Текст книги "Скрежет в костях Заблудья (СИ)"
Автор книги: Arden
Жанры:
Ужасы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Глава 22 Берег пробуждения
Гать уходила из-под ног.
Камни, которые лежали здесь столетиями, плясали, как клавиши расстроенного пианино.
– Бегом! – орал Игнат, дергая веревку.
Алена не бежала – она падала вперед, переставляя ноги в кипящей пене. Вода вокруг бурлила, стала белой, как молоко. Пар застилал глаза.
Сзади, в центре озера, происходило что-то невообразимое.
Черный Пень, Сердце Тьмы, раскалывался с грохотом, похожим на пушечные залпы. Корни, торчащие в небо, падали, поднимая цунами горячей грязи.
Воронка на месте, где утонула Книга, расширялась, засасывая в себя всё: обломки деревьев, тину, саму черноту воды.
– Не оглядывайся! – визжал Чур, вцепившись Алене в волосы. – Засосет!
Алена видела берег.
Серые камни Скита.
Там, на твердой земле, стояли фигуры. Много фигур.
Но ей было всё равно, кто это. Главное – там не было воды.
Последний рывок.
Камень под ногой перевернулся. Алена рухнула в воду по грудь. Горячо!
Игнат, уже стоявший на мелководье, потянул веревку, упираясь пятками в глину. Он рычал от натуги.
Алена, кашляя и отплевываясь, выползла на берег.
Она перекатилась на спину, раскинув руки.
Земля. Твердая, холодная, неподвижная земля.
Никогда в жизни она так не любила гравитацию.
– Живы... – прохрипел Игнат, падая рядом.
Сзади раздался последний, чудовищный всплеск.
Вода в озере сомкнулась над руинами Острова.
Белый свет, бивший из глубины, начал угасать, растворяясь в серой мути.
Тишина.
Внезапная, оглушающая тишина накрыла Скит.
Ни гула, ни шепота, ни скрипа.
Алена открыла глаза.
Над ней стояли люди.
Это были те самые «Должники», которых Михалыч гнал на штурм. Мужики в ватниках, бабы в платках.
Они стояли полукругом, опустив оружие – вилы, палки, ломы.
Их лица были бледными, глаза – широко раскрытыми. Они смотрели на озеро так, словно увидели ядерный гриб.
А перед ними стоял Михалыч.
Его фартук был грязным. В руке он сжимал свой верный тесак.
Но он не выглядел победителем. Он выглядел человеком, у которого из-под ног выдернули ковер.
Он смотрел на пустые руки Алены. На её рюкзак, валяющийся в грязи (пустой, плоский).
– Где? – спросил он. Голос его дрожал. – Где Книга?
Алена с трудом села. С неё текла вода. Чур мокрой крысой юркнул ей за пазуху.
– Нету, – сказала она. Голос был сиплым, но громким в этой тишине. – Всё, Михалыч. Кончилась.
– Ты... спрятала? – Мясник сделал шаг вперед. – Ты себе забрала? Ты теперь Хозяйка?
– Никто не Хозяйка, – Алена встала. Ноги дрожали, но она держалась. – Я растворила её. Я вернула память воде.
По толпе прошел шепот.
– Растворила...
– Нет Книги...
– А как же долги?
Люди начали переглядываться.
В их глазах, которые раньше были затянуты мутной пеленой покорности, появлялось что-то новое.
Осмысленность.
Словно кто-то выключил гипнотический излучатель.
Мужик с вилами (Василий?) потер лоб грязной ладонью.
– Слышь, Михалыч... – неуверенно сказал он. – А если Книги нет... то и записи моей нет?
Михалыч резко обернулся. Его лицо налилось кровью.
– Молчать! – рявкнул он. – Запись здесь! – он ткнул пальцем себе в голову. – Я помню! Я всё помню! Ты мне три года жизни должен! И ты, Петровна, душу за сына заложила! Никто не свободен, пока я жив!
Он врал.
И он знал, что врет. И они это чувствовали.
Без магического подкрепления Книги его слова были просто словами жадного лавочника.
