Текст книги "Скрежет в костях Заблудья (СИ)"

Автор книги: Arden

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

В лицо ударил влажный, прелый воздух улицы.

Алена переступила через порог.

Мир снаружи был серым. Низкое небо давило на крыши.

Улица была пуста, но Алена знала: за занавесками соседних домов десятки белесых глаз следят за каждым её шагом.

«Наследница пошла в Лес».

Эта новость сейчас полетит по деревне быстрее ветра.

Она поправила лямки рюкзака, нащупала в кармане мешочек с солью и шагнула с крыльца.

На запад.

Туда, где за покосившимися крышами вставала стена черного ельника.

За спиной, в доме, скрипнула дверь.

Щелкнул замок.

Чур заперся. Теперь крепость закрыта.

Алена осталась одна. На открытой местности. С Книгой Хозяина за спиной и дырой в памяти в голове.

Она сделала глубокий вдох и пошла вперед.

К Черному ручью. К человеку, который выжил.

Глава 8. Мертвый выгон

Деревня кончилась внезапно, словно кто-то провел невидимую черту.

Только что под ногами хрустел гравий пыльной улицы, и вдруг – мягкая, влажная земля, поросшая бурой травой.

Заборы остались позади. Спину больше не сверлили взгляды из-за занавесок.

Но легче не стало.

Здесь, на открытом пространстве, Алена почувствовала себя маленькой и беззащитной.

Небо нависало низко, касаясь верхушек деревьев серым брюхом. Воздух был другим – сырым, тяжелым, пахнущим прелой листвой и грибницей.

Это был запах осени, но не золотой и нарядной, а поздней, гнилой, ноябрьской. Хотя по календарю в её голове всё ещё должен был быть август.

Тропинка, нарисованная Чуром на карте, виляла между кочками, уводя на запад.

Алена шла быстро, стараясь не сбиваться с ритма.

Рюкзак давил на плечи. Книга внутри лежала смирно, но Алена чувствовала её присутствие – как кусок льда, прижатый к пояснице.

Впереди, в серой дымке, показались очертания строений.

Ферма.

Длинные, приземистые бараки с проваленными крышами напоминали скелеты огромных животных, наполовину вросшие в землю.

Стены из силикатного кирпича почернели от сырости. Двери, сорванные с петель, лежали в грязи.

Чур предупреждал: «Ферму обходи стороной».

Алена свернула с тропы, забирая влево, чтобы обогнуть развалины по широкой дуге.

Она смотрела под ноги, чтобы не оступиться в кротовую нору.

И поэтому заметила их не сразу.

Она подняла голову, только когда услышала звук.

Тяжелое, влажное дыхание.

Ф-ф-ф… хр-р-р…

Алена замерла.

Впереди, метрах в двадцати, прямо на её пути, стояло стадо.

Коровы.

Штук пятнадцать.

Они не паслись. Трава под их ногами была пожухлой и несъедобной.

Они просто стояли. Неподвижно, как памятники самим себе.

Их шкуры, когда-то пестрые, теперь были грязно-серого цвета, свалявшиеся клочьями.

Бока ввалились так глубоко, что можно было пересчитать ребра. Хребты торчали острой пилой.

Ветер шевелил их шерсть, но сами животные не двигались. Ни хвост не дрогнет, ни ухо не повернется.

Алена сделала шаг назад. Ветка под ногой хрустнула.

Звук в тишине прозвучал как выстрел.

Ближайшая корова медленно повернула голову.

Алена вцепилась в лямки рюкзака.

Глаза животного были затянуты белой пеленой. Сплошное бельмо. Ни зрачка, ни радужки. Из угла глаза текла темная, густая слизь.

Корова смотрела на неё. Слепая, но видящая.

За ней повернула голову вторая. Третья.

Через секунду всё стадо смотрело на Алену.

Они не выглядели агрессивными. Они не били копытом, не опускали рога.

Они выглядели… пустыми.

Оболочки, из которых выпили жизнь, но забыли выключить механизм.

Путь лежал прямо сквозь них.

Слева – болото, затянутое ряской. Справа – стена колючего кустарника, через который не продраться.

Только вперед. Мимо них.

Сердце Алены забилось где-то в горле.

Инстинкт кричал: «Беги!»

Но разум психолога, закаленный годами работы с пограничными состояниями, возразил: «Нельзя. Побежишь – включишь у них инстинкт преследования. Они не хищники, но масса задавит. Ты должна идти как хозяйка».

