Текст книги "Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Bergman

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин
Elen Bergman

Глава первая: Там, где начинается нить

987 год.

Северное лето клонилось к исходу, и даже в те часы, когда солнце ещё держалось над горизонтом, в воздухе чувствовалась суровая сдержанность этой земли. Море у берегов Уппланда было тёмным и тяжёлым; волны с упрямством бились о камни, солёный туман стлался над водой. Холмы, поросшие сосной и елью, стояли неподвижно и строго – равнодушные свидетели человеческих побед и падений. Природа здесь была прекрасна именно своей беспощадной ясностью: она не обещала пощады, но и не терпела слабости.

У самой кромки воды стояли два драккара, исцарапанные долгим походом. Их резные головы глядели в море, будто и теперь не желали отпускать войну. Чуть поодаль, почти незаметное, покачивалось небольшое судно без украшений – предназначенное для груза и пленных.

В стане гремел праздник. Костры пылали, дым смешивался с запахом смолы и моря, смех становился всё более хриплым, а песни – бессвязными. Люди, давно не знавшие дома, пили и брали от этой ночи всё, не думая о том, что утро может потребовать расплаты.

У края стана, где свет огней уже терял силу, стоял старый сарай. Туда и втолкнули пятерых русичей. В полумраке, у задней стены, уже находился ещё один пленник – молодой мужчина с прямой осанкой и внимательным, сдержанным взглядом.

Несколько мгновений все молчали. Потом самый мощный из вошедших шагнул вперёд.

– Ты… давно здесь? – спросил он, подбирая слова на ломаном языке северян.

– Около двадцати дней, – ответил тот спокойно. – Здесь быстро учишься считать ночи.

– Я из Камбрии. Запад Англии.

– Степан Волков, – коротко сказал первый. – Боярин из Ладоги.

Он усмехнулся без веселья. – Пока был на воле.

– Эдвард Корвид, – ответил тот. – Лорд. Тоже… был.

– За что тебя взяли? – спросил Степан прямо.

Эдвард не ответил сразу. Он медленно провёл рукой по лицу, будто стирая усталость.

– Не за что, – сказал он наконец. – За доверие и за грех другого человека.

Он поднял глаза. – Друг. Человек, с которым я делил хлеб и клятвы. Он возжелал мою жену. Не любовью – больной, тайной, жгучей страстью. Любовью к чужой жене, венчанной со мной перед Богом и людьми. Он знал, что она никогда не станет его, и потому решил уничтожить меня.

– Продал? – тихо уточнил Степан.

– Да, – кивнул Эдвард. – Продал варягам. Указал путь, час и цену. Думал, что без меня она сломается.

Голос его стал глухим. – Но Мери не из тех, кто ломается. Она мягкая и ласковая, с волосами цвета пшеницы и глазами моря, но верность в ней крепче стали. У нас сын – Ричард, семь лет. Я каждую ночь думаю, как он смотрит на дорогу и ждёт. Если я не вернусь…

Степан молча кивнул, принимая эти слова без жалости, но с пониманием.

– У меня дома тоже ждут, – сказал он. – Жена Марфа. Она носит под сердцем ребёнка.

Он сжал пальцы. – И сын Богдан, пяти лет. Мы шли от моего младшего брата. Варяги вышли точно туда, где нас нельзя было ждать. Кто-то указал им путь. Не по глупости – по злобе. Подло. Я пока не знаю кто, но узнаю.

– Значит, нас привело сюда одно и то же, – сказал Эдвард. – Предательство. И дом, куда надо вернуться.

– Мы не добыча, – твёрдо сказал Степан. – Хоть и не земляки. Но собратья по неволе. Предлагаю пробивать путь домой вместе.

– Согласен, – ответил Эдвард без колебаний. – Сначала уйти отсюда. Потом – дорога.

– Ты здесь дольше, – продолжил Степан. – Что знаешь о стражах?

– Сегодняшняя ночь – лучшая, – ответил Эдвард. – Караул будет один. Он с утра ворчал: все празднуют, пьют, а ему сторожить. Ему пообещали утехи позже – он зол и нетерпелив. Пьяный и рассеянный – хуже стража не бывает.

