Текст книги "Пламя Азарота (СИ)"

Автор книги: Атенаис Мерсье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)

– Нет, госпожа. Я… была рабыней когда-то. Я была совсем юна, когда меня и мою мать купил на невольничьем рынке отец моего господина.

– И кто же сделал тебя свободной женщиной?

– Мой господин.

В этом ответе будто прозвучал вызов. Будь, мол, женой, сколько желаешь, но он ценит свою рыжую северянку не меньше, раз дал ей свободу.

– У тебя есть дети? – спросила Джанаан, и сквозь рыжие ресницы полыхнула еще одна молния. Как наивно. Тебе со мной не тягаться, девочка. Ты наложница южного тархана, чьи мысли лишь о вверенных ему границах империи. Ты и помыслить не можешь, с какими чудовищами сражалась я.

– Нет, – глухо ответила наложница. – Боги не были милостивы ко мне.

– Чьи?

Быть может, ей не следовало спрашивать. Многие рабы сохраняли веру своих предков – как и многие принимали веру Ташбаана, надеясь, что это снимет с них рабские оковы, – но господам до этого не было никакого дела. И всё же… она хотела знать.

– Ты поклоняешься… северному демону?

Она не потерпит ни одного и ни одну слугу этого существа в своем доме.

– Нет, госпожа, – ответила наложница недрогнувшим голосом. Если и лгала, то очень хорошо. – Я совершаю обряды в храме троих богов, как и положено возлюбленной калорменского тархана. Но на моей родине говорят, будто Великий Лев милостив ко всякому, кто попросит его об этой милости. Кто придет к нему смиренно и униженно…

– Часто ли ты оглядывалась вокруг, наивное дитя? – спросила Джанаан, не повышая голоса. Но за выражение лица она, пожалуй, не поручилась бы. – Вот земли под рукой мужчины, которого ты любишь, ныне их разоряют безбожники, поклоняющиеся духам и призракам. Разоряют потому, что тисрок не способен отдалиться от Ташбаана дальше, чем на десять миль. По чьей вине? А прошлой ночью… разве не твой господин рисковал жизнью, защищая меня и моего сына? И по чьей вине? Будь мой брат здесь, ни один мужчина не посмел бы оскорбить меня, но его здесь нет. Скажи мне, дитя, если твой демон так милостив, то за что же он карает тебя? Чем же ты так провинилась, что он готов заставить тебя смотреть на кровь и даже смерть мужчины, которого ты любишь?

– Я… – пробормотала наложница, разом позабыв о том, что дерзила несколько мгновений назад, и в светлых глазах едва не блеснули слезы. – Я грешна в его глазах, ибо живу с мужчиной, не будучи его женой.

– Разве ты можешь быть женой тархану? – спросила Джанаан с вежливым недоумением, уже зная, каким будет ответ. Эта глупышка красива, но не более того. Благородной крови в ее жилах не было ни капли. – Ты принцесса или тархина? Или… – как это зовется на севере? – Леди?

– Нет, госпожа, – совсем поникла от таких расспросов наложница, вновь опустив ресницы.

– Стало быть, твой демон карает тебя за любовь? Зная, что тебе не быть женой, и не позволяя стать матерью? Желая отнять у тебя эту любовь лишь потому, что твой возлюбленный стоит куда выше тебя?

– Я… не знаю, госпожа.

И то верно. Откуда тебе знать, если ты привыкла лишь услаждать мужчину на ложе и размышляла над священными текстами не дольше того, чем положено смиренной слуге Зардинах?

Джанаан протянула руку и положила ее на стиснутые от горькой обиды белые ладони.

– Я не желаю ссориться с любимицей моего мужа. Но если я узнаю, что в моем доме поклоняются северным демонам, то избавлюсь от их слуг, не раздумывая.

– Я, – повторила наложница, не смея поднять глаза, – смиренная дочь Зардинах, госпожа.

– Как и я, дитя. Ибо ты, я полагаю, знаешь не хуже меня: мужчинам, будь они хоть птицами, хоть львами, нет никакого дела до женских бед.

Но как вода гасит пламя, так и Зардинах смиряет ярость Азарота. Вот только… кто усмирит ярость самой Зардинах?

Она выбрала длинный шелковый кафтан, чтобы защититься от ветра, подпоясала его желтым кушаком – единственным цветным пятном в белизне ее одежд, – и откинула тяжелый полог шатра. Пошла, погрузившись в раздумья, позволяя ветру трепать выбившиеся из-под длинного белого платка волосы и не замечая тенью следовавшей за ней стражи.