Она вспомнила Михалыча. Его уверенность. Его силу.

Она вспомнила Книгу у себя за спиной.

В ней записаны долги людей. Может, и долги животных тоже?

Алена выпрямила спину. Глубоко вдохнула сырой воздух.

Сунула руку в карман, сжав мешочек с солью. На всякий случай.

– А ну… – сказала она громко. Голос дрогнул, но она тут же исправилась, добавив металла. – А ну, разошлись!

Она сделала шаг вперед.

Коровы не шелохнулись. Белые глаза следили за каждым её движением.

Алена шла прямо на ближайшую – огромную, костистую, с одним обломанным рогом.

Она заставила себя не сбавлять шаг. Не смотреть в сторону. Не показывать страха.

Я здесь власть. Я здесь право имею.

Когда до морды животного оставалось метра два, корова вдруг открыла рот.

Алена ожидала мычания. Низкого, трубного звука.

Но из глотки существа вырвался другой звук.

Тихий, сиплый стон.

– М-ма-а…

Это было похоже не на мычание, а на искаженное, растянутое слово «Мама». Или «Мало».

Звук был человеческим.

У Алены волосы встали дыбом под шапкой.

В этом стоне была такая тоска, такая безнадежность, что хотелось закрыть уши и упасть на землю.

Но она продолжала идти.

– Прочь, – бросила она, проходя в полуметре от морды.

Корова дернулась. Отшатнулась.

Тяжелые копыта чавкнули в грязи.

Она уступила дорогу.

Остальные животные тоже начали медленно, неохотно раздвигаться, образуя коридор.

Алена шла сквозь этот строй мертвых тел. Она чувствовала запах – не навоза и молока, а запах старой пыли и формалина.

Она слышала их дыхание – хриплое, булькающее.

Слышала тихие стоны, несущиеся со всех сторон:

– …м-ма…

– …б-бо…

– …н-не…

Она смотрела только вперед. На линию горизонта, где виднелись опоры ЛЭП.

Не оборачивайся. Не беги. Ты – внучка Веры. У тебя Книга.

Когда она миновала последнюю корову, спина стала мокрой от пота.

Ей хотелось рвануть с места, убежать от этого хора стонущих теней.

Но она заставила себя пройти еще метров пятьдесят спокойным шагом.

И только когда ферма скрылась за холмом, она позволила себе остановиться и опереться руками о колени, жадно глотая воздух.

– Господи… – выдохнула она.

Она оглянулась.

Стадо снова застыло. Они стояли спиной к ней, глядя на пустые развалины коровников. Они ждали. Чего? Доярку, которая умерла двадцать лет назад? Или конца света?

Алена вытерла пот со лба.

Первое испытание пройдено.

Впереди, разрезая лес уродливым шрамом, тянулась просека.

Железные опоры ЛЭП уходили вдаль, как виселицы.

Чур говорил: «Под проводами иди смело».

Но Алена уже поняла: в Заблудье слово «смело» означает лишь «быстро и не оглядываясь».

Лес расступился так же внезапно, как и начался.

Алена вышла на просеку.

Широкая, метров пятьдесят, полоса вырубленного леса тянулась от горизонта до горизонта, разрезая зеленую плоть тайги. По центру этой шрамовидной дороги шагали железные гиганты – опоры линии электропередач.

Они были ржавыми, скелетообразными, похожими на гигантские виселицы.

Провода местами были оборваны и свисали до самой земли спутанными клумбами, местами натянуты, как струны.

Здесь не было травы – только бурый мох и мелкий кустарник. И тишина. Но другая.

Не ватная, как в деревне, а звенящая. Напряженная.

Чур говорил: «Железо фон держит. Тени его не любят».

И правда, дышать здесь стало легче. Воздух пах озоном и мокрой ржавчиной. Гнетущее чувство чужого взгляда в спину исчезло.

Но появилось что-то другое.

Алена ступила на мох под опорами.

Сначала это был просто шум. Еле слышный, на грани восприятия. Как писк комара внутри уха.

З-з-з… ш-ш-ш…

Она потрясла головой. Звук не исчез. Наоборот, по мере того как она приближалась к железной ферме опоры, он становился отчетливее.

Это не было электричеством. Тока в проводах не было уже лет тридцать.

Это были голоса.

«…в Москве сегодня облачно, временами дождь…» – пробился сквозь статический шум бодрый женский голос.

Алена замерла.