Ночь сгущалась. К сараю подошёл стражник – нетвёрдый, раздражённый. Он тащил за собой девушку, грубо сжимая её руку выше локтя. Она была совсем юной, едва достигшей восемнадцати лет, невысокой, пухленькой, с округлыми плечами и мягкими линиями тела, которые так бросались в глаза тем, кто смотрел на неё не как на человека. Рыжие пряди выбились из-под платка, щёки были влажны от слёз, глаза широко раскрыты от страха. Под грубой тканью угадывались тёмные следы недавней жестокости – память о чужих руках и равнодушии.

– Шевелись, – буркнул стражник, дёргая её за руку и усмехаясь. – Хорошо, что я только вторым. Не люблю ждать, когда от веселья остаётся одна усталость.

Он радовался, спешил, торопливо шарил по поясу, думая лишь о скором удовольствии и забыв о всякой осторожности.

Он отпер дверь и втянул девушку внутрь. Ругаясь, потянул её к себе, дёрнул за рваный подол юбки, задирая ткань, словно уже был полным хозяином её судьбы. Она глухо вскрикнула, сжалась – и в этот миг увидела в темноте сарая глаза: живые, напряжённые, человеческие.

Страх в ней боролся с отчаянием. И отчаяние победило.

Пока стражник, пьяный и самодовольный, был занят своим нетерпением и грубой радостью, она сделала крошечный шаг ближе. Её тонкая рука скользнула к его поясу. Он не заметил. Ключи тихо звякнули и исчезли в её ладони.

В ту же секунду Степан рванулся вперёд. Он не бил – он навалился всей массой, как падает тяжёлая балка. Стражник рухнул, захрипел, попытался вырваться, но тяжесть прижала его к земле. Всё кончилось быстро и глухо.

Девушка отступила на шаг, дрожа всем телом, и протянула ключи Эдварду. Он первым был освобождён – её риском и смелостью. И уже со свободными руками Эдвард быстро и тихо снял замки с остальных.

– Возьмите меня, – прошептала она. – Я из Альбы. Если я останусь здесь…

Она не договорила, но страх в её глазах сказал больше слов.

Степан посмотрел на неё внимательно и коротко кивнул.

– Идёшь с нами. Держись тихо.

Они ушли тенью, растворяясь между холмами. Девушка шла босиком, прижимаясь к чужому плащу, словно ища опоры. Карги покачивалась у воды, забытая и никем не охраняемая. Канат был перерезан, вёсла легли в уключины.

Когда судёнышко отошло от берега, позади остался берег – пьяный, жестокий, уверенный, что его добыча никуда не денется. Впереди было море – холодное, опасное, но свободное. Под суровым северным небом беглецы уходили в темноту, зная: путь будет тяжёлым, но рабство – не их доля, и ради Мери и Ричарда, ради Марфы, сына Богдана и ещё не рождённого ребёнка назад дороги нет.

Ночь не отпустила их сразу – будто море решало, имеют ли они право на спасение.

После побега карги шла уверенно. Они держались берега, ориентируясь по звёздам и по памяти Эдварда, который знал прибрежные воды лучше, чем казалось на первый взгляд. Целый день и почти всю ночь судёнышко упрямо резало тёмную воду, неся семерых: шестерых мужчин и её – девушку, спасённую из сарая.

Когда напряжение первого часа отступило, она наконец заговорила.

– Меня зовут Мойра, – тихо сказала она, кутаясь в плащ. – Я с Альбы.

Голос у неё был мягкий, с певучими переливами, непривычными для этих суровых берегов.

– Меня увели из дома к морю… продали. Сегодня – первый день, когда я снова жива, – добавила она почти шёпотом.

Никто не стал расспрашивать. Слова её легли между ними, как обет: больше не оставлять слабых за спиной.

Карги шла в сторону земель русичей уверенно. До берега оставалось не так уж далеко – это чувствовалось и по запаху земли в воздухе, и по тому, как менялась волна. Но под утро небо вдруг потяжелело, словно за одну короткую минуту вобрало в себя всю тьму ночи.

Тучи сошлись низко, плотно. Ветер, до того лишь подталкивавший судно, стал резким и злым, ударил в борт, сорвал пену с гребней волн. Вода потемнела.

– Шторм, – сказал Эдвард глухо. – Короткий, но яростный.

Первый гром прокатился над морем, будто ударили по огромному каменному своду. Молния вспорола небо, и в её свете на миг проступили лица – усталые, напряжённые, решившие не отступать.

Степан стоял у весла. До этого часа он не был ранен – ни в побеге, ни раньше. Он держался крепко, всем телом, будто хотел удержать не только судно, но и саму судьбу.

