Текст книги "Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Bergman

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

В бреду она шептала:

– Бабушка… если ты слышишь… помоги… мои дети

И где-то глубоко, сквозь боль и тьму, прозвучало:

Внучка… я рядом… я помогу…

Ирина медленно выдохнула.

Что-то внутри вдруг встало на место.

Она больше не чувствовала себя захватчицей. Не чувствовала чужеродности. Не было ощущения, что тело – не её. Наоборот: всё – дыхание, тяжесть, боль в мышцах, слабость – принадлежало ей. Полностью.

Я – Эвелин.

Не вместо. Не вместо погибшей. А вместе. Слитая. Принявшая.

И всё же – под этим новым, цельным ощущением – жило другое. Тонкое, тревожное. Чувство недосказанности. Тайны.

Будто сама ткань этой жизни была соткана с узлами, которые ещё не развязались. Почему именно она? Почему не просто память – а полное слияние? Почему голос был не отвлечённым шёпотом, а властным, знающим, уверенным? Почему кровь отзывалась теплом, когда она думала о детях, о земле, о замке?

Ирина ясно ощущала: это не случайность. Не каприз судьбы. Здесь было больше – древнее обязательство, родовой долг или сила, что передаётся не по книгам и не по титулам. Что-то, о чём Эвелин не знала при жизни – и за что, возможно, поплатилась своей слабостью.

Ответы скользили рядом, но не давались в руки. Пока.

Она поднялась, аккуратно сложила жёлтое платье и убрала его обратно. Не как страшную память – как пройденный рубеж.

За дверью шумел замок. Болели люди. Дети ждали. Клан жил – без хозяйки, без порядка, без твёрдой руки.

– Хватит, – сказала она вслух, и голос прозвучал ровно.

Эвелин Маккена больше не будет тихой и сломленной. Не будет ждать, пока решат за неё. Не будет умирать от покорности.

И тогда, уже почти беззвучно, будто признавая это не миру, а самой себе, она добавила – просто, твёрдо, без сомнений:

– Я буду счастливой. Я познаю любовь.

Слова легли спокойно, без мольбы, без иллюзий. Не как мечта – как решение. Как знание, пришедшее не от надежды, а от силы, наконец проснувшейся внутри.

Любовь – не та, что ломает и подчиняет.

Не та, что берёт, не спрашивая.

А та, что узнаёт, принимает и держит – даже в суровом камне Альбы.

Эвелин выпрямилась.

Нить – родовая, древняя – больше не дрожала.

Она натянулась ровно.

И повела вперёд.

Глава шестая: Эвелин.

Эвелин уснула внезапно – не провалившись в темноту, а будто осторожно ступив в тёплую воду. Впервые с того дня, как очнулась, сон был ровным, глубоким, без горячечных обрывков и чужих криков. Тело, измученное болезнью и напряжением, наконец отпустило.

Она проснулась рано, когда в узкое окно ещё только сочился серый рассвет. Каменные стены дышали прохладой, но внутри было спокойно. Не пусто – спокойно.

Эвелин медленно вдохнула и вдруг ясно поняла: начинать надо с тела. Если она хочет удержать всё, что взяла на себя, – детей, замок, клан, – это тело должно стать крепким, послушным, живым.

Она осторожно села, спустила ноги на холодный пол, мышцы отзывались болью.

– Прекрасно, – пробормотала Эвелин, садясь на край кровати. – Начнём с малого. Ты и я, тело. Договоримся?

Тело, разумеется, не ответило, но позволило ей встать.

Она сделала несколько осторожных движений, вытянула руки, расправила плечи. Дыхание сперва сбилось.

– Нет-нет, – строго сказала она сама себе. – Без обмороков. Мне сейчас не до эффектных падений.

Постояла. Подышала. Повторила.

Когда холодная вода коснулась кожи, Эвелин едва не вздрогнула, но заставила себя продолжить – обтереть руки, шею, лицо.

– Вот так, – шепнула она своему отражению в мутном зеркале. – Хватит быть призраком.

В дверь постучали.

– Если это смерть – пусть подождёт, – пробормотала Эвелин и вслух добавила: – Войди.

Сара появилась с одеждой, аккуратная, напряжённая, будто ожидала либо ласки, либо удара – и была готова к обоим.

– Доброе утро, миледи.

– Оно станет добрым, если ты поможешь мне одеться и ответишь на пару вопросов, – заметила Эвелин. – Справишься с таким объёмом ответственности?