– А я вот... – Василий посмотрел на свои руки. – Я вот не помню, чтобы я тебе душу продавал. Я помню, что тушенку в долг брал. Но тушенка души не стоит.
– Бунт? – прошипел Михалыч. – Против меня?
Он замахнулся тесаком на Василия.
– Назад, скот! Я здесь власть! Хозяин ушел – я теперь Хозяин!
Толпа отшатнулась. Привычка бояться была сильной.
Михалыч повернулся к Алене.
В его глазках-бусинках плескалось безумие. Он понял: единственный способ вернуть страх – это кровь.
Показать им, что он всё еще может убивать.
– Это ты виновата, – прохрипел он. – Городская... Пришла, всё поломала... Порядок нарушила...
Он перехватил тесак поудобнее.
– Ничего. Сейчас я тебя на ремни пущу, а Книгу со дна достану. Она не сахарная, не растает.
Он двинулся на Алену. Тяжелый, как танк.
– Игнат! – крикнула Алена, пятясь.
Но Игнат лежал на камнях. Он пытался встать, но силы оставили его окончательно.
Алена была одна. Без оружия. С мокрым домовым за пазухой и кольцом, которое теперь было просто куском золота.
Михалыч надвигался, как ледокол.
Его тяжелые сапоги чавкали в прибрежной жиже, оставляя глубокие воронки. Фартук, задубевший от старой крови, скрипел при каждом шаге.
Он не бежал. Ему не нужно было бежать. Он был уверен в своей правоте так же, как был уверен в том, что солнце встает на востоке.
Для него Алена была не освободителем. Она была вором. Она украла у него самый ценный актив – Порядок.
– Ты думаешь, ты самая умная? – просипел он, поигрывая тесаком. Лезвие тускло блеснуло в сером свете. – Думаешь, утопила тетрадку – и всё? А кто за порядком следить будет? Кто их в узде держать будет?
Он кивнул головой назад, на толпу, застывшую в нерешительности.
– Они же скот, дочка. Без пастуха они друг друга перегрызут. Я им нужен. А ты... ты просто помеха.
Алена отступала.
Шаг назад. Еще шаг.
Пятка уперлась в скользкий камень. Дальше – вода. Та самая, кипящая, в которой только что растворился Хозяин. Отступать было некуда.
– Они не скот, – сказала Алена. Голос её дрожал, но она заставила себя смотреть ему в глаза. – Они люди. Василий. Петр. Анна. У них есть имена.
– Имена? – Михалыч усмехнулся, обнажая желтые зубы. – Имена я в Книгу записывал. А без Книги они – мясо. И ты – мясо.
Он сделал выпад.
Резко, неожиданно для своей туши.
Тесак свистнул в воздухе, рассекая пространство там, где секунду назад была голова Алены.
Она успела присесть. Инстинкт, отточенный за эти дни в лесу, сработал быстрее мысли.
Но она поскользнулась.
Ноги разъехались в жидкой грязи. Алена упала на бок, больно ударившись локтем.
Чур вылетел из-за пазухи серым комочком и откатился в сторону, шипя как рассерженный кот.
Михалыч занес тесак для второго удара.
Теперь он не промахнется. Алена лежала у его ног, беззащитная.
– Прощай, ведьма, – выдохнул он.
Удар пошел вниз.
Но лезвие не достигло цели.
Что-то – или кто-то – врезалось Михалычу в ноги.
Игнат.
Старик, который минуту назад казался трупом, собрал остатки жизни в один рывок. Он не мог встать. Он не мог ударить. Но он мог ползти.
Он вцепился костлявыми руками в голенище сапога Мясника.
– Не трожь... – прохрипел Игнат. – Не трожь её, сука!
Михалыч пошатнулся. Удар тесака ушел в сторону, высекая искры из камня в сантиметре от лица Алены.
Мясник взревел.
– Отцепись, гниль!
Он пнул Игната свободной ногой.
Тяжелый, подкованный сапог врезался старику в ребра.
Хруст.
Сухой, отвратительный звук ломающихся костей.