Сердце пропустило удар.

Радио? Кто-то включил радио?

Она завертела головой, ища источник звука.

Никого. Только ржавый металл и серые тучи.

Звук шел отовсюду. Он вибрировал в самом железе, отражался от проводов. Огромная, заброшенная конструкция работала как гигантская антенна, ловящая сигналы из внешнего мира.

«…курс доллара на завтра…» – бубнил мужской баритон.

«…а сейчас для всех полуночников звучит эта песня…» – перебил его веселый диджей.

И заиграла музыка. Что-то попсовое, легкое, из нулевых.

Алена стояла, вцепившись руками в лямки рюкзака.

Слезы брызнули из глаз мгновенно, без предупреждения.

Это было больнее, чем встреча с монстрами.

Монстры пугали. А это… это напоминало о том, что она потеряла.

Там, где-то далеко, люди стояли в пробках, пили кофе, ругали погоду, влюблялись, слушали глупую музыку. Жизнь шла. Мир вертелся.

А она стояла посреди проклятого леса, с рюкзаком тушенки и дырой в памяти, и для того мира она уже не существовала. Она была «пропавшей без вести». Статистической погрешностью.

Музыка звучала так чисто, так маняще. Хотелось сесть прямо здесь, под опорой. Закрыть глаза. И слушать. Представлять, что она едет в такси по ночному проспекту, а не бредет по болоту.

Алена сделала шаг к опоре. Ей захотелось прижаться щекой к холодному металлу. Чтобы слышать лучше.

Но тут её взгляд упал вниз.

К основанию бетонного блока, на котором стояла железная нога вышки.

Там кто-то сидел.

Человек.

В синей ветровке и джинсах. Он сидел, обхватив металлическую балку руками, прижавшись к ней ухом. Словно пытался услышать секрет.

– Эй? – окликнула Алена, хотя уже знала ответ.

Человек не шелохнулся.

Алена подошла ближе, преодолевая желание убежать.

Это был не человек. Это был скелет, обтянутый сухой, пергаментной кожей. Одежда на нем истлела и выцвела, но всё еще сохранила форму.

Рядом лежал старый, прогнивший вещмешок.

Он сидел здесь давно. Годы.

Может быть, он тоже пытался уйти. Шел по просеке, как по компасу.

А потом услышал Голоса.

Услышал новости. Музыку. Голос родных мест.

И не смог уйти.

Он сел послушать. На минутку. Потом еще на одну.

Тоска по дому оказалась сильнее голода и жажды. Он так и умер – обнимая холодное железо, слушая эхо жизни, в которую не мог вернуться.

«…не переключайтесь, далее в программе…» – радостно пообещало радио в голове Алены.

– Нет, – сказала она твердо.

Она отступила от опоры.

Это ловушка. Другая, не такая, как на болоте, но не менее смертельная. Сирена, заманивающая моряков на скалы.

Ностальгия убивает волю.

Алена посмотрела на мертвеца.

– Спасибо, – шепнула она ему. – Ты предупредил.

Она зажала уши руками, хотя это не помогало – звук шел через кости черепа – и побежала.

Вперед, под проводами, стараясь не вслушиваться в слова.

«…счет матча два-один…»

«…мама, купи собаку…»

«…Алена, вернись…»

Последняя фраза заставила её споткнуться.

Это был не диктор. Это был голос Михаила. Её бывшего мужа.

«Алена, где ты? Вернись…»

– Вранье! – крикнула она в серый воздух. – Это просто радиоволны! Ты не настоящий!

Она ускорила шаг, почти переходя на бег.

Ржавые гиганты мелькали один за другим.

Голоса становились тише, превращаясь в неразборчивый гул, а потом и вовсе в статический треск.

Просека заканчивалась.

Земля под ногами пошла под уклон.

Кусты стали гуще, трава – выше и зеленее (ядовито-зеленая, болотная).

Шум в голове стих, сменившись звуком льющейся воды.

Журчание.

Алена выскочила к краю оврага.

Внизу, среди черных, скользких камней, текла вода.

Черный ручей.

Вода была темной, как крепкий чай или нефть. Она пенилась вокруг коряг, похожих на утопленников.

Алена остановилась, хватаясь за ствол березы, чтобы не скатиться вниз.

Тишина вернулась. Но теперь в ней не было ни голосов, ни коровьих стонов.

Только плеск воды.

На той стороне ручья склон поднимался вверх, поросший редкими соснами.