Сара моргнула, потом слабо улыбнулась.

– Постараюсь, миледи.

Когда шнуровка была почти затянута, Эвелин как бы невзначай спросила:

– Сара, скажи мне… какие ткани есть в доме?

Девушка замерла. Руки её дрогнули.

– Миледи…

– Я задала простой вопрос, – мягко напомнила Эвелин. – И не кусаюсь. Пока.

– Есть… много, – наконец выдавила Сара. – Из вашего приданого. Лён, шерсть, сукно. Был даже шёлк. Хороший.

– Был? – переспросила Эвелин. – Какое трагичное прошедшее время.

– Он… он никуда не делся, – поспешила поправиться Сара. – Просто… всё у Агнес.

– Разумеется, – сухо сказала Эвелин. – А у Агнес, это почему?

Сара опустила глаза.

– Леди Фиона не дозволяла трогать ткани. Говорила, что вам… не до них.

– Как предусмотрительно, – заметила Эвелин. – Я умирала, так что действительно – зачем мне платье.

Сара вспыхнула.

– Я не это имела в виду, миледи!

– Я знаю, – вздохнула Эвелин. – Но именно это и было сказано.

Она сделала паузу, затем решительно сказала:

– Принеси мне еды. Быстро. Но не той, что дают больным из жалости. Мне нужна еда живого человека.

– Да, миледи!

Через несколько минут, расправившись с похлёбкой и хлебом, Эвелин поднялась.

– А теперь, Сара, ты покажешь мне кладовые.

– Агнес будет недовольна…

– Агнес переживёт, – спокойно ответила Эвелин. – В отличие от меня. Если я снова начну падать в обмороки – это будет дурно выглядеть на фоне её ключей.

Агнес встретила их, как встречают непрошенных гостей, которые, к несчастью, имеют законное право быть здесь.

– Миледи, – натянуто сказала она. – Леди Фиона распорядилась…

– Леди Фиона больна, – перебила Эвелин без тени грубости. – И, к слову, именно я распорядилась обтирать её уксусом и поить отварами. Судя по тому, что жар спал – я была права.

Агнес поджала губы.

– Я исполняла её волю.

– А теперь ты исполнишь волю дома, – сказала Эвелин мягко. – Открой.

– Я не могу…

– Можешь, – возразила Эвелин. – У тебя есть ключи. У меня – имя хозяйки. Давай не будем превращать это в сцену. Я слишком слаба для драм, а ты – слишком умна, чтобы их устраивать.

Молчание.

Ключи звякнули.

В кладовых Эвелин остановилась, осматривая аккуратные свёртки тканей.

– Прекрасно, – сказала она наконец. – Моё приданое. Нетронутое. Как трогательно.

Она обернулась к Агнес.

– Отныне, – произнесла Эвелин негромко, – в этом доме ничто не будет простаивать без нужды. Ни вещи. Ни люди. Ни я сама.

Сара затаила дыхание.

Агнес склонила голову.

Эвелин улыбнулась – не торжествующе, а спокойно.

Первый шаг был сделан.

Кладовые оказались больше, чем Эвелин ожидала.

Она остановилась на пороге, медленно оглядываясь, будто не веря глазам. Полки тянулись вдоль стен, аккуратно заставленные сундуками и ящиками, а в воздухе стоял сухой, чистый запах – дерева, воска и чего-то ещё… ухоженного.

– Интересно, – протянула она. – Это кладовая или музей утраченных возможностей?

Сара несмело шагнула следом.

– Миледи… тут почти никто не бывает. Агнес говорит, что… «на потом».

– «Потом», – повторила Эвелин и приподняла бровь. – Весьма популярное слово. Особенно среди тех, кто ничего не решает.

Она подошла к ближайшему сундуку и открыла крышку.

Ткани.

Лён – тонкий, ровный. Шерсть – мягкая, тёплая. Сукно глубоких, насыщенных оттенков. А ниже – аккуратно свернутый шёлк, который поймал свет и будто насмешливо блеснул.

– О, – сказала Эвелин. – Значит, у меня всё это время был шёлк. Приятно узнать.

Сара выдохнула:

– Он… очень красивый.

– Он был бы ещё красивее, если бы его носили, – заметила Эвелин и закрыла сундук.

Дальше – посуда.

Медная, начищенная до тёплого блеска. Серебряные блюда, чаши, кувшины.

– Это… – Сара замялась. – Это для особых случаев.

– А мы, значит, жили в череде исключительно неособых, – сухо сказала Эвелин.

