. Мартовский ветер шёл с гор холодный, сырой, нёс запах талого снега и моря. Над замком Маккена низко висели тучи, и серый камень стен казался ещё суровее, чем обычно.

К полудню ворота распахнулись.

Невеста прибыла.

Эвелин Корвид въехала во двор замка в сопровождении небольшой свиты, без пышности, но с достоинством. На ней было желтое платье, простое по крою, но добротное; плащ подбит мехом, волосы – густые, каштановые, волнистые – убраны под вуаль. Она держалась прямо, хотя каждый шаг давался ей с усилием. Эта земля была для неё чужой, и она чувствовала это кожей – как чувствуют холод ещё до того, как он коснётся.

У стен собрались люди. Они смотрели молча. Кто-то – с любопытством, кто-то – с неприязнью.

– Англичанка…

– Чужая…

– По приказу короля…

Шёпот скользил, как ветер по камню.

Леди Фиона Маккена стояла на ступенях донжона, закутанная в тёплый плащ. Волосы её, некогда тёмные, были тронуты сединой, лицо – суровое, тяжёлое. Она не сделала ни шага навстречу.

– Вот она, – сухо сказала Фиона своей верной Агнес. – Та, что должна звать меня матерью.

– Тихая на вид, миледи, – осторожно ответила Агнес.

– Слишком, – холодно бросила Фиона. – И слишком английская.

Церковь была холодной. Камень тянул сырость, свечи горели неровно. Наблюдатель от короля стоял у алтаря, прямой и неподвижный, словно напоминание о том, что этот союз – не выбор, а приказ.

Йенн Маккена ждал.

Высокий, широкоплечий, с тёмными, почти чёрными волосами и синими глазами Маккенов, он выглядел спокойным – но это было спокойствие воина перед боем, а не жениха перед браком.

Когда Эвелин подвели к нему, он впервые посмотрел на неё внимательно.

И внутри что-то неприятно кольнуло.

Это… не женщина , – подумал он мрачно.

Это девчонка.

Она была худой, слишком стройной, с узкими плечами и тонкой шеей. Лицо – бледное, серьёзное, почти детское. Ни намёка на ту плотскую уверенность, которую он привык видеть у женщин.

Йенн машинально сравнил.

Айрен никогда так не стояла.

Айрен умела смотреть прямо. Умела улыбаться так, что кровь начинала бежать быстрее. У неё были округлые бёдра, тёплая кожа, живость и знание собственной власти над мужчиной.

И о чём только думал король…  – раздражённо мелькнуло у него в голове. –  Подсовывая мне такую жалкую невесту.

Он скользнул взглядом к королевскому наблюдателю – и тут же отвернулся. Король думал о границе. О порядке. О мире между Альбой и Англией.

Не о том, что теперь Йенну придётся делить ложе с той, кто, кажется, боится даже собственного дыхания.

Что с ней делать?  – мысль была грубой, честной. –  Как к ней прикоснуться?

Он никогда не знал девственниц. Ему нравились женщины опытные, смелые, «посочнее», как он сам про себя выражался. Молодые вдовы. Те, кто не замирал от страха.

Как Айрен.

Имя всплыло само, сладко и болезненно. Светлые волосы, маленькая родинка над верхней губой, мягкий смех, уверенные руки хозяйки, знающей себе цену.

Вот женщина , – с горечью подумал он. –  А это – обязанность.

Священник говорил. Слова текли привычно, как вода по камню. Эвелин отвечала тихо, но чётко. Йенн – коротко, резко.

– Объявляю вас мужем и женой…

Музыка на пиру была громкой, еда – обильной, кубки наполнялись вновь и вновь. Люди смеялись, пили за союз, за короля, за мир.

Эвелин сидела рядом с мужем – прямо, сдержанно, почти неподвижно. Лишь изредка поднимала взгляд, и тогда в её глазах мелькало что-то тревожное, глубинное.

Йенн заметил это – и отвернулся первым.

Брак надо исполнить , – напомнил он себе жёстко. –  Таков закон. Таков приказ.

Но впервые за много лет он не чувствовал ни желания, ни азарта.

Только тяжесть – словно на плечи ему положили каменную плиту.