И там, врезанный в склон холма, виднелся бугор, крытый дерном.

Из бугра торчала труба.

И из трубы, растворяясь в сером небе, поднималась тонкая струйка белого дыма.

Живой дым. Запах горящего дерева.

Игнат был там.

Алена начала спуск. Ноги скользили по мокрой глине.

Она знала: самое трудное позади. Но почему-то именно сейчас, глядя на этот уютный дымок, ей стало по-настоящему страшно.

Спуск к ручью дался нелегко. Ноги скользили по жирной, мокрой глине, кроссовки увязали по щиколотку. Алена хваталась за ветки кустов, обдирая ладони, лишь бы не скатиться кубарем в черную воду.

Внизу было холодно. Овраг работал как холодильник, собирая сырость и туман.

Черный ручей оправдывал свое название. Вода в нем была густой, непрозрачной, цвета крепкого кофе. Она текла медленно, беззвучно огибая замшелые валуны.

От воды пахло тиной и чем-то сладковатым. Гнилью.

Чур говорил: «Не пей. Отравишься. Там мертвечины много».

Алена подошла к кромке воды.

Моста не было. Только цепочка крупных, плоских камней, выступающих из потока, указывала на то, что здесь когда-то переходили люди.

Камни были черными от влаги и покрыты скользким налетом.

Алена поправила рюкзак. Сделала глубокий вдох.

Первый шаг.

Камень качнулся под ногой, но удержал.

Второй шаг.

Ботинок соскользнул. Алена взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие. Сердце ухнуло в пятки. Упасть в эту воду означало не просто промокнуть – это означало коснуться той самой «мертвечины».

Она устояла.

Третий шаг. Четвертый.

Прыжок на берег.

Земля. Твердая, поросшая хвоей земля.

Она перебралась.

Алена подняла голову.

Прямо перед ней поднимался склон холма.

И в этом холме, словно нора гигантского зверя, была врезана землянка.

Её почти не было видно – крыша поросла дерном и молодым ельником, сливаясь с лесом. Выдавала жилище только труба, из которой тянулся уютный белый дымок, да дверь.

Дверь была массивной, сколоченной из горбыля и обитая серым войлоком для тепла.

Ни окон, ни крыльца. Просто вход в холм.

Алена поднялась по тропинке.

Теперь, когда цель была в двух шагах, ноги стали ватными.

Что её ждет за этой дверью? Безумный отшельник? Друг? Или еще одна ловушка Леса?

Но отступать было некуда. Позади были стонущие коровы и мертвец под ЛЭП.

Она подошла к двери.

Прислушалась. Тишина. Ни шагов, ни кашля, ни скрипа половиц.

Алена подняла руку и постучала.

Три раза. Громко, уверенно.

Тук. Тук. Тук.

Она ожидала вопроса «Кто там?». Ожидала шарканья ног.

Но реакция была мгновенной.

Будто тот, кто сидел внутри, ждал именно этого стука последние двадцать лет.

Дверь распахнулась рывком, без скрипа петель.

Из темноты пахнуло жаром натопленной печи, сушеными травами и крепким, злым табаком.

Алена не успела открыть рот.

Она увидела перед собой два черных, бездонных отверстия.

Два ствола охотничьей двустволки.

Они смотрели ей прямо в грудь.

Взгляд Алены скользнул по вороненой стали вверх. К куркам (взведены). К рукам, сжимающим приклад (узловатые пальцы, грязные ногти).

И к лицу.

Человек был старым. Очень старым.

Седая борода, спутанная и желтая от табачного дыма, закрывала половину лица. Кожа была темной, задубевшей, изрезанной глубокими морщинами, как кора дуба.

На голове – вязаная шапочка, изъеденная молью.

Но глаза…

Глаза были живыми. Ясными. Светло-серыми, колючими, как зимнее небо.

В них не было ни безумия, ни бельма, как у деревенских. В них был холодный расчет хищника.

– Три секунды, – прохрипел старик. Голос был похож на скрежет гравия. – Дай мне причину не делать в тебе дырку. Раз.

Алена замерла. Язык прилип к гортани.

Все заготовленные фразы – «Я от Чура», «Я внучка Веры», «Мне нужна помощь» – вылетели из головы.

Перед ней стояла Смерть.

– Два, – сказал старик, и его палец побелел на спусковом крючке.

Алена судорожно вздохнула. Она не могла говорить. Она могла только смотреть.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

Не с мольбой. Не со страхом.