Она подняла предмет, заставивший её замереть.

– Сара… – медленно произнесла она. – Скажи мне, что это.

– Вилка, миледи.

– Я вижу, что вилка. Я не вижу,  почему  она здесь.

Двузубчатая, тяжёлая, добротная.

– И сколько их?

– Кажется… шесть. Нет… дюжина.

– Прекрасно. Мы могли есть как люди, но предпочитали страдать с ножами и ложками. Весьма благородно.

Сара вдруг улыбнулась – быстро, виновато, но искренне.

– Леди Фиона говорила, что это… излишества.

– А я скажу, что это удобство, – парировала Эвелин. – И удобство мы возвращаем в этот дом.

На другой полке стояли стаканы. Толстое стекло, тяжёлое, прочное.

– Стаканы… – тихо сказала Сара. – Их почти не доставали.

– Потому что, не дай бог, кто-нибудь насладится водой без опасений, что посуда треснет, – вздохнула Эвелин.

Она шла дальше, уже с растущим недоумением.

– Мыло, – произнесла она. – Благовония… Сара, объясни мне, как этим  не пользовались ?

– Говорили, что это… лишнее. Что скромность – добродетель.

Эвелин остановилась и повернулась к ней.

– Скромность, дорогая Сара, – сказала она спокойно, – это когда не хвастаются. А не когда живут хуже, чем могут.

Сара кивнула, будто впервые услышав это вслух.

Эвелин вдруг улыбнулась – уже иначе.

– Значит так. Во-первых, – начала она, загибая палец, – мне шьют новую одежду. Не одну. Во-вторых, детям. В-третьих…

Она внимательно посмотрела на Сару.

– Тебе тоже. Это платье на тебе честно отслужило, но я не намерена, чтобы рядом со мной ходили люди, одетые как тени.

– Миледи… – Сара растерялась. – Мне не положено…

– Мне положено решать, – мягко перебила Эвелин. – А я решила.

В этот момент в дверях показалась Агнес.

– Миледи… – начала она настороженно.

– Агнес, – тут же откликнулась Эвелин, – скажи мне, кто шьёт одежду в замке?

– Бэт, – ответила та после паузы. – Всегда шила она.

– Отлично. Бэт остаётся, – кивнула Эвелин. – И к ней добавляются ещё три женщины.

Агнес моргнула.

– Три?

– Любые, кто умеет держать иголку и не путает подол с рукавом, – уточнила Эвелин. – Пусть будут из деревни. Им заплатят.

– Но… раньше…

– Раньше, – перебила Эвелин, – здесь прятали вилки и берегли мыло. Мы не будем равняться на «раньше».

Она оглядела кладовые ещё раз – уже хозяйским взглядом.

– И ещё, – добавила она задумчиво. – Мы сошьём постельное бельё. И шторы.

– Шторы? Что это? – переспросила Сара.

– Увидите – спокойно сказала Эвелин. – Мне нравится, когда в доме есть свет. И когда его можно закрыть, если захочется.

Она посмотрела на них обеих.

– Этот замок слишком заброшен. Я намерена это исправить.

И в кладовых, где годами копилось «на потом», впервые стало ясно:

«потом» наконец наступило.

Эвелин уже сделала шаг к двери, ведущей в детские покои, когда снизу, со двора, донёсся гул голосов – не резкий, не шумный, а тяжёлый, будто люди говорили через усталость. Такой звук не бывает пустым.

Она остановилась.

– Сара… – негромко.

Сара выглянула в окно, всмотрелась, и плечи её чуть напряглись.

– Миледи, это бальи. Сразу несколько. И не с пустыми руками… но лица у них нерадостные.

Эвелин медленно выдохнула.

Внутри что-то чётко встало на место: вот оно, настоящее утро хозяйки.

– Я хотела к детям, но пойду к ним позже, – сказала она спокойно. – А этих – впусти. И вели подать тёплого питья. Не вина. Глаза Эвелин вдруг стали зеленого цвета.

Через несколько минут в зале стояли трое мужчин. Разные – по возрасту, по росту, по голосам, – но одинаковые в главном: каждый из них нёс на себе следы потерь. Они сняли шапки почти синхронно, словно заранее договорились не испытывать её терпение.

– Леди Маккена, – начал самый старший, с проседью в бороде. – Мы от трёх поселений. С берега, с долины и с верхних хуторов.

– Я знаю, откуда вы, – ответила Эвелин и жестом предложила им сесть. – Я не знаю только, зачем. Говорите.