Эти размышления виделись ей… немного любопытными. Северяне, без сомнения, мнят своего демона благодетелем. Он явился к ним в час нужды, когда они, беспечные, позволили врагу прорваться к самому сердцу Арченланда. Они не стерегли границы, полагаясь лишь на чудеса, а не на ежедневный и еженощный труд, и теперь, не раздумывая, возложат своих детей на алтарь того, кто уберег их от собственной глупости. Но в чем же вина Калормена?

Джанаан не стала бы отрицать: лицемерно принцессе говорить о нуждах простых рыбаков и пахарей, зная, что в сердце ее не найдется жалости для тех, кто трудится, годами не разгибая спины, и умирает от клинков варваров. Но северный лев не принцесса Калормена и зовет себя милосердным. Так в чем же провинились перед ним те, кто уже погиб в горниле разгорающейся войны? Он желал умерить воинственность тисрока? Пусть так, но невозможно удержать столь огромные земли, не защищая их мечом и копьем. Война была лишь вопросом времени, но в час нужды их лишили того, кто должен был стать их главным защитником.

Джанаан остановилась, когда шатры остались позади, и подняла глаза. На бледно-голубом небе не было ни облачка. Голубом, словно узоры на столпе богов, украшавшие лик Азарота.

В чем наша вина, Бич Войны? Ты, господин всех мужчин и возлюбленный всех женщин, скажи, отчего небеса ныне так жестоки к Калормену? Вот она, рабыня, полюбившая господина, чем она прогневала своего северного демона? Вот он, господин, сражавшийся за меня, просивший моей любви, но даже не мысливший принуждать, чем он прогневал тебя? Чем… прогневала великого бога, Повелителя Ветров, чьи крылья рождают бури, я? Любовью? Кровью? Я отравила мужа, чтобы скрыть эту любовь. Ибо когда он явился в Ташбаан, чтобы напомнить мне о долге жены, я уже пятый месяц носила под сердцем чужого ребенка. Он не мог, как бы ни желал, обвинить меня во лжи, когда родился Ильсомбраз, но ни на мгновение не усомнился бы в том, что не мог зачать Сармада. И доказал бы мою неверность всему Калормену. А я…

Я не могла этого допустить, зная, что все мои надежды увидеть брата тисроком едва не пошли прахом из-за его же безрассудства. Я добивалась трона для него не только потому, что это его судьба, но еще и потому, что знала: это единственная моя надежда сохранить ему жизнь. Что за демон мог предложить такой выбор: клетку или смерть? Или он верил, что брат мой займет трон без боя? В Калормене, где мужчины признают лишь силу? Или что брат уступит то, что принадлежит ему по праву, и удовольствуется темницей до конца его дней? Или и вовсе плахой и копьем у ворот, на которое надели бы его голову? Что за существо могло решить, будто он покорно пойдет на смерть?

Никогда! Никогда и ни за какую плату, ни за какую угрозу Калормен не склонится перед тем, кто мог предложить подобную участь! Никогда великие тисроки и благородные тарханы не примут подобного милосердия! Сколь ни были бы слабы люди в глазах богов, они не простят того, что их обрекли на смерть из-за чужой гордости! Прокляни нас всех, демон, но кровь Птицеликого Бога не вода! Мы не покоримся! Таш Неумолимый и Азарот Пламенный, я сама возьмусь за кинжал и буду бороться за каждую пядь нашей земли, если такова воля богов, но я не склонюсь в смирении и унижении перед тем, кто посмел проклясть мою любовь!

В безоблачном небе будто заворочался беззвучный гром. Она почувствовала, еще не зная, что в лагерь спешат, увязая в кровавом песке, взбудораженные разведчики. Ощутила, наделенная знанием той частицей божественной крови, что текла в ее венах: часы непрочного мира – его, пожалуй, и миром называть не стоило, – подошли к концу. В глубине пустыни поднималась буря в обличии сотен изогнутых клинков.

Если ты не будешь милостив к нам, Бич Небес… Если волею Зардинах нам была подарена лишь одна ночь…

Джанаан подняла руку и коснулась раскрытой ладонью холодной желтой ткани кушака на животе.

Пусть эта ночь не станет напрасной. Пусть его кровь смешается с моей, даже если его сыну не суждено будет увидеть отца.