– До берега рукой подать, – сказал он. – Держим курс. Камни лучше пучины.

Ответом стала волна. Потом ещё одна. Дождь хлынул стеной – холодный, тяжёлый, словно ночь решила обрушиться вся разом.

Карги закрутило, развернуло боком. Люди кричали друг другу, но слова тонули в ветре. И вдруг – резкий, оглушающий треск. Судёнышко ударилось днищем о камни.

В тот же миг Степана бросило вперёд. Он почувствовал, как что-то острое вошло в бок, как тело пронзила жгучая боль. Воздух выбило из груди, и он ушёл под воду, не успев ни крикнуть, ни вдохнуть.

Море сомкнулось над ним – холодное, тяжёлое, беспощадное.

Эдвард увидел, как Степан исчез в пене. Не раздумывая, он бросился следом. Нашёл на ощупь – плечо, ворот, тяжёлое, безвольное тело. Обхватил, рванул вверх, борясь с волнами, с камнями, с усталостью.

Плыть пришлось почти вслепую. Море не отпускало, тянуло назад, но берег был рядом – чёрной, неровной полосой сквозь дождь и вспышки молний.

Эдвард выбрался на камни, волоча Степана за собой. Упал на колени, потом снова поднялся, вытянул его выше, туда, где волны уже не доставали.

– Дыши… – выдохнул он, сам дрожа от холода и напряжения.

Степан закашлялся, судорожно втянул воздух. Сознание возвращалось вместе с болью.

– Ты… – хрипло сказал он, глядя на Эдварда сквозь дождь. – Ты вытащил меня.

Эдвард кивнул и разорвал ткань, осматривая рану. Кровь тёмным пятном расползалась по одежде, смешиваясь с солёной водой.

– Жив. Остальное – переживём.

Степан с усилием приподнялся на локте.

– Клянусь тебе, – сказал он медленно и твёрдо, – с этой ночи ты мне брат. Не по крови – по жизни. Пока дышу, не забуду.

Гроза начала отступать. Гром уходил вдаль, дождь редел, ветер слабел. В сером предрассветном свете берег проступал яснее – суровый, каменистый, с редкими соснами. Земля русичей.

Неподалеку раздался кашель.

Эдвард обернулся. У подножия склона, почти у самой воды, сидела Мойра, обхватив себя руками. Рядом с ней – ещё один человек. Измученный, побитый, но живой.

– Макар… – выдохнул Степан, узнав его.

Макар, один из его дружинников, поднял голову и слабо кивнул.

– Живы… значит, не зря.

Об остальных они не знали ничего. Море хранило молчание.

Свет медленно рождался над горизонтом. За их спинами осталась ночь – с цепями, кровью и штормом. Впереди была дорога. Тяжёлая, неизвестная, но своя.

И где-то в этой сырой, холодной тишине уже тянулась невидимая нить – родовая, упрямая, не знающая ни времени, ни моря.

Глава вторая: Пока мир ещё прежний

…Я проснулась резко, будто меня выдернули из холодной воды.

Сердце билось тяжело, в ушах ещё стоял гул моря, а кожа помнила солёный ветер и хлёсткий дождь. Несколько секунд я не понимала, где нахожусь. Потолок спальни был слишком ровным, слишком мирным – совсем не таким, как низкое северное небо, нависшее над каменистым берегом во сне.

Это был сон.

И в то же время – не совсем.

Мне казалось, будто я не просто наблюдала. Я была частью происходящего – шла рядом, дышала тем же воздухом, чувствовала холод, страх и ту упрямую, почти светлую волю к жизни, которая не сдаётся даже тогда, когда всё против неё. Такие сны приходят ко мне нечасто, но всегда – перед чем-то особенным. После них я долго прихожу в себя, словно душа возвращается не сразу, словно часть меня задерживается там, в другой эпохе.

Кто Я? Меня зовут Ирина Волкова.

Я живу в двадцать первом веке. Скоро мне исполнится шестьдесят пять, и я уже отпущу себя на пенсию. Я много лет работала – честно, до усталости, до привычки не жаловаться. Я успешный аудитор, из тех, кому доверяют сложные дела и неприятные вопросы, потому что я привыкла видеть реальность такой, какая она есть, без прикрас и самообмана.

У меня нет детей.