Мужчины переглянулись. Тот, что помоложе, сглотнул.

– Горячка, миледи.

– Сколько? – сразу спросила она.

– Не так много, – тихо сказал третий. – Не все умерли, но работать могут не все. Стариков почти не осталось… и детей жалко.

Эвелин кивнула. Лицо её было спокойным, но в этом спокойствии не было равнодушия – только сдержанная, холодная собранность.

– Поля?

– Людей не хватает, – признался старший. – И семян. Если не посеем вовремя…

– …потом будет поздно, – закончила она за него. – Это я понимаю.

Она наклонилась чуть вперёд.

– Рыба?

Мужчины оживились, будто им позволили выдохнуть.

– С рыбой хорошо, – поспешил сказать один. – Сети целы. Море не подвело.

– Что делаете с уловом? – уточнила Эвелин.

– Солим.

– Сушим.

– Коптим.

– Отлично, – сказала она и впервые за всё утро позволила себе короткую, почти хищную улыбку. – Значит, не всё потеряно.

По её знаку внесли корзины и свёртки.

– Мы… – балья замялся, – привезли, что смогли. Рыбу. Сыр. Птицу. Барашек молодой, ещё на молоке был.

– Благодарю, – ответила Эвелин просто. – И передайте людям: я это не забуду.

В этот момент в зал вошёл сэр Дональд, управляющий.

Он двигался тяжело, с привычкой воина, которому пришлось смириться с хромотой. Серый, кряжистый, с лицом, испещрённым мелкими морщинами – не как от возраста, как от жизни. Он посмотрел на Эвелин внимательно, будто проверяя, не исчезнет ли она, как утренний туман.

– Миледи, – сказал он негромко. – Рад видеть вас на ногах.

– И я рада видеть вас живым, сэр Дональд, – ответила она искренне.

Он хмыкнул.

– Это вы постарались. Уксус… отвары… Фиона бы сказала – глупости. А они, гляди-ка, работают.

– Иногда нужно просто делать, а не запрещать, – спокойно сказала Эвелин.

Дональд усмехнулся и повернулся к бальям.

– Вы вовремя. Я как раз собирался доложить.

– О чём? – спросила она.

– В день, когда вы слегли, миледи. – Он помолчал. – В день вашего восемнадцатилетия пришли подводы. Три. От лорда Корвида.

В зале повисла пауза.

– От отца, – сказала Эвелин не вопросом.

– Да. Зерно. Овощные семена. Мука. Оливковое масло. Пряности.

– А ещё? – тихо спросила она, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти забытое тепло.

– Семена, которых я не знаю, – признался Дональд. – И саженцы. Фруктовые… и не только. И мешочек – маленький. С тёмными крупинками. Не зерно, не бобы.

Эвелин прикрыла глаза на миг.

– Я хочу это видеть.

– Покажу, – кивнул он. – И ещё был сундучок. С письмом и подарком. Он в кабинете лорда.

– Напомните мне о нём позже, – сказала она. – Сейчас важнее другое.

Она встала и посмотрела на бальев.

– Семена распределим сегодня. Вы получите столько, сколько сможете обработать. Людей отпущу до вечера. Пусть готовят землю.

– Миледи… – начал кто-то.

– Это не просьба, – перебила она мягко, но так, что спорить не захотелось. ЕЕ глаза еще более потемнели.

Мужчины поднялись.

– Мы не подведём, – сказал старший.

– Я знаю, – ответила Эвелин.

Она уже направлялась к выходу, когда добавила:

– И скажите людям: горячка отняла много. Но она не отняла нас.

Во дворе пахло влажной землёй и будущей работой.

И Эвелин ясно чувствовала: она больше не гостья в этой жизни.

Она – та, кто будет её держать.

Кладовая для семян оказалась прохладной и сухой – низкие потолки, толстые балки, пол устлан плотными досками, пропитанными временем и зерновой пылью. Здесь пахло землёй, прошлогодним урожаем и надеждой, которая всегда живёт там, где хранят семена.

Эвелин шла медленно, почти благоговейно. Дональд откинул засов, и тяжёлая дверь со скрипом поддалась.

– Вот, миледи, – сказал он. – Всё, что пришло с подводами. Мы ничего не трогали.

Она кивнула и опустилась на корточки у первого ряда мешков, сама развязывая грубую бечёвку. Пальцы скользнули в зерно – уверенно, без брезгливости.