А с той же упрямой, злой решимостью, с которой шла сквозь стадо коров. С той же тоской, которую чувствовала под ЛЭП.

«Стреляй, если хочешь. Мне уже все равно».

Старик моргнул.

Он подался вперед, вглядываясь в её лицо. В её зрачки.

Его взгляд изменился. Прицел сбился.

– Глаза… – прошептал он.

Ствол дрогнул и медленно, неохотно опустился вниз.

Старик опустил ружье.

Он смотрел на неё теперь не как на врага, а как на призрака.

– Верины глаза, – сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на боль. – Пустые. И злые.

Он сплюнул под ноги.

– Ну, заходи, коли дошла. Нечего тепло выпускать.

Он развернулся и скрылся в темноте землянки, оставив дверь открытой.

Алена стояла на пороге, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

Она нашла его.

Игнат был жив. И он узнал её.

Она переступила порог, и тяжелая, обитая войлоком дверь захлопнулась за её спиной, отсекая серый мир Заблудья.

Глава 9 Разговор и план

Дверь захлопнулась, отсекая серый, влажный мир Заблудья. Скрежет засова прозвучал как поворот ключа в тюремной камере.

Внутри было темно, но темнота эта была теплой, обжитой.

Алена моргнула, привыкая к полумраку.

Землянка Игната напоминала нору барсука, который научился пользоваться инструментами. Низкий потолок, подпертый почерневшими от копоти балками, давил на плечи. Стены были обшиты горбылем, в щели которого был напихан сухой мох.

Пахло здесь густо, до головокружения. Смесью звериной шкуры, крепкого самосада, сушеного зверобоя и старого, немытого тела. Но поверх всего этого лежал запах живого огня и печеной картошки.

Запах жизни.

– Стой там, – буркнул Игнат, не оборачиваясь.

Он возился у двери, набрасывая на железные скобы тяжелый деревянный брус. Потом еще один. И еще.

Три засова.

– Разувайся, – скомандовал он. – Грязь болотную в дом не тащи. Там, у порога, веник. Обметись.

Алена послушно сняла рюкзак, поставив его на лавку у входа. Книга внутри глухо стукнула о дерево.

Игнат, услышав этот звук, замер. Его спина в старом выцветшем свитере напряглась.

– Тяжелое носишь, – заметил он, поворачиваясь к ней.

Теперь, в свете керосиновой лампы, висящей под потолком, Алена могла рассмотреть его лучше.

Вблизи он казался еще древнее. Лицо было похоже на печеное яблоко, изрезанное глубокими бороздами, в которых навсегда въелась сажа. Руки – узловатые корни, с черными, поломанными ногтями.

Но двигался он легко. Пружинисто.

Он подошел к ней, бесцеремонно схватил за подбородок и повернул её лицо к свету.

Алена дернулась, но его пальцы были железными.

– Зрачки не бегают, – пробормотал он, заглядывая ей в глаза. – Бельма нет. Слизи в уголках рта нет.

Он отпустил её так же резко, как и схватил.

– Воду из ручья пила?

– Нет.

– С коровами говорила?

– Нет. Просто прошла мимо.

Игнат хмыкнул, отирая руку о штаны, словно коснулся чего-то грязного.

– Мимо она прошла… Везучая. Или дурная. Нормальный человек мимо них не ходит, нормальный человек от страха в штаны накладывает и в кусты лезет. А там его терновник и доедает.

Он прошел к столу, грубо сбитому из толстых досок. На столе царил хаос: гильзы, куски хлеба, какие-то детали капканов, пучки трав.

– Садись, – кивнул он на табурет. – Чаю не предлагаю, не заслужила пока. Рассказывай. Зачем приперлась?

Алена села. Табурет под ней не скрипнул – был сделан на совесть.

Она чувствовала на себе его взгляд. Игнат не просто слушал – он вынюхивал. Он искал подвох. Он ждал, что сейчас у неё изо рта полезут черви или она начнет говорить голосом Хозяина.

– Мне нужна помощь, – сказала Алена прямо. – Чур сказал, что вы единственный, кто знает правду.

При упоминании Чура Игнат вздрогнул. Он полез в карман, достал кисет и начал скручивать самокрутку. Пальцы его чуть дрожали.

– Чур, значит… – он чиркнул спичкой о столешницу. – Жив, курилка. Я думал, он давно рассыпался или в крысу перекинулся. Углы держит?