Игнат охнул, но рук не разжал. Он висел на ноге врага мертвым грузом, давая Алене драгоценные секунды.
– Беги... – выдохнул он, сплевывая кровь в грязь. – Внучка...
Михалыч ударил еще раз. Прямо в лицо.
Голова Игната мотнулась. Хватка ослабла. Старик обмяк, скатившись в лужу.
– Нет! – закричала Алена.
Этот крик был не страхом. Это была ярость.
Она увидела кровь на седой бороде Игната. Увидела, как Михалыч, брезгливо отряхнув сапог, снова поворачивается к ней.
И что-то в ней переключилось.
Страх исчез. Осталась только холодная, звенящая ясность.
Она вскочила.
Руки были в грязи. Ногтей она не чувствовала.
Она не стала искать оружие. Оружием было слово.
– Смотрите! – заорала она, обращаясь не к Михалычу, а к толпе за его спиной. – Смотрите на него!
Её голос, усиленный адреналином, перекрыл шум ветра.
– Он бьет старика! Он бьет лежачего! Это ваш Хозяин?!
Толпа дрогнула.
Люди видели. Они видели, как "всемогущий" Михалыч пинает полумертвого деда. В этом не было силы. В этом была жалкая, трусливая жестокость.
Михалыч замер. Он почувствовал перемену в атмосфере. Спиной почувствовал.
– Заткнись! – рявкнул он, разворачиваясь к Алене. – Я сейчас тебе язык вырежу!
– Попробуй! – Алена шагнула к нему. Сама. Без ножа. – Давай! Убей меня! Но Книги нет! Долгов нет!
Она ткнула пальцем в мужика с вилами.
– Вася! Ты слышишь меня? Твой долг сгорел! Ты никому ничего не должен! Ты можешь идти домой, к жене!
Василий моргнул. Его руки, сжимающие черенок вил, побелели.
– Мария! – крикнула Алена женщине в платке. – Твой сын жив! Он ждет тебя! Тебе не нужно больше носить ему (Михалычу) молоко! Ты свободна!
Михалыч понял, что теряет их.
Он видел, как в глазах людей зажигается огонек понимания. Как страх сменяется гневом.
Инерция страха заканчивалась. Начиналась инерция бунта.
– Они мои! – взвизгнул Мясник. – Я их кормил! Я их поил! Они мне по гроб жизни обязаны!
Он бросился на Алену, забыв о тактике, просто желая заткнуть этот голос правды.
Он замахнулся.
Алена не успевала увернуться.
Но тут произошло то, чего не учел ни один стратег.
Чур.
Маленький, мокрый, разъяренный домовой.
Он не мог колдовать. Он был слаб. Но у него были зубы.
Он подпрыгнул с камня, как пружина, и вцепился Михалычу в руку. В ту самую, что держала тесак.
Он вгрызся в мясистое запястье Мясника со всей злостью существа, у которого отняли дом.
– А-а-а! – взвыл Михалыч.
Это было больно. И неожиданно.
Он дернул рукой. Тесак вылетел из пальцев и, звякнув о камень, плюхнулся в воду.
Михалыч схватил Чура левой рукой, оторвал от себя и швырнул в грязь.
– Тварь!
Но момент был упущен.
Алена прыгнула.
Не чтобы ударить. Она толкнула его.
Всей массой тела, всем весом рюкзака.
Михалыч, потерявший равновесие из-за атаки Чура, стоял на скользком камне.
Толчок был слабым, но достаточным.
Его ноги поехали.
Он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с тяжелым, влажным звуком рухнул на спину. Прямо в грязь.
Он попытался встать.
Но тут на его грудь опустился сапог.
Кирзовый, грязный сапог.
Михалыч поднял глаза.
Над ним стоял Василий.
Мужик с вилами. Тот самый, который всегда опускал глаза при встрече.
Теперь он смотрел прямо. И в его взгляде не было покорности.
– Вася... – просипел Михалыч. – Ты чего... Я ж тебе долг прощу... Спишу...
– Нет у тебя больше Книги, Михалыч, – тихо сказал Василий.