Пир продолжался.

А между мужем и женой уже пролегла невидимая трещина – холодная, как мартовский ветер над стенами замка Маккена.

Пир клонился к ночи, но веселье не редело. Йенн пил больше, чем собирался. Вино было крепким, горьким, как сама эта свадьба.

– Полегче, – наклонился к нему Грейм, его давний соратник. – Завтра голова треснет.

– Завтра меня здесь не будет, – бросил Йенн и опрокинул кубок.

Грейм помолчал, потом сказал тише:

– Йенн… она ведь совсем девчонка.

Йенн усмехнулся криво.

– Ты о чём?

– Я о том, что она девственница. Это видно даже слепому.

Йенн резко поставил кубок.

– И что с того?

– То, что ты не в борделе и не у вдовы, – жёстко ответил Грейм. – Она не знает, чего ждать. И ты… – он запнулся, подбирая слова, – ты не из тех, кто умеет быть осторожным.

– Не учи меня, – процедил Йенн. – Мне не нужна жена. Мне нужен наследник. Так решил Король.

– Король решил брак, – упрямо сказал Грейм. – Но не решил,  как  ты его будешь исполнять.

Йенн зло усмехнулся.

– А как, по-твоему? Погладить по голове? Сказать, что всё будет хорошо?

– По крайней мере, не ломать её в первую же ночь, – отрезал Грейм. – Она не твоя Айрен. Не вдовушка, которая знает, чего хочет.

Имя Айрен мелькнуло сладко и раздражающе.

Вот кто был женщиной , подумал Йенн.

Тело, которое отвечало. Руки, которые тянули. Губы, что знали, как целовать.

А эта…

Он бросил взгляд в сторону стола.

Эвелин сидела неподвижно, бледная, с прямой спиной, будто боялась занять лишнее место в этом мире.

Подросток, с досадой подумал он.

И о чём только думал Король…

– Делай, как знаешь, – тихо сказал Грейм. – Но помни: если ты её сломаешь, замок это запомнит.

– Замок мне не судья, – холодно ответил Йенн и поднялся. – А ты – не мой отец.

Когда Йенн вошёл в опочивальню, он ожидал увидеть плачущую женщину или хотя бы служанок.

Но Эвелин была одна.

Она стояла у окна, всё ещё в свадебном платье – жёлтом, с тонкой, почти девичьей вышивкой. Руки сжаты, плечи напряжены.

Она обернулась – и в её глазах был не только страх. Было непонимание. Полное.

Йенн почувствовал раздражение.

– Ты чего стоишь? – резко спросил он.

Эвелин вздрогнула.

– Я… мне никто не сказал…

– Никто и не скажет, – оборвал он. – Я тоже не рад этому браку. Но человек Короля будет ждать доказательства.

Она побледнела так, что стало страшно.

– Милорд… я не готова…

– А кто тебя спрашивает? – грубо бросил он. – Ложись. И веди себя тихо.

– Пожалуйста… – голос её дрогнул. – Я боюсь…

– Но… – Эвелин начала отползать, толкаясь пятками, к изголовью кровати.

– Ты плохо слышишь? Жена должна быть послушной?

– Что? Нет, я просто хотела поговорить, – поспешно сказала она.

Рубашка полетела на пол.

В окно тускло светила луна.

Его мощную грудь с рельефными мышцами пересекали бледные шрамы. Их было не много, но были. Он воин, глава клана.

Черты его лица заострились. Он был красив в своей мужской красоте.

– Только попробуй сказать, что ты не невинна.

– Я невинна. Но…может быть, мы не будем… сейчас… этого делать, – запинаясь, проговорила Эвелин.

Но Йенн сделал быстрый рывок и подтянул испуганную девушку за щиколотку к себе. Эвелин взвизгнула и закрыла глаза.

А потом, когда распахнула их, увидела его над собой. Йенн придавил её своим телом.

– Решила сорвать консумацию? Думаешь я пойду на это, м? Нет, дорогая Эвелин, мы закрепим наш брак как и положено. И Королю нечего будет предъявить ни мне ни моему клану.