– Пшеница, – сказала она. – Хорошая. Полная.

– Рожь, – подсказал один из бальев, наклоняясь ближе.

– Ячмень… овёс… – Эвелин двигалась дальше, будто читала хорошо знакомый текст. – Репа. Капуста. Лук.

Она вдруг замерла, всмотрелась в содержимое следующего мешка, и в глазах мелькнул живой интерес.

– Просо, – уверенно сказала она. – И чеснок. Горох… фасоль.

– Просо? – удивился молодой балья. – Мы его тут почти не сеем.

– А зря, – спокойно ответила Эвелин. – Оно выносливое. В голодный год – спасает.

В дальнем углу стояли два особенно крупных мешка. Дональд указал на них тростью.

– А это… вот тут мы сомневались.

Эвелин развязала первый, всыпала зерно в ладонь, прищурилась.

– Гречиха, – сказала она и улыбнулась. – Прекрасная.

– Греча? – переспросил старший балья. – Слыхал… но не видел.

– Из неё выходит сытная, тёплая каша, – сказала Эвелин с мягкой уверенностью. – Она держит силы лучше хлеба. Сеять будем обязательно.

Второй мешок вызвал ропот.

– А это – рапс, – произнёс один из мужчин, нахмурившись. – Но… странно. Прислал английский лорд? У нас его масло только для дерева годится. Горькое.

Эвелин медленно выпрямилась и посмотрела на него внимательно, без тени резкости, но так, что он сразу замолчал.

– Масло из рапса бывает разным, – сказала она ровно. – Я ела его. На нём жарят, пекут, едят с овощами. Значит, выжимают неправильно. Мы попробуем иначе. Сначало вырастим его.

Она выпрямилась – и взгляд её упал на несколько небольших мешочков, аккуратно сложенных отдельно.

– А вот это… – она взяла один, перевернула на ладонь мелкие светлые семена. – Огурцы.

Бальи переглянулись.

– Огурцы? – недоверчиво переспросили сразу двое.

– И арбузы, – добавила Эвелин, беря второй мешочек.

– Ар… что? – выдохнул кто-то.

Она улыбнулась – уже иначе, теплее.

– Это из Руси. Далёкой. И гречиха тоже оттуда.

Она помолчала и добавила тише, почти для себя:

– Семена арбуза и саженец лавра привезла ещё моя бабушка… Ирина. Купила на Новгородской ярмарке у армянского купца прямо перед своей свадьбой.

Дональд внимательно посмотрел на неё.

– У вас… необычная родня, миледи.

– Очень необычная, бабушка с Руси, а моя мать из Дугласов – спокойно ответила Эвелин. – Вернемся к посевам. Арбузы вырастают небольшими. И только в теплицах. У нас в Англии – так. Здесь попробуем так же.

Бальи переглянулись, а потом один из старших не удержался:

– Простите… простите, миледи! – он развёл руками, не зная, как выразить восхищение. – Мы и не могли подумать… ведь леди Фиона… – он смущённо покачал головой, – всегда кривилась, называла невестку чужачкой…

– А вот, выходит, она своя, – зашептали между собой бальи.

Эвелин усмехнулась, чуть наклонив голову.

– Значит, сажать? – уточнил старший балья.

– Всё, – твёрдо сказала она. – Всё посадить.

Она прошла дальше. Мешочки с семенами пряностей – незнакомые, ароматные. Семена цветов. Саженцы фруктовых деревьев, аккуратно уложенные во влажную солому.

– Это оставить мне, – решила Эвелин. – Я посажу их в замковом саду.

Она обернулась к мужчинам.

– Разделите семена. Сегодня же. Сеять без промедления. Земля ждёт.

Бальи выпрямились, будто получили не приказ, а благословение.

– Будет сделано, миледи.

Когда они вышли, сэр Дональд задержался.

– Леди Эвелин… – сказал он медленно. – Вы видите в этом больше, чем урожай.

Она посмотрела на мешки – на будущее, сложенное в холщовых утробах.

– Да, сэр Дональд, – ответила она тихо. – Я вижу здесь жизнь. И я не позволю ей пропасть.

И в этот миг стало ясно: горячка ушла не просто потому, что её пережили.

Она отступила – потому что в замке наконец появилась хозяйка.

Сэр Дональд, до того стоявший чуть в стороне, кашлянул и шагнул ближе. Он опирался на посох – ещё не совсем окреп после горячки, но держался прямо, по-воински, как человек, привыкший отвечать за большее, чем собственное здоровье.