========== Эпилог ==========

Ветер рисовал на багряном песке мелкие неспокойные волны. Словно что-то надвигалось из глубины пустыни, ползло, шурша блестящей антрацитовой чешуей, извиваясь и сворачиваясь огромными кольцами, под обманчиво-неподвижными барханами, издали кажущимися монолитами из красного камня, но мгновенно рассыпающимися на тысячи колких песчинок. И в кровавом мареве песчаной бури лихорадочно блестели огромные алые глаза.

– Духи, – шептала жрица Зардинах, настороженно прислушиваясь к вою ветра. – Духи мертвых восстали из песков, повинуясь воле нечестивцев, и идут на приступ. Я слышу их плач, они мечтают отыскать путь к благодатным полям вечной жизни, но у них нет могилы и нет имени, чтобы я могла отмолить их пред ликами истинных богов.

– Им не будет покоя, покуда мир не поглотят огонь и лед, – кривил выкрашенные синей краской губы жрец Азарота, и ритуальные узоры на его лице казались росчерками божественных молний – не знающих промаха бичей из голубого пламени.

– Они поклонялись тьме при жизни, и после смерти их поглотило небытие, – глухо звучал из-под бронзовой птичьей маски голос жрицы Таша. – Они обречены бродить среди живых, но не быть увиденными. Кричать во весь голос, но не быть услышанными. Умолять, но не быть достойными милосердия Птицеликого. Ни один алтарь не примет жертву во их спасение, ни один из богов не откликнется на плач Неупокоенных.

Женщины молились, опустившись на колени перед трехликим столпом и вздрагивая от каждого хлопка, с которым метался на ветру полог шатра. Думая о том, что где-то там, в багровых клубах поднятого в воздух песка уже свистят сабли и стрелы, раз за разом вонзаясь в изрезанную ритуальными шрамами красную кожу. Буря размывала черты лиц, превращала людей в неясные силуэты – будто из глубин потревоженных дюн и в самом деле вырвались сотни лишенных покоя призраков, – и единственной нитью в мир живых были лишь кромсающие ткань и плоть стальные росчерки. Лишь множащие войско мертвецов.

Сабля схлестнулась с серповидным хопешем, и в кровавом мареве проступило искаженное шрамами и победной гримасой лицо. Узкие миндалевидные глаза без труда разглядели, несмотря на бурю, и черные ромбы на желтой ткани сюрко, и пронзительно-голубую краску на полускрытом шлемом лице.

Ты! Я искал тебя! Я убью тебя, я выпью твою кровь и заберу всю твою силу!

Какая наивность. Ты не первый.

Песчинки забивались в нос, хрустели на зубах, оставляя металлический привкус – словно и в самом деле были не песком, а засохшей кровью, – по лицу струился пот, и вместе с ним текла краска, размазываясь по горящим щекам. Сабля пронзительно скрежетала, спуская по лезвию один удар за другим, свистела, атакуя в ответ, и раз за разом стряхивала липнущий к лезвию в потеках крови песок.

Духи желают твоей смерти, тархан Ильгамут, – щелкали у самого лица пожелтевшие полустертые зубы, и ветер выл тысячей голосов, бросая в глаза всё новые клубы красной пыли.

Духам, – кипела кровь в горящей от напряжения руке, – придется подождать.

Удар в грудь на мгновение выбил из него дух, швырнув спиной на песок, но обрушившийся следом хопеш лишь впустую рассек сюрко и заскрежетал о кольчугу. Лишенный доспехов, носящий лишь кожаное подобие брони варвар, казалось, был вдвое быстрее, но всё же не успевал вспороть запорошенные пылью звенья на груди или горле. И будто не чувствовал, когда лезвие сабли окрашивалось его собственной кровью.

Схватка непозволительно затягивалась. Вокруг кричали и стонали, звенели кольчугами, на мгновение оказываясь совсем близко, и вновь исчезали в клубах песчаной бури, превращаясь в еще одних призраков. Из дюжин глоток разом рвалось яростное, почти безумное рычание, и кровь лилась целыми ручьями, мгновенно впитываясь в жадный песок.

Хопеш свистнул у самого лица, и кольчужное плетение шлема, скрывающее нижнюю половину лица ответило жалобным скрежетом. Левую скулу и щеку обожгло, словно серповидное лезвие на мгновение обратилось огненным бичом Азарота, рассекая лишившуюся защиты кожу. Кровь заструилась и по лицу.

Я убью тебя! – кричали глаза над узорами ритуальных шрамов.

Глупец. Я ждал, когда ты подойдешь слишком близко.