Он наступил сильнее, вдавливая Мясника в жижу.
– А значит, и списывать нечего.
Толпа начала подходить.
Молча. Медленно.
Они окружали лежащего "царя".
Женщины подбирали камни. Мужики перехватывали палки поудобнее.
Это был суд Линча. Беспощадный суд людей, которые слишком долго терпели.
Михалыч посмотрел на них и впервые за много лет испытал настоящий ужас.
– Не надо... – заскулил он. – Ребята... Мы же свои... Мы же соседи...
– Соседи, – кивнула Мария, сжимая в руке увесистый булыжник. – Вот мы сейчас и поговорим. По-соседски.
Алена отступила.
Она не хотела на это смотреть. Она сделала своё дело. Она сломала печать. Дальше была не её история.
Она бросилась к Игнату.
Старик лежал в луже, неестественно вывернув шею.
– Игнат! – она упала рядом с ним на колени, перевернула его на спину.
Его лицо было белым, как мел. Изо рта текла тонкая струйка крови.
Но глаза были открыты.
И они улыбались.
– Видела... – прошептал он едва слышно. – Как он... полетел...
– Молчите, – Алена лихорадочно ощупывала его грудь. Ребра сломаны. Возможно, пробито легкое. – Я сейчас... Я врач... Я что-нибудь сделаю...
Игнат слабо покачал головой.
Он поднял руку – тяжелую, холодную – и коснулся её щеки.
– Не надо, внучка. Не шей. Мой шов... разошелся...
Он закашлялся, и кровавая пена выступила на губах.
– Ваня... – прошептал он, глядя не на Алену, а куда-то сквозь неё, в серое небо над Скитом. – Ваня... Я долг вернул.
Его рука упала в грязь.
Глаза замерли.
Улыбка осталась.
Сзади, за спиной Алены, раздались крики и глухие удары. Толпа сводила счеты с Мясником.
Но Алена не слышала их.
Она сидела в грязи, держа за руку мертвого старика, и плакала. Тихо, беззвучно.
Потому что в этом новом, свободном мире она осталась совсем одна.
Почти.
Мокрый, грязный Чур подошел к ней. Он прижался к её боку, дрожа всем телом, и положил лапку на её руку.
– Он ушел, – скрипуче сказал Домовой. – Он дома.
Алена кивнула.
Туман над озером начал рассеиваться.
Сквозь серые тучи впервые за три года пробился луч настоящего, не тусклого солнца.
Глава 23 Поминки по туману
В доме Веры снова горел свет.
На этот раз – электрический. Лампочка под потолком, тусклая, покрытая пылью, мигала, но давала ровный, желтый свет, от которого отвыкли глаза.
Посреди горницы сдвинули два стола.
На них, укрытый чистой простыней, лежал Игнат.
Его лицо было спокойным. Морщины разгладились. Казалось, он просто спит после долгой, тяжелой смены в лесу. Руки, грубые и мозолистые, были сложены на груди. В пальцах кто-то вложил огарок свечи.
Вокруг стола сидели люди.
Те самые, что утром стояли с вилами на берегу Скита.
Теперь они сидели, сгорбившись, пряча глаза, комкая в руках шапки.
Василий (тот, что с вилами) тяжело вздохнул и налил в граненый стакан мутной жидкости из бутылки.
– Земля пухом... – глухо сказал он. – Прости нас, Игнат. Не ведали мы.
Он выпил, не чокаясь, и занюхал рукавом.
Алена сидела во главе стола. Она была вымыта (воду грели ведрами), переодета в сухие вещи из бабушкиного сундука (старый вязаный свитер был велик, но грел душу).
Она чувствовала себя пустой. Выгоревшей.
– Как вы его донесли? – спросила она тихо.
– На руках, – ответила Мария, женщина с заплаканными глазами. – Как же иначе? Он же наш. Он же... он нас от волков отбивал, помнишь, Вась? В девяносто восьмом?
– Помню, – буркнул Василий. – А мы его... Эх.
В углу, на печи, за ситцевой занавеской, было тихо. Но Алена знала: Чур там.