И именно поэтому в моей жизни есть лошади.

Это не замена – это связь. Глубокая, тихая, настоящая.

В конный клуб я пришла больше тридцати лет назад – почти случайно, после одного особенно тяжёлого года. Тогда мне сказали:

– Попробуйте. Лошади чувствуют тех, кто умеет держать боль внутри.

Я попробовала. И осталась.

Я люблю запах конюшни – тёплый, живой, настоящий. Люблю, как лошадь фыркает, узнавая шаги. Как тёплые губы осторожно берут яблоко с ладони. С ними не нужно притворяться. Они чувствуют страх, злость, усталость – и принимают, если ты честна.

– Ты опять к своей, – улыбается тренер, когда видит меня.

– А разве можно иначе? – отвечаю я и провожу ладонью по тёплой шее.

В седле я всегда была собой. Там не важны возраст, статус, одиночество. Там есть движение, дыхание, доверие. Иногда мне казалось, что именно лошади научили меня держать спину прямо – и в жизни тоже.

Я бездетна. И это – не просто строка в анкете, а мечта и боль, с которыми учишься жить. В браке я прожила всего три года. Мы хотели детей – по-настоящему, до дрожи, до тихих разговоров по ночам и ладоней на ещё плоском животе. Не получилось.

– Прости, – сказал он тогда, глядя куда-то мимо.

– Я понимаю, – ответила я. И это была правда.

Он ушёл тихо, без скандалов, почти бережно. Я не виню его. Но иногда думаю: если бы судьба дала мне ребёнка, я была бы совсем другой женщиной. Возможно – мягче. Возможно – уязвимее.

Я живу одна. Ухоженная, собранная, с привычкой держать спину прямо. Фигура моя сохранила стройность – благодаря дисциплине, верховой езде и внутреннему ощущению меры. Макияж я люблю неброский – такой, который подчёркивает, а не прячет. Волосы у меня каштановые, давно поддерживаемые окрашиванием; я выбираю оттенок, каким он был у меня всегда – тёплый, живой.

Глаза… у моих глаз есть особенность.

Когда мне хорошо – они золотисто-карие, мягкие и тёплые.

Когда приходит напряжение или ярость – становятся зелёными, резкими.

А если появляется ненависть – редкое и тяжёлое чувство, – они темнеют, уходят в глубокий, почти чёрный зелёный. Я знаю это, потому что видела себя в зеркале в такие моменты и всегда пугалась: слишком уж чужим становился взгляд.

Я люблю фэнтези и путешествия. Старые города, камни с историей, северные побережья, где ветер касается кожи настойчиво и откровенно, словно проверяя, жива ли ты. Люблю дорогу – усталость тела, горячий душ в гостинице, чистые простыни и ощущение, что никто ничего от тебя не ждёт.

Меня всегда тянуло туда, где прошлое не выглядит мёртвым, а дышит рядом – стоит лишь остановиться и прислушаться.

И, наверное, именно поэтому мои сны так убедительны.

Я знаю имена: Степан, Эдвард, Ричард, Ирина, Эвелин, Йенн…

Я знаю их не из книг и не из архивов. Я знаю их так, как знают о близких, с которыми никогда не встречались, но почему-то уверены – они были. Их выборы, их боль, их любовь и их жажда вернуться домой отзываются во мне тихим, настойчивым эхом.

Иногда мне кажется, что я вижу не прошлое, а память. Не свою – но такую, что имеет право жить во мне. Память крови. Память долга. Память о тех, кто любил, терял, надеялся и всё равно шёл дальше.

Я лежала в темноте, прислушиваясь к тишине современной квартиры, и вдруг ясно поняла:

эти сны – не просто сны.

Это зов.

И если они вернулись именно сейчас, значит, родовая нить снова дрогнула.

А когда она натягивается – жизнь обязательно меняет направление.

Через пять дней я вышла на пенсию.

Утро было спокойным, ясным, без суеты – словно само время решило идти медленнее. Я дольше обычного стояла перед зеркалом, выбирая платье. Не строгое, но и не легкомысленное. Такое, в котором удобно прощаться и не стыдно начинать что-то новое.

– Ну что, Ирина Сергеевна, – тихо сказала я себе, – пора.

В офисе пахло кофе и свежей выпечкой. Переговорную украсили без излишнего пафоса, но с теплом: цветы, аккуратный стол, торт с надписью «Проверено. Надёжно».