– Миледи, – сказал он и указал концом посоха на небольшой мешочек, отставленный особняком. – Вот это… я не знаю, что именно. Весу в нём фунтов десять, не меньше. Хранили отдельно, по описи лорда Корвида. Сопровождающий говорил – вещь дорогая. Из Италии.

Эвелин подошла медленно. Мешочек был плотный, хорошо прошитый, с двойной завязкой – так упаковывают не зерно, а ценность. Она развязала шнур, заглянула внутрь и на миг замерла.

Крупинки были тёмно-коричневые, неровные, тяжёлые, словно застывший солнечный песок.

Сердце отозвалось тихим, почти забытым теплом узнавания.

– Сахар… – сказала она вполголоса.

– Соль? – неуверенно предположил один из бальев.

Эвелин покачала головой и взяла щепоть на ладонь.

– Тростниковый сахар. Роскошь. Его везут с юга, через Италию, от купцов, что торгуют с восточными землями. Такое держат только при дворах и в домах знатных лордов.

Сара ахнула и невольно сделала шаг назад.

– Его… едят? – шёпотом спросила она.

– И едят, и берегут, – ответила Эвелин. – Им лечат, подслащивают отвары, дают слабым и детям.

Сэр Дональд уважительно склонил голову.

– Лорд Корвид знал цену дарам, – сказал он медленно. – И, видно, хотел, чтобы его дочь… не нуждалась.

Эвелин аккуратно завязала мешочек обратно и передала его Саре.

– Убрать отдельно. Под ключ. Использовать только с моего ведома.

Она подняла взгляд, и в нём была та самая спокойная твёрдость, что не требовала подтверждений.

– Замок долго жил, не зная, чем владеет, – добавила она. – Пора учиться считать свои богатства.

Сэр Дональд кивнул.

– С сегодняшнего дня, миледи, кладовые будут знать хозяйку.

Эвелин едва заметно улыбнулась.

– Сэр Дональд, – сказала она твёрдо, – веди меня в кабинет. Я хочу увидеть хозяйственные записи, сверить доходы и расходы.

– Да, миледи, – слегка поклонился кряжистый мужчина, – всё покажу.

Кабинет был строгий, но удобный: широкие дубовые столы, полки с пергаментами, сундуки с документами, перья и чернильницы, отполированные до блеска. Эвелин устроилась за столом и развернула первый свиток.

– Хм… – пробормотала она, пробегая взглядом строки. – «Привезли с набегов»… – нахмурилась. – И это статья дохода?

– Да, миледи, – тихо пояснил сэр Дональд. – Это приносило хорошие доходы.

– И приносит? – удивилась она, читая цифры. – Ну, похвально… и сколько идёт на расходы замка, закупку провизии, скота, зерна… Всё несколько безграмотно, но, по крайней мере, уже вижу, что мошенничества нет.

–  Сэр Дональд – человек чести , – сказала она про себя, слегка улыбнувшись.

Она продолжила проверку и дошла до доходов с аренды земли. Внезапно взгляд её остановился на одной позиции: хозяйство сэра Тома Фергюсона, ранее называвшееся «хозяйством Мак Нил», не платило аренду вот уже четыре года.

– Сэр Дональд, объясни мне это, – сказала она, поднимая брови. – Четыре года не платят?

Мужчина помялся:

– Миледи… сам Мак Нил умер четыре года назад. Осталась вдова – Айрен. Ваш муж…, милорд освободил её от аренды… так что…

–Что?

– Это была его … м,... женщина.

Эвелин на мгновение замерла, глаза расширились:

– Что? – выдохнула она. – Йенн освободил её лично? Как? Это… – она глубоко вздохнула. – Она его женщина?

– Так, миледи, – кивнул сэр Дональд. – Да, но теперь… сейчас там сэр Томас Фергюсон, не прошло и полгода как лорд уехал на войну. Айрен вышла за него замуж и уже родила дочку.

Эвелин с трудом сдержала недоумение и чуть нахмурилась:

– И что, этот сэр Томас тоже надеется на “особое” положение лорда? Или её ребёнок от Йенна?

– Нет, миледи, – твёрдо сказал сэр Дональд. – У вашего мужа нет бастардов.

Эвелин откинулась на спинку стула, глубоко вздохнула и взяла себя в руки.

– Поняла, – сказала она твёрдо. – сэр Дональд, немедленно подготовь документы. Долги с сэра Томаса Фергюсона должны быть взысканы. Никаких поблажек.