Он сорвал с неё юбку от платья, тонкую сорочку. Эвелин задохнулась от страха, он пугал её.

– И не двигайся, чтобы я не разорвал тебя, англичанка.

Йенн раскинул в стороны ноги девушки. Эвелин одеревенела и круглыми от шока глазами таращилась в синие глаза мужа.

Йенн подцепил её подбородок указательным пальцем. А потом пальцем стёр слезу, что покатилась из уголка глаза.

– Расслабься, иначе будет больно, – уже тише, более спокойно, сказал он.

Но как она могла? Как вообще можно расслабиться в такой ситуации? Она дрожала перед ним. Чувствовала стыд и страх. Ведь до этой минуты Эвелин никогда ни перед кем не была обнажена. Никогда не видела голого мужчину. Она… даже не знала, что сейчас должно произойти.

Эвелин ещё сильнее напрягла живот, вцепилась руками в простынь на кровати. Перестала дышать. Он что-то стал делать свой рукой внизу, между ногами. Глаза Эвелин стали еще круглее. Йенн сжал челюсти, выругался. Он был недоволен? Плюнул на руку. Девушка вообще вжалась в простынь, ей хотелось исчезнуть, раствориться.

– Эвелин – позвал Йенн.

Но она закрыла глаза.

– Эвелин. Посмотри на меня.

– Нет… нет! – она закрыла уши. Он выругался, но Эвелин ничего не слышала.

Йенн дотронулся до её лица. Но девушка вообще чуть дух не испустила. Завыла, тихо поскуливая.

– Тише.

Он наклонился, она вздрогнула. Йенн сжал челюсти.

– Тебе из женщин никто не рассказывал, что будет происходит между мужчиной и женщиной в первую брачную ночь?

– Нет!

Йенн снова выругался. Отстранился от девушки. Отпустил ей руки. Сел между её ног.

– Я не насильник. Но ты должна понимать, что не можешь остаться невинной после ночи со мной. Есть правила, которые я должен исполнить.

– Можешь закрыть глаза.

Она так и поступила.

– Я тоже боюсь немилости Короля – зло ответил Йенн. – Так что не усложняй. Вино гудело в крови. Злость – тоже.

Боль пришла сразу. Настоящая, рвущая.

Эвелин закусила губу, чтобы не закричать, и вкус крови смешался с солёными слезами.

Когда всё кончилось, Йенн резко отстранился, будто обжёгся.

Он посмотрел на простыни – и выругался сквозь зубы.

– Чёрт…

Она не двигалась.

Помойся и ложись спать. Больше я тебя не потревожу. И впредь запомни – слёзы меня раздражают. Жалоб в своём доме я не потерплю. Веди себя тихо, и тогда твоя жизнь будет сносной. Кивни, если поняла.

Эвелин кивнула, прикусив губу.

Он начал застёгивать ремень.

– Муж даже не разделся. Хотя какая мне разница… может, именно так всё и должно было быть? – пронеслось в голове Эвелин.

В этот момент дверь распахнулась.

– Ну что? – голос Фионы был холоден, как камень.

Она одним движением сорвала простыню, даже не взглянув на Эвелин.

– Запомни, девочка, – сказала она, уходя, – ты здесь лишь по воле Короля. Не по моей.

Йенн вышел следом.

И ни разу не обернулся.

Утром Эвелин узнала, что муж уехал – по приказу Короля.

Она тогда ещё не знала, что его не будет долгих три года…

Беременность пришла быстро. Роды были тяжёлыми. Тело, и без того слабое, не справлялось.

Но дети выжили.

Близнецы. Оливия и Лиам.

Им исполнился год, когда в замок пришла беда.

Весной прибыли торговцы – соль, ткань, железо. Они кашляли, были бледны.

– Пусть остаются, – сказала Фиона. – Нам нужны их товары.

Через несколько дней слегли сначала дети в нижнем дворе, потом старики. Потом служанка. Потом страж.

– Горячка, – зашептались в замке. – Привезли с дорог.

Эвелин держалась, сколько могла. Ходила к детям. Следила за ними.

Но однажды утром не смогла подняться.

Жар был нестерпимым. Горячка держала её неделю. Половина обитателей замка лежало.