– Ну наконец-то! – первой подскочила Марина из финансового контроля. – Я уже устала шутить, что ты у нас бессрочная.

– Я не бессрочная, – улыбнулась я. – Я просто долгоиграющая.

Когда шум немного улёгся, директор поднялся.

– Ирина Сергеевна, этот день мы, конечно, знали… но готовыми к нему быть невозможно.

Он посмотрел на меня внимательно, не формально, а по-человечески.

– За все эти годы ты была ориентиром. И, если позволишь личное… ты та редкая женщина, которая с возрастом становится не строже, а красивее. Спокойнее. Увереннее. Это дорогого стоит.

– Вот сейчас было нечестно, – ответила я, чуть приподняв бровь. – После такого уходить особенно сложно.

– Значит, мы всё сделали правильно, – усмехнулся кто-то.

Букет был тяжёлым, пах летним ветром. Были тосты, короткие истории:

– А помнишь тот аудит…

– Если бы не ты…

– Я тогда впервые понял, что значит «без вариантов».

– И что теперь? – тихо спросила Марина, когда стало тише.

– Теперь я позволю себе не спешить. Читать. Путешествовать. Чаще ездить в конный клуб. Просыпаться без будильника. И просто жить.

– Осторожно, – усмехнулась она. – Такие, как ты, когда начинают просто жить, обычно всё усложняют.

Я улыбнулась и промолчала.

Она попрощалась спокойно. Забрала пальто. Вышла.

Пенсия легла на плечи не тяжестью – пустым временем, которое ещё предстояло наполнить.

Дома я переоделась – как всегда – в джинсы и клетчатую рубашку, заварила чай и посмотрела на книжную полку. Фэнтези стояло отдельным рядом – женщины, которые попадали в прошлое, в камень, холод, чужие судьбы. Там всё было честнее: если выжил – значит, нужен.

Я собиралась остаться дома. Правда. Но телефон завибрировал.

– Мы внизу, – написала Марина. – По бокалу – и разойдёмся?

Я вздохнула, надела пальто и спустилась. Мы посидели недолго. Я отказалась от такси – привычка доверять себе и дороге была сильнее.

– Напишешь, как доедешь, – сказала Марина.

– Обязательно.

Вот почему я снова оказалась в машине.

В тот вечер шёл дождь. Асфальт блестел. Фары расплывались. Я ехала спокойно – без музыки, без мыслей. Телефон завибрировал.

Неизвестный номер.

Я потянулась отключить звук – и вдруг почувствовала знакомое напряжение. То самое, что бывало на проверках. Когда цифры сходятся слишком гладко.

Удар был резким.

Точным.

Не случайным.

Машину вынесло на встречку.

И в этот миг – уже падая в темноту – я поняла.

Восемь лет.

Тюрьма.

Конфискация.

Большой кабинет в мэрии. Чиновник с тяжёлым взглядом и затаённой ненавистью. Его слова:

– Вы ещё пожалеете.

Тогда они показались пустыми. Я не ответила. Просто довела аудит до конца.

Он ждал.

Привет из прошлого , – мелькнуло напоследок, прежде чем тьма сомкнулась окончательно.

Металл взвыл, стекло разлетелось россыпью острых звёзд —

и тьма сомкнулась, как тяжёлая створка сундука, запертого на вековой замок.

Глава третья : Вот я и попаданка – и это не сон

Она вдохнула – и едва не задохнулась.

Воздух был сыр и тяжёл, напитан дымом, настоями трав и холодом камня. Он резал грудь, словно зимний ветер с моря, и каждый вдох давался с трудом, будто тело отвыкло от самой жизни. Руки лежали безвольно, налитые слабостью; ноги не откликались вовсе, словно их у неё и не было.

– Нет… – попыталась она выговорить, но звук вышел глухим, сорванным, недостойным слова.

Страх поднялся мгновенно – не панический, а древний, животный.

Где она?

Почему тело не слушается?

Почему боль и холод – такие настоящие?

Под спиной – камень. Голый, беспощадный. Холод вползал сквозь ткань, добираясь до костей. Где-то рядом потрескивал огонь – живой, настоящий, отбрасывающий пляшущие тени. Это был не привычный свет, а тот, что согревает и пугает одновременно.

– Миледи… ради всех святых, тише… – прошептал женский голос, дрожащий, как свеча на ветру.