Она перевела взгляд на бумаги, затем снова на верного управляющего:

– Я хочу знать всё – от посевов и скота до мастерских и доходов с аренды.

Сэр Дональд кивнул, понимая, что перед ним не просто леди, а хозяйка, которая не потерпит хаос и безответственности, только удивился, как долго Эвелин не показывала свой характер и умения.

– Будет сделано, миледи, – сказал он. – Всё будет учтено, и каждый уголок хозяйства возьму под особый контроль.

Эвелин выпрямилась, чувствуя уверенность и решимость, которые раньше были разбросаны по кусочкам воспоминаний. Её взгляд стал твёрдым, как камень.

– Тогда начнём, – сказала она, и голос её звучал без тени сомнения. – Хозяйство Маккена должно работать четко и каждая монетка пойдёт на благо замка и людей.

И с этой мыслью она погрузилась в документы, сверяя цифры, составляя списки и строя планы – планы, которые должны были изменить порядок в её владениях раз и навсегда.

Прошло несколько недель. Замок постепенно приходил в порядок, как будто сама жизнь снова заполнила его стены. Эвелин упорно следила за чистотой: полы натирают до блеска, ковры выбивают, окна моют, в воздухе стоит запах свежего воска и травяных отваров.

Дети уже привыкли к распорядку: они ели куриные супчики, каши на молоке, подслащенные сахаром. Маленькие ручки тянулись к ложкам с радостью, и смех их наполнял зал, где ещё недавно была тревога. Эвелин играет с ними каждый день, сидя на полу, завлекая в шутки и игры, и ее сердце все больше наполняется радостью, ее мечта – дети, все это здесь и сейчас. А потом она шла в кабинет и садилась за свои дела.

– Сара, подними эту подушку, – сказала она Саре, застилающей кровать. – И проверь, все ли пуговицы на моём платье на месте.

– Всё хорошо, миледи, – ответила Сара, улыбаясь. – Дети едят с удовольствием. И одежда ваша – как с иголочки. И эти пуговки, это так удобно и красиво. А еще, эти ваши трусики, просто восторг! Вы такая умная миледи! Столько всего знаете и умеете!

Эвелин улыбнулась, глядя на себя в зеркало: новая одежда, аккуратные пуговицы, шторы на окнах и свеже застеленные кровати. Всё было красиво и удобно, и мысль о порядке радовала её.

Но Эвелин не могла не заметить состояние леди Фионы. Фиона, вне горячки, оставалась прикованной к постели. Её лицо было бледным, мышцы дрожали от боли.

– Мэг, – сказала Эвелин кухарке, когда готовила очередной отвар для леди Фионы – я боюсь, что это осложнение на почки. Ты что-нибудь замечала?

– Да, миледи, – сказала кухарка, наклоняясь к Фионе. – Она жаловалась на боль в боку и слабость. Я думаю… лучше пригласить бэн-лиис Мораг. Она сможет дать точный диагноз и назначить лечение.

– Бэн-лиис Мораг? – переспросила Эвелин, вспоминая, кого так называют. – Хорошо, сделаем так. Она скоро приедет?

– Её уже позвали, миледи, – кивнула Мэг. – И, думаю, приедет без промедления.

– Тогда подготовь комнаты и все необходимые вещи. Я хочу, чтобы леди Фиона получила помощь вовремя.

Эвелин осталась возле окна, наблюдая за двориком: дети играли, слуги бегали по делам, а сама она думала о здоровье леди Фионы и о том,что еще надо сделать, а также о том, что Роб задерживается с последнего своего набега, замок недостаточно охраняется.

– Мэг, – тихо сказала она, – заботься о Фионе, и следи за кухней. Мы должны быть уверены, что еда свежая, вода чистая, все блюда – безопасны. И сразу сообщай, если что-то пойдёт не так.

– Да, миледи, и миледи…

–Что Мэг?

–Эти ваши новые рецепты, это так вкусно и необычно. Я приготовила эти ваши блинчики своему старику, так он ночью так меня благодарил, прям вспомнили молодость.

Эвелин вернулась к своим планам: она проверяла, как распределены посевные, прикидывала новые постройки для хранения овощей, следила за детьми и их привычками, контролировала порядок в замке. Её мысли были ясны и сосредоточены.

– Сара, – сказала она, – через час проверим кладовые, потом осмотрим зерно и семена. И ни один мешок не уйдёт без моего взгляда.