Сабля спустила по лезвию еще один выпад, отвлекая внимание, изогнутый кинжал прорвал кожаную бронь, вонзаясь снизу вверх между ребрами, и на разошедшихся в удивленной гримасе губах выступила темная кровь.

Говорил же, – шепнул ветер голосом оставшегося далеко позади шамана. – Не по твои зубы добыча. Какая жалость. Из-за одного глупца мне придется начинать всё сначала.

Рухнувшее на колени тело затряслось в душащем кашле, пытаясь выплюнуть кровавые сгустки, и удар сабли – с плеча, вкладывая всю силу, – отсек склоненную голову в темном тюрбане. На губах вновь осел потревоженный выдохом песок. Ильгамут взмахнул саблей, стряхивая с лезвия капли крови, и принял на него удар нового противника.

Варвары не отступили, даже когда на каждого из них, на каждого из тех, кто еще держался на ногах, осталось по дюжине врагов разом. Они валились на песок один за другим, но те, кто еще мог отражать выпады сабель и кинжалов, упрямо рычали и выли, роняя всю новые капли крови и отказываясь сдаваться, пока с губ не сорвется последний предсмертный стон. Вновь и вновь, усеивая барханы телами в отчаянной попытке прорваться к далеким шатрам, пробиться сквозь воздвигнутую на пути через пустыню живую стену и добраться до спрятанного вдали, за милями песков, сокровищу: плодородным берегам рассекающей дюны реки.

Удар, блок, поворот. Вновь и вновь, пока на пологом склоне не замер без движения, пронзенный тремя саблями разом, последний враг.

– Господин? – спросил кто-то из воинов, и Ильгамут зашелся кашлем, сплевывая песок и чувствуя, как кожу на горящем от боли лице и боку стягивает липкой кровью.

– Коня.

Возлюбленная жена столкнулась с ним на пороге шатра, бросившись наружу, едва до нее донеслись крики возвращающихся войнов. Не закричала и даже не охнула, увидев кровь на разорванной бармице шлема и измаранном сюрко, но протянула вперед обе руки, и зеленые глаза расширились в непритворном ужасе.

– Ильгамут…

– Забирай сына и уходи на север.

Спорить Джанаан не стала. Но опустила руки и нахмурила изогнутые темные брови, безмолвно прося объяснить.

– Это всего лишь авангард. С заходом солнца они вновь пойдут на приступ. Мы сделаем всё, что будет в наших силах, мы… хотя бы выиграем время, чтобы вы успели добраться до Джаухар-Ахсаны.

– Разве не безопаснее…?

– Нет, – отрезал Ильгамут, поняв ход ее мыслей. – Воины Анрадина лишились предводителя, и я не удивлюсь, если половина из них попытается бежать, едва стемнеет. А остальные… Я доверяю лишь своим людям и Алимашу.

Выражение ее лица по-прежнему не изменилось. Но в голосе прозвучала горечь, стоившая тысячи самых пламенных заверений в любви.

– Я погубила тебя. Я ведь предупреждала, что…

– Нет, – повторил Ильгамут. – Если богам угодно, чтобы я сложил голову в этой войне, то я всё же предпочту прожить последние часы так, как того желаю я сам, а не другие тарханы или твой брат.

Джанаан смотрела на него несколько мучительно долгих мгновений – за которые он уже успел подумать, что она откажется, тоже предпочтет рискнуть, даже сознавая, что погибнет страшной смертью, если он не удержит лагерь, – а затем всё же качнула головой.

– Скажешь, мы прокляты?

Должно быть, она подумала об Анварде. И теперь спрашивала в мыслях, неужели… кто-то мог счесть подобный исход справедливым? Разве… не могли Великий Таш и Пламенный Азарот сразить северного демона одним ударом?

Но замыслы богов непостижимы для людей.

– Скажу, что демоны, будь они хоть южными, хоть северными, останутся ни с чем. Забери с собой всех женщин. Я дам вам сопровождение.

Она опустила на мгновение подкрашенные ресницы – повисшую в шатре тишину нарушил едва слышный вздох – и кивнула, сцепив пальцы в золотых кольцах. Что ж, если ему не суждено вернуться… сатрапия всё же останется в надежных руках.

Провожая ее взглядом – закутанную в шелка и гордо поднявшую голову, первой направившую лошадь прочь от побуревших от пыли шатров, – он молился лишь о том, чтобы она не обернулась.

Иначе вновь надвигающееся с юга сражение потеряло бы для него всякий смысл.