Она распахнула глаза – и мир раскололся.

Свет был мутным, неровным, словно сквозь слюду. Над ней возвышался балдахин из тёмной ткани, тяжёлой и глухой, будто сама ночь легла на кровать. Потолок был низок, каменный, иссечённый трещинами и временем. Никакой белизны, никакой чистоты – лишь суровая древность.

Я умерла?  – мелькнула мысль, холодная и неожиданно ясная.

Она попыталась повернуть голову – и боль взорвалась в висках, острая, как клинок. И вместе с нею хлынуло чужое.

Не воспоминания – тени.

Длинные коридоры, где эхо шагов звучит слишком громко.

Резкий ветер, бьющий в лицо.

Чёрное море далеко внизу, с глухим рёвом разбивающееся о скалы.

Голоса – грубые, чуждые, с твёрдым акцентом.

Холодные пальцы, сжимающие запястья.

И имя, повторяемое вновь и вновь, как приговор.

Эвелин.

– Она очнулась! – вскрикнула женщина.

Чьи-то руки коснулись её плеч – слишком поспешно, слишком крепко. Она дёрнулась, неосознанно, и вдруг осознала то, что испугало сильнее всего: тело было иным. Молодым. Худым. Слабым. Лёгким, как у девы, не познавшей ни лет, ни силы.

– Не… не трогайте… – вырвалось у неё, и голос прозвучал высоко, мягко, совсем не так, как она ожидала.

– Господь милостив… – прошептала женщина. – Миледи, вы целую неделю в горячке лежали. Мы уж думали… – она перекрестилась и не договорила.

Неделю…

Она закрыла глаза, стараясь удержать себя – имя, жизнь, годы. Но вместо этого память ударила вновь, яростно и жестоко.

Холодная опочивальня.

Свечи, отбрасывающие длинные тени.

Мужчина – высокий, тёмный, чужой.

Тяжесть тела. Давление.

Ровный, безучастный голос:

– Это брак по приказу короля.

Боль – унизительная, невыносимая.

Слёзы, которые нельзя пролить.

И пустота после.

Она застонала и сжала пальцы – и увидела их.

Тонкие. Белые. Слишком изящные для труда. Руки молодой женщины.

– Зеркало… – прошептала она.

– Вам нельзя, миледи, – испугалась служанка. – Вы ещё слабы.

Но зеркало всё же поднесли.

Металлическое, потемневшее от времени, с мутной поверхностью. Отражение дрогнуло – и она увидела лицо.

Юное. Красивое строгой, северной красотой. Высокие скулы, полные губы. Волосы – каштановые, густые, волнистые, спутанные после болезни, тяжёлой волной спадающие до самого пояса. И глаза…

Глаза были её.

Глаза Ирины Волковой.

Глаза рода Волковых – с их древней, пугающей особенностью.

Сейчас они были золотисто-карими, испуганными, живыми. Но в глубине уже таилась зелень – настороженная, тёмная.

– Как… как меня зовут? – спросила она.

Служанка побледнела.

– Леди Эвелин Маккена, – ответила она тихо. – Дочь лорда Ричарда Корвида.

Имя легло тяжело, словно кованая дверь захлопнулась за спиной.

И тогда – она услышала голос.

Не шёпот памяти.

Не плод горячки.

Голос прозвучал ясно, глухо, будто из самой крови, из глубины костей и сердца – тёплый, властный, старческий и бесконечно родной.

Встань, внучка…

Я рядом.

Я помогу сберечь.

Это твои дети.

Она вздрогнула всем телом. Воздух будто дрогнул.

И вместе с голосом пришло знание – не мысль, не образ, а истина.

Эвелин была сломлена. Она устала – очень устала. Болезни, страх, чужая воля, тяжесть ранней беременности и родов истощили её до последней капли. И умирая, в горячечном бреду, она мысленно взмолилась – не к святым и не к людям:

Бабушка… если ты на небесах, помоги. Защити моих детей.

И в тот миг, когда дыхание стало редким и тьма подступила вплотную, ей показалось, будто сквозь боль и холод прорезался ответ:

Внучка… внучка… помогу…

Этот ответ и стал мостом.

– Дети… – прошептала она, и сердце рванулось. – Где мои дети?

– Они живы, миледи, – поспешно сказала служанка. – Здоровы. С кормилицей. Горячка их не тронула.

Облегчение было таким сильным, что на мгновение потемнело в глазах.