– Держит.

– И тебя пустил? – Игнат выпустил клуб едкого дыма в потолок. – Странно. Он чужаков не любит. Вера его разбаловала, он себя барином чувствует.

– Я внучка Веры.

– Внучка… – Игнат прищурился сквозь дым. – Кровь – не водица, это верно. Глаза у тебя её. Но одной крови мало. Чур не собака, он на запах крови не ведется. Он силу чует. Или угрозу.

Он подался вперед, упершись локтями в стол.

– Чем ты его купила, девка?

Алена поняла: время пришло.

Она не стала отвечать словами.

Она встала, подошла к своему рюкзаку.

Игнат следил за ней, и его рука медленно поползла к краю стола, где лежал охотничий нож.

Алена расстегнула молнию.

Сунула руку внутрь.

Пальцы коснулись холодного, гладкого переплета. Подушечки тут же закололо, словно она трогала оголенный провод под слабым напряжением.

Она вытащила Книгу.

Черная тетрадь в свете лампы казалась дырой в пространстве. Она не отражала свет – она его поглощала.

Алена положила её на стол, прямо перед Игнатом, раздвинув гильзы и хлебные крошки.

Бах.

Звук получился тяжелым, плотным. Словно на стол положили слиток свинца.

Пламя в лампе дернулось и присело, став тусклым и красноватым. Тени по углам землянки метнулись, вытянулись, превратившись в когтистые лапы.

Игнат отшатнулся так резко, что табурет под ним опрокинулся.

Он вжался спиной в бревенчатую стену. Нож в его руке дрожал.

Глаза старика расширились, в них плескался животный, первобытный ужас.

– Убери! – прохрипел он. Голос сорвался на визг. – Убери её! Она фонит!

– Вы знаете, что это, – не спросила, а утвердила Алена. Она не убрала руку с обложки. Книга грела ладонь ледяным жаром.

– Знаю ли я… – Игнат сплюнул на пол. Слюна была густой и темной. – Я её двадцать лет не видел. Думал, сгнила она вместе с Верой. А она… живая.

Он смотрел на Книгу как на радиоактивный изотоп.

– Она дышит, – прошептал он. – Ты не слышишь? Она воздух жрет.

Алена прислушалась. В тишине землянки действительно слышался тихий, едва различимый звук. Будто шелест сухих страниц, хотя Книга была закрыта.

– Чур сказал, что вы помогли дедушке её достать, – сказала Алена.

Игнат перевел взгляд на неё. В его глазах страх сменился тяжелой, свинцовой усталостью.

Он медленно поднял табурет и сел обратно. Но к столу не придвинулся. Держался на расстоянии вытянутой руки.

– Помог, – глухо сказал он. – Если это можно назвать помощью. Мы были идиотами, девка. Мы думали, что воруем у вора. А на самом деле мы просто сменили замки на клетке.

Он затянулся самокруткой так глубоко, что казалось, дым пошел из ушей.

– Убери её в мешок. Не могу я рядом с ней сидеть. Она мне нутро выворачивает. Память тянет.

Алена медленно убрала Книгу обратно в рюкзак.

Как только черная обложка скрылась в ткани, пламя лампы снова стало ровным и желтым. Тени в углах успокоились.

Игнат выдохнул.

– Ну, раз ты с Гроссбухом пришла… значит, Хозяин проснулся.

Он посмотрел на Алену уже другим взглядом. Без недоверия. Но с жалостью.

– Ты хоть понимаешь, что ты теперь не человек? Ты – мишень. И я – дурак старый – пустил мишень в свою нору.

– Расскажите мне, – попросила Алена. – Расскажите, как вы это сделали. И почему Чур сказал, что Книгу можно вернуть.

Игнат горько усмехнулся.

– Вернуть? Эх, внучка… Вход – рубль, выход – два. А в нашем случае – выход стоит жизни.

Игнат пошарил под столом и достал бутыль с мутной жидкостью. Зубами выдернул пробку из скрученной газеты.

Плеснул себе в эмалированную кружку. Алене не предложил.

– Вернуть… – он опрокинул кружку в себя, крякнул и занюхал рукавом. – Глупая ты, девка. Это тебе не библиотечная книжка. «Почитал – сдал».

Он грохнул кружкой об стол.

– Хозяин Леса не библиотекарь. Он ростовщик. Если ты придешь к нему с Книгой, он её заберет. А потом заберет тебя. И меня. И деревню. Потому что мы для него теперь – должники, просрочившие платеж на тридцать лет. Проценты набежали такие, что жизнью не расплатишься.