– Как прикажете, миледи, – ответила служанка, улыбаясь. – Вы действительно держите всё в своих руках.

Эвелин решила проведать леди Фиону. Несмотря на слабость и боль, в глазах старой хозяйки ещё оставалось упорство. Она подошла к покоям, дверь была приоткрыта, Эвелин заглянула в дверь, леди Фиона была не одна.

Леди Фиона лежала в своей кровати, тяжело опираясь на подушку. Волосы растрёпаны, лицо бледное, но глаза всё ещё остро наблюдали за всем происходящим. Верная Агнес присела рядом, аккуратно поправляя одеяло.

– Агнес… – начала Фиона тихо, почти шёпотом. – Я… я испугалась. Не за себя, нет… – она сжала руки на простыне. – За внуков. За тех, кого я люблю больше всего.

– Госпожа… – мягко сказала Агнес, – я вижу, как тяжело вам вставать. Но вы уже совсем не одни…

Фиона глубоко вздохнула, глаза её блестели:

– Я видела, как упорна эта девка… Эвелин. Я думала, она не справится без меня, что замок рухнет, что дети не будут сыты и счастливы… Но… – она едва улыбнулась сквозь боль, – всё наоборот. Она оказалась хорошей хозяйкой, Агнес. Всё в порядке. Дети… внуки… живы, здоровы, накормлены, чисты. И я вижу… – она чуть присела на локте, тяжело глядя на служанку, – мне нравится, как она ведёт дела.

– Госпожа, – мягко проговорила Агнес, – вы принимаете её.

Фиона кивнула, медленно, со вздохом облегчения:

– Да… признаю. Она родила мне замечательных внуков, и… глубоко в душе… уже нет той злости. И я… – с трудом произнесла, – я готова довериться ей, Агнес. Я уже чувствую, что могу отпустить часть тревоги.

– Так и должно быть, госпожа, – тихо сказала Агнес, кладя руку на руку леди Фионы. – Вы видите: замок в надёжных руках.

Леди Фиона закрыла глаза, позволив себе облегчённо выдохнуть, и впервые за долгое время почувствовала, что тревога о внуках, о доме, о будущем – понемногу отступает.

– Пусть будет так… – прошептала она. – Пусть будет так…

Эвелин сделала шаг назад и прикрыла дверь.

Бэн – лиис Мораг.

В полумрак покоев тихо скользнула бэн – лиис Мораг – высокая, худощавая, с глазами цвета мха, в которых пряталась непреклонная мудрость – обвела взглядом леди Фиону. Она не только ощутила слабость тела, но и внутреннюю тревогу женщины, стоящей на грани: страх, который не был страхом за себя, а за внуков, их судьбу и продолжение рода.

– Леди Фиона, – голос Мораг звучал словно шелест сухих трав, – вы были близки к той грани, за которой уже нет возврата. Я чувствовала это, когда входила. Это не за вас, а за внуков – их жизнь держала вас на этой земле.

Леди Фиона вздрогнула, пальцы сжались в простынях.

– Я… я боялась… – шепотом, почти без голоса. – Боялась… потерять их.

– И именно это удержало вас, – сказала Мораг, и её взгляд проникал в самую глубь сознания. – Но вы нуждаетесь в уходе. Сила этой девочки спасла вас,—она кивнула в сторону Эвелин. – и теперь, пока вы не сможете вставать, она должна заботиться о вас.

Глаза леди Фионы смягчились, дыхание стало ровнее:

– Я думала, что она не справится… – её губы дрогнули, и она едва различимо улыбнулась. – Но она – показала себя хозяйкой. Сильная, заботливая… Она держит замок. И внуки – благословение. В глубине души я уже принимаю её… признаю…

Мораг медленно повернулась к Эвелин, и взгляд её стал не просто внимательным – пронизывающим, скользящим по мысли и душе:

– Леди Эвелин, я чувствую в вас нечто иное. Нам необходимо поговорить. Одним.

– Хорошо, идемте в кабинет, нам там никто не помешает.

Мораг двигалась тихо, почти скользя, её пальцы казались костлявыми, но каждое движение было точным, внимательным. Когда она подошла к Эвелин, воздух вокруг будто сжался – запах сухих трав, древних корней и дымка благовоний проник в лёгкие, оставляя лёгкую дрожь.

– Садись, девочка, – голос её звучал словно шелест засохших листьев под ногами, низко, почти шёпотом. – Нам нужно говорить в тишине, где ни одна душа не услышит.