– Почему?.. – спросила она тихо.

– Горячка нынче по всему замку, – ответила служанка. – Вас сломила сильнее прочих. Вы всегда были… нежной.

Комната медленно проступала перед глазами.

Просторная, но суровая опочивальня. Каменные стены, увешанные гобеленами с изображением лесов и охоты. Тяжёлый сундук у стены. Узкое окно, словно бойница, пропускающее скупой серый свет. В камине тлели дрова, наполняя воздух запахом дыма.

– Леди Фиона слегла вчера, – добавила служанка осторожно. – Горячка.

Имя отозвалось холодом. Память подсказывала: свекровь никогда не жаловала Эвелин. Чужачка. Дочь английского лорда. Слишком богатое приданое. Слишком тихая.

Брак был заключён по высочайшему повелению – ради утверждения королевского порядка и усмирения неспокойной границы между Альбой и Англией.

Не союз сердец – печать власти.

Она поняла ещё одно: это тело было истощено. Болезнями. Страхом. Чужой волей.

Эвелин была сломлена.

Она – нет.

– Сара… – сказала она уже твёрже. – Я хочу умыться. И поесть.

Служанка вздрогнула, будто услышала иной голос в знакомом теле.

– Сейчас, миледи.

Когда Сара вышла, она осталась одна – в камне, в холоде, в ином веке.

И впервые поняла:

она здесь не по воле случая.

Дверь опочивальни скрипнула, и внутрь вошли две служанки, неся тяжёлую деревянную кадь. Вода в ней тихо плескалась, отдавая паром и запахом прогретых камней. За ними следовала Сара – с охапкой грубых полотенец и узелком, завязанным бечёвкой.

– Вода тёплая, миледи, – сказала она. – Нагрели, сколько смогли. Дров нынче берегут.

Эвелин медленно села на постели. Голова всё ещё была тяжёлой, тело – слабым, словно после долгого бега в гору, но мысль уже прояснилась. Она провела ладонью по волосам – те были спутаны, сваляны, пахли потом и горячкой. Это ощущение неприятно резануло.

Тело было нечистым. Болезнь долго держала его в своей власти.

– Спасибо, – сказала она и удивилась собственному голосу: он звучал ровно, хоть и тихо.

Одна из служанок – молодая, с дерзко вздёрнутым подбородком – скользнула взглядом по её лицу и чуть заметно усмехнулась. Эвелин это увидела. И запомнила.

– Это… – она указала на узелок.

Сара развернула его.

– Мыльный корень, миледи. Лучшее, что есть. Настоящее мыло нынче не водится – дорогое, а торговцы давно не доходили до замка. Говорят, на дорогах неспокойно.

Эвелин кивнула. Она знала, что это значит: граница. Альба и Англия. Усиление порядка – на словах, а на деле – задержки, страх и пустые амбары.

Она поднялась. Служанки замешкались – не привыкли помогать ей. Прежняя Эвелин, тихая и подавленная, часто справлялась сама, не желая лишний раз напоминать о своём существовании.

– Помогите, – сказала она спокойно, но так, что в слове прозвучал приказ.

Они переглянулись – и подчинились.

Вода оказалась не горячей, но тёплой ровно настолько, чтобы смыть недельную горячку. Эвелин медленно опустилась в кадь, взяла из рук Сары корень, растёрла его между ладонями. Пена была скудной, запах – землистым, горьким, но кожа будто вздохнула.

Она закрыла глаза.

Я жива, – подумала она. – Значит, должна действовать.

– Принесите поесть, – сказала она, не открывая глаз.

– Конечно, миледи, – поспешно ответила Сара.

Когда Эвелин вышла из воды, её закутали в чистую рубаху – грубую, но свежую. На столе уже стояла деревянная миска с кашей, ломоть сыра, лепёшка и кружка с тёплым взваром.

Она попробовала.

Пресно. Без соли. Без радости.

Но тело приняло пищу благодарно.

– В замке многие болеют? – спросила она между глотками.

Сара кивнула, понизив голос.

– С зимы. Сначала дети в нижнем дворе, потом старики. Теперь вот и госпожа Фиона слегла.

Вчера ведь только, – отметила Эвелин. – Значит, причина запущенности не болезнь хозяйки. Это следствие старых устоев.

Эвелин медленно выдохнула. В груди отозвалось тёплым, болезненным знанием.