Алена сидела прямо, положив руки на колени, чтобы скрыть дрожь.

– Тогда зачем мы здесь? – спросила она жестко. – Если вернуть нельзя, уничтожить нельзя, пользоваться нельзя… Что с ней делать? Ждать, пока она сожрет мне память?

Игнат посмотрел на неё исподлобья.

– Иван думал, что если забрать Книгу, Хозяин сдохнет. Ослабнет и рассыплется в прах.

– Но он не сдох.

– Не сдох, – согласился Игнат. – Но и силы прежней у него нет. Он теперь… как цепной пес. Злой, голодный, но цепь короткая. Книга – это его якорь. Пока она у тебя (или у Веры была), он не может уйти далеко от Леса. Не может войти в дом.

Он ткнул пальцем в сторону рюкзака.

– Эта тетрадь – не просто список. Это его часть. Его печень. Его сердце. Мы вырезали кусок Хозяина и заперли в сундуке.

– И Вера охраняла этот кусок, – продолжила мысль Алена. – А Чур охранял Веру.

При упоминании Чура Игнат снова поморщился.

– Чур… – протянул он с неприязнью. – Ты говоришь, он тебе полы мыл? Кашей кормил?

– Да. Он спас меня от Михалыча.

– Спас… – Игнат усмехнулся, показав желтые пеньки зубов. – А ты не думала, почему он такой добрый? Почему он вообще материальный?

Алена вспомнила рассказ Домового.

– Он сказал, что сгустился, чтобы помочь бабушке. Из жалости.

– Из жалости! – Игнат расхохотался. Смех был сухим, лающим. – Домовые жалости не знают. Домовой – это функция. Как сквозняк. Как плесень. Они живут, пока в доме живут люди.

Он наклонился к Алене через стол. Глаза его сверкали фанатичным блеском.

– Чур стал плотным не потому, что Вера плакала. А потому что в доме появилась Книга.

Алена замерла.

– О чем вы?

– Энергия, девка! – рявкнул Игнат. – Книга фонит силой Хозяина. Она как ядерный реактор. Чур присосался к ней, как клещ. Он жрет этот фон тридцать лет! Поэтому он может веником махать, поэтому он может людей пугать. Он на стероидах Хозяина сидит!

Игнат откинулся назад, тяжело дыша.

– Вера думала, они друзья. А на деле… Чур охраняет Книгу не для тебя. И не для Веры. Он охраняет свою кормушку. Свой источник силы. Если Книгу унести из дома – Чур снова станет пылью. Прозрачным духом. А он этого ой как не хочет. Власти он вкусил.

Слова Игната падали в сознание Алены тяжелыми камнями.

Чур – паразит?

Картинка складывалась пугающая. Уютный ворчливый домовой, который готовит тушенку, на самом деле – наркоман, сидящий на игле чужой магии.

– Поэтому он меня к вам послал? – тихо спросила она. – Чтобы вы сказали мне… что? Что выхода нет? Чтобы я вернулась в дом, села на стул и стала новой Верой? Новой батарейкой для него и для Книги?

Игнат молчал. Он крутил в пальцах пустую кружку.

– Не знаю, – буркнул он наконец. – Чужая душа – потемки, а нелюдская – тем более. Может, и так. А может, он действительно Веру любил. Кто их, нечисть, разберет. Но я тебе одно скажу: в дом я не сунусь.

– Почему? Вы же знаете дорогу. Вы охотник.

– Потому что Чур меня не пустит, – отрезал Игнат. – Пока Иван был жив, Чур сидел под веником и не отсвечивал. А как Иван умер, а Вера Книгу приняла – Чур силу набрал. Я пытался к Вере прийти. Через месяц после похорон. Хотел Книгу забрать, утопить в болоте.

– И что?

– И то. – Игнат задрал рукав свитера.

На предплечье, от локтя до запястья, тянулись страшные, белые шрамы. Словно кожу сдирали когтями.

– Это не медведь, – сказал он спокойно. – Это порог дома. Я только на крыльцо ступил – а меня будто в мясорубку затянуло. Доски под ногами зубами стали. Дверь меня чуть пополам не перекусила. Чур свой дом держит крепко. Чужаков с оружием он на дух не переносит.

Он опустил рукав.

– Так что нет, внучка. В дом я не ходок. И тебе не советую возвращаться. Чур тебя использует. Выжмет досуха и новую найдет.