Он затаился сразу, как только они вошли в деревню.
«Нельзя им меня видеть, – шепнул он тогда. – У них психика сейчас хрупкая, как яичная скорлупа. Увидят говорящего домового – решат, что белая горячка началась. Я пересижу».
Алена обвела взглядом соседей.
– Скажите мне одну вещь, – попросила она. – Вы же боялись Леса. Вы за забор носа не показывали три года. Как Михалыч заставил вас пойти к Скиту? Через болота?
Василий поднял на неё глаза. В них было стыд и страх.
– Так он сказал... Он сказал, что ты идешь барьер ломать.
– Что?
– Ну да. Собрал нас утром. Сказал: «Девка городская с ума сошла. Хочет Книгу в Топь бросить. А если Книга утонет – Хозяин взбесится и Туман в деревню пустит. Всех, мол, передушит».
Мария всхлипнула.
– Он сказал: «Идите за мной, если жить хотите. Мы её остановим, Книгу заберем, и всё будет по-старому. Безопасно».
Алена горько усмехнулась.
Михалыч был гениальным манипулятором. Он сыграл не на их злобе. Он сыграл на их желании выжить. Он превратил Алену в террористку, которая хочет взорвать плотину.
– А мы поверили... – Василий сжал кулаки так, что костяшки побелели. – Мы ж привыкли верить. Книга – это закон. Михалыч – пророк. А оказалось...
– Оказалось, он просто хотел власти, – закончила Алена. – Он боялся, что я уничтожу его долговую тетрадь.
– Страшно это, Алена, – прошептала Мария. – Мы как во сне были. Вроде и понимаешь, что нельзя так... а ноги сами идут. Долг тянет. В затылке жжет. Михалыч орет...
Она посмотрела на Игната.
– А дед Игнат... он же единственный, кто не сломался. Он в землянке жил, корни ел, но Михалычу не кланялся.
– Он свободным был, – сказала Алена. – Потому и умер как человек. А не как раб.
В комнате повисла тишина. Тяжелая, вязкая тишина поминок.
Люди начали приходить в себя. Туман в их головах рассеивался, оставляя после себя похмелье совести.
– А что теперь? – спросил кто-то из дальнего угла. – Книги нет. Тумана... вроде тоже нет. Солнце вон какое.
– Теперь жить, – сказала Алена. – Самим. Без долгов. Без страха. Огороды сажать. Дома чинить.
– А Михалыч? – спросил Василий. – Мы его там... в грязи оставили. Живой он?
Алена вспомнила, как толпа била Мясника.
– Не знаю, – честно сказала она. – Но сюда он не вернется. Он трус. А трусы боятся смотреть в глаза тем, кого они обманули.
Она посмотрела на темное окно.
– Он сбежал. Или Лес его забрал. Теперь это неважно.
Василий встал. Налил еще водки.
– Ну, давайте. За Игната. За Защитника нашего.
Все встали. Выпили молча.
За занавеской на печи послышался шорох. Будто мышь пробежала.
Василий покосился на печь.
– Крысы, что ли? – нахмурился он. – Надо бы кота завести, Алена.
– Надо, – улыбнулась Алена, глядя на занавеску. – Только такого, который сам кого хочешь построит.
– Это точно, – вздохнул Василий. – Ну, пойдем мы. Поздно уже. Завтра Игната хоронить будем. Рюкзак его... с ним положим?
– Да, – кивнула Алена. – И ружье. Он без него никуда.
Соседи начали расходиться.
Они уходили сгорбленными, уставшими, но в их походке появилась какая-то новая твердость. Они больше не оглядывались.
Когда дверь за последним гостем закрылась, Алена заперла засов.
Тишина в доме стала другой.
Уютной.
– Вылезай, партизан, – сказала она в пустоту.
Занавеска на печи отдернулась.
Оттуда высунулась лохматая голова Чура.
– Ушли? – прошептал он. – Фух. А то я уже чихнуть боялся. У Марии духи такие ядреные, «Красная Москва», аж в носу крутит.
Он спрыгнул на пол, отряхнулся.