Оливия. Лиам.

Их имена всплыли сами – без усилия. И с ними пришло острое, почти физическое понимание: им нужен этот замок. Живой. Тёплый. Управляемый.

– Сара, – сказала она, отставляя миску, – покажи мне кухню.

Служанка замерла.

– Сейчас?

– Сейчас.

На кухне было сыро. Вода капала из плохо подогнанного жёлоба, пол был скользким, огонь в очаге едва тлел. Женщины работали молча, бросая на Эвелин взгляды – настороженные, оценивающие. Одна из них шепнула что-то соседке и хихикнула.

Эвелин остановилась посреди кухни.

– Кто здесь старшая?

Молчание.

– Я задала вопрос, – сказала она мягко. – И жду ответа.

– Мэг, – нехотя сказала Сара. – Она давно тут.

– Мэг, – повторила Эвелин и посмотрела прямо на женщину. – Почему вода стоит, а травы сохнут вперемешку с тряпьём?

– Так заведено, миледи, – пожала плечами та. – Всегда так было.

– Всегда – не значит правильно, – ответила Эвелин.

Смех оборвался.

– Отныне травы сушат отдельно. Вода – под навес. Кашель в замке – не от сквозняка, а от сырости.

– Леди Фиона не…

– Леди Фиона больна, – спокойно сказала Эвелин. – А я – жива.

Тишина стала плотной.

– Где огород? – спросила она.

– За восточной стеной. Небольшой.

– Покажите.

Зелень уже пробилась – ранняя весна в этих местах была щедрой, будто сама земля спешила наверстать упущенное за долгую зиму. Между тёмными комьями влажной почвы тянулись упругие, живые ростки: тимьян с тонким, терпким ароматом, шалфей – серебристый, крепкий, словно созданный для силы и дыхания, молодая крапива – ещё мягкая, но уже полная скрытого жара. Чуть в стороне виднелись пучки тысячелистника, дикая мята, несколько кустиков зверобоя, переживших морозы у самой стены.

Небольшой огород был неровным, кое-где заброшенным, но живым. Здесь работали не по системе, а по привычке: что взошло – тому и рады. И всё же в этом беспорядке Эвелин вдруг ясно увидела возможность. Земля здесь помнила заботу, просто её давно не касалась уверенная рука.

Она опустилась на колени, не думая о холоде и сырости, и осторожно провела пальцами по листьям. Они были настоящими – шершавыми, пахнущими жизнью. В груди что-то тихо щёлкнуло, встало на место.

Вот с чего начнём.

– Сара, – сказала она, поднимаясь и стряхивая с ладоней землю, – собери женщин, кто умеет варить отвары. Не сплетничать, не гадать, а именно знает травы и пропорции. Сегодня. До заката.

Сара замялась.

– А если… – начала она неуверенно. – Если госпожа Фиона будет недовольна? Она не любит, когда…

Эвелин посмотрела на неё.

В этот миг её глаза стали зелёными – глубокими, тёмными, с той особенной силой, что принадлежала Ирине Волковой и всем Волковым до неё. В этом взгляде не было крика или угрозы – лишь спокойная, холодная решимость человека, который уже сделал выбор.

– Мы больше не будем ждать, пока всё станет хуже, – сказала она тихо.

Сара секунду молчала, а потом кивнула – быстро, почти поспешно.

– Я всё сделаю, миледи.

И впервые за долгое время в её голосе прозвучало не сомнение, а надежда.

Так началось первое настоящее утро новой Эвелин Маккена – в Альбе, в замке, который ещё не знал, что у него появилась хозяйка.

Эвелин свернула к лестнице, ведущей наверх, на хозяйский этаж. Каменные ступени были истёрты, в углах скопилась пыль, и она отметила это про себя, как отмечают мелочи люди, привыкшие держать дом в порядке. Здесь, наверху, воздух был тяжелее – спертый, давно не обновлявшийся.

– Проветрить, – сказала она тихо, больше себе, но Сара услышала. – Все комнаты. Окна открывать, когда протопят очаги. И вымести, вымыть – везде.

Сара кивнула, поспешно запоминая.

Дверь в детскую была приоткрыта. Эвелин вошла – и сердце сжалось. Комната была светлой, но неухоженной: на полу – следы пролитого молока, в углу – скомканные пелёнки, воздух сладковато-кислый. И при этом – тишина, нарушаемая только сопением.