– Мне некуда больше идти, – сказала Алена. – У меня нет памяти, Игнат. Я забыла детство. Если я не вернусь и не разберусь с этим, я просто исчезну.

– Исчезнешь… – эхом повторил старик.

Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

– А ведь ты похожа на него. На Ивана. Тот тоже упертый был, как баран. «Сдохну, но сделаю».

Он встал, подошел к печке, открыл заслонку и плюнул в огонь.

– Ладно. Вернуть Книгу нельзя – сожрут. Уничтожить здесь нельзя – рванет так, что от леса воронка останется. Оставить себе – станешь рабом.

Он повернулся к ней.

– Есть один вариант. Рисковый. Но Иван бы одобрил.

– Какой?

– Книгу надо переписать.

Алена моргнула.

– Что?

– Переписать долги, – пояснил Игнат. – Иван говорил, перед тем как пойти в Лес: «У Хозяина сила в том, что люди сами отдают ему память. Добровольно. Из страха или от горя. Это контракт».

Он подошел к столу и ткнул пальцем в рюкзак.

– Если ты Наследница, ты можешь менять условия контракта. Вера только записывала. Она боялась чернила потратить. А ты… ты можешь попробовать вычеркнуть.

– Вычеркнуть? – Алена вспомнила ряды фамилий. – Просто взять и вычеркнуть?

– Не просто, – покачал головой Игнат. – За каждое вычеркнутое имя придется платить. Своей кровью. Или своей памятью. Но если освободить должников… Если отпустить их души… Хозяин останется без пищи. И тогда он сам приползет.

– И что тогда?

– Тогда, – Игнат достал из-под лавки длинный, завернутый в промасленную тряпку предмет, – мы его встретим. Не как жертвы. А как охотники.

Алена молчала, переваривая услышанное.

Переписать Книгу. Вычеркнуть долги.

Это звучало как безумие. Как попытка разминировать бомбу с помощью молотка и зубила.

– А что случилось с дедом? – спросила она тихо. – Вы сказали, что он вышел из Леса. Вышел живым. Почему он умер на пороге собственного дома?

Игнат замер. Самокрутка в его пальцах тлела, забытая. Длинный столбик пепла изогнулся и упал на столешницу серым червяком.

Старик медленно раздавил его пальцем, превращая в пыль.

– Потому что он её нес, – глухо сказал он. – Три дня нес.

Он поднял на Алену глаза. В них стояла такая древняя тоска, что Алене стало не по себе.

– Ты думаешь, Книга – это бумага? Чернила?

Он покачал головой.

– Это концентрат. Это тысячи чужих жизней, спрессованных в один черный кирпич. Память весит, внучка. Горе весит. Страх весит больше всего. Когда ты берешь Книгу в руки – ты берешь на себя вес всей этой чертовой деревни.

Игнат отвернулся к темному углу, словно там, в тенях, показывали кинохронику тридцатилетней давности.

– Мы договорились так: я жду его у Ручья. С ружьем, с солью, с лошадью. Если погоня – отбиваемся и уходим на кордон.

Три ночи я сидел в кустах. Комаров кормил. Слушал, как Лес воет.

На четвертое утро туман пошел. Густой, как молоко. И из этого молока вывалился Иван.

Игнат закрыл глаза. Его лицо исказилось судорогой.

– Я его не узнал сначала. Уходил мужик здоровый, кровь с молоком. А вышел… старик. Волосы белые. Лицо серое. Идет, шатается, руками воздух хватает. А к груди прижимает этот чертов Гроссбух.

Он прижимал его так, словно это младенец. Или бомба, у которой чека выдернута.

Я кинулся к нему. Кричу: «Ваня! Бросай! Лошадь здесь!»

А он меня не видит. Глаза стеклянные. И шепчет одно: «Домой… К Вере… Домой…»

Игнат тяжело вздохнул.

– Он прошел мимо меня, как мимо пустого места. Я схватил его за плечо – меня током ударило. Не электричеством, а холодом. Руку обожгло так, что я заорал.

Он отмахнулся от меня, как от мухи. И пошел дальше. Через поле. К деревне.

А за ним…

Игнат понизил голос до шепота.

– За ним Лес шел. Туман полз по пятам, как живой. Деревья гнулись. Тени из оврага лезли – длинные, зубастые. Они боялись подойти к Книге близко, но ждали, когда он упадет.