– Ну что? – он посмотрел на стол, где лежал Игнат. – Проводили?
– Проводили, – кивнула Алена. – Хорошо сидели. По-людски.
– По-людски... – эхом отозвался Чур. – Это хорошо. Давно тут по-людски не было.
Он подошел к столу, встал на табурет и посмотрел на лицо Игната.
– Спи, старый ворчун, – тихо сказал Домовой. – Ты свое отбегал. Теперь твоя вахта кончилась. Пересменка.
В доме стало тихо.
Алена убрала со стола пустые стаканы и тарелки. Вытерла клеенку.
Игнат лежал в центре комнаты, укрытый простыней. Свеча в его руках догорела наполовину, оплыв воском на грубые пальцы. Теперь, когда шумные соседи ушли, его присутствие ощущалось не как что-то жуткое, а как молчаливая защита. Последняя вахта.
Чур сидел на краю стола, грызя соленый огурец, оставшийся от поминок.
– Знаешь, – сказал он, проглотив кусок. – А ведь Михалыч всегда таким был.
– Каким? – спросила Алена, садясь на табурет напротив.
– Гнилым.
Домовой откусил еще кусок, хрустнув на весь дом.
– До Тумана он складом заведовал. Дефицит, то-се. У него всегда всё было, а у других – шиш. Он любил, когда к нему приходили просить. Унижались. «Михал Иваныч, выручи, до получки...» Он от этого кайфовал.
Чур сплюнул огуречную «попку» в блюдце.
– Книга его не испортила, Алена. Она его просто... проявила. Как лакмусовая бумажка. Она дала ему власть, о которой он мечтал. Сделать так, чтобы ему все были должны. Не деньги, а жизнь.
Алена кивнула.
– Я так и поняла. Магия не создает зло. Она его масштабирует.
Она посмотрела на сундук в углу. Тот самый, где хранилась Книга, кольцо и зубы.
Теперь он был пуст. Почти.
– Там еще кое-что осталось, – сказала она. – Я видела тетрадки. Дневники Веры.
– Были, – кивнул Чур. – Вера писала много. Говорила: «Бумага всё стерпит. А память – решето».
Алена подошла к сундуку. Откинула тяжелую крышку.
На дне, под стопкой старого белья, лежали школьные тетради в клеенку. Потрепанные, с пожелтевшими страницами.
Она взяла верхнюю. Открыла наугад.
Почерк бабушки был таким знакомым – округлым, учительским, твердым.
«15 октября 2004 года. Иван не вернулся. Игнат говорит, что нашел его следы у Скита, но дальше не пошел. Боится. Я знаю, что Ваня жив. Я чувствую его. Но он изменился. Лес его не отпускает...»
Алена перелистнула страницу.
«20 ноября. Туман сгущается. Люди в деревне начали забывать имена детей. Я держу барьер, но сил мало. Михалыч приходил. Требовал Книгу. Говорит, что наведет порядок. Я выгнала его метлой. Он кричал, что я ведьма. Глупый, жадный человек. Он думает, Книга – это касса. А это – крест».
Алена читала, и голос бабушки звучал у неё в голове. Вера не была всемогущей колдуньей. Она была уставшей женщиной, которая взвалила на себя непосильную ношу, чтобы защитить тех, кто её ненавидел (как Михалыч) или боялся (как соседи).
– Смотри, – сказала Алена, найдя запись от 2010 года. – Тут про тебя.
Чур насторожился, перестав жевать.
– Чего там? Гадости небось? Что я сметану воровал?
Алена улыбнулась и начала читать вслух:
«Чур сегодня опять ворчал на погоду. Смешной он. Делает вид, что ему всё равно, что он просто службу несет. А сам вчера всю ночь грел мне ноги, когда у меня артрит разыгрался. Он думал, я сплю.
Он – не слуга. Он – душа этого дома. Пока Чур здесь, дом стоит. Он – мой якорь. Если бы не он и не Игнат, я бы давно сошла с ума в этой тишине. Игнат – мой щит снаружи, а Чур – мое сердце внутри».
Алена замолчала.
Чур сидел на столе, отвернувшись к окну. Его уши, обычно торчащие торчком, медленно опустились и покраснели.
– Брехня, – буркнул он дрожащим голосом. – Какие ноги? Какой артрит? Я просто... это... печку проверял. Тягу.
Он шмыгнул носом и украдкой вытер глаз лапкой.
– «Сердце внутри»... Скажет тоже. Старая сентиментальная...
– Она любила тебя, Чур, – мягко сказала Алена. – И Игната любила. Вы были её семьей.
Домовой спрыгнул со стола.
– Ладно. Чего сопли распускать. Дело прошлое.
Он деловито прошелся по комнате, поправляя половики.
– Что дальше, внучка? Завтра похороны. А потом?
Алена закрыла тетрадь.
– А потом я уеду.
Она сказала это просто, как факт.
– У меня в городе работа. Квартира. Ипотека, будь она неладна. И... – она запнулась. – И память. Теперь, когда Книги нет, я начинаю вспоминать. Не только Веру, но и себя. Свою жизнь до Тумана.
Она посмотрела на Чура.
– Я не могу остаться здесь. Деревня будет жить, люди справятся. Василий вроде толковый мужик, он их организует. А мне... мне здесь места нет. Я свое дело сделала.
Чур остановился посреди комнаты. Посмотрел на неё своими желтыми глазами-пуговицами.
– Уедешь, значит.
– Да.
Алена подошла к нему, присела на корточки.
– А ты?
В комнате повисла тишина. Только старые ходики на стене тикали: так-так, так-так.
– Поедешь со мной? – спросила Алена. – В город.
Чур хмыкнул.
– В город... На 15-й этаж? В бетонную коробку?
– У меня хорошая квартира. Теплая.
– А печка есть?
– Нет. Но есть батарея. И духовка.
– А подпол?
– Нет. Есть балкон.
– А домовые там есть? С кем перестукиваться?
– Не знаю... Наверное, есть.
Чур вздохнул. Он подошел к ножке стола, почесал об нее спину.
– Заманчиво, конечно. Робот-пылесос, вай-фай, суши с доставкой... Я про суши слышал, говорят, вкусно, хоть и рыба сырая.
Он замолчал, глядя на Игната.
– Но не могу я, Алена.
– Почему?
– А кто за ними присмотрит? – он кивнул на дверь, за которой спала деревня. – Книги нет. Тумана нет. Но "шрамы" остались. Лес – он же никуда не делся. Он просто затих. А ну как через год новый Михалыч вылезет? Или из болота какая дрянь поползет?
Он выпрямился, расправил жилетку.
– Дом этот – он теперь штаб. Место силы. Если я уйду – он развалится. А если дом рухнет – деревня дух потеряет. Им нужен кто-то... кто помнит.
– Ты останешься Хранителем? – догадалась Алена.
– Громко сказано, – фыркнул Чур. – Завхозом я останусь. Буду Василию советы давать во сне. Чтобы не пил и крышу чинил. Буду за могилами приглядывать. За Верой, за Иваном, за Игнатом.
Он посмотрел на Алену с неожиданной взрослой серьезностью.
– Кто-то же должен цветы поливать. Иначе зачем это всё было?
Алена почувствовала, как к горлу подкатил ком.
Этот маленький, лохматый, ворчливый дух оказался самым человечным из всех. Он выбирал не комфорт, а долг.
– Я буду скучать, – прошептала она.
– Я тоже, – буркнул Чур. – Приезжай хоть иногда. На лето. Я тебе баню истоплю. Настоящую, по-черному.
– Обещаю.
– И это... – Чур замялся. – Оставь мне флешку. Ту, из коробки.
– Зачем? Ты же не можешь её прочитать.
– Пусть лежит. Как память. Может, когда-нибудь... ноутбук раздобуду.
Алена улыбнулась сквозь слезы. Она достала флешку из кармана и положила её на стол, рядом с огарком свечи.
– Держи. Там вся библиотека мира, как ты хотел.
Чур схватил флешку лапкой, прижал к груди.
– Мое, – довольно сказал он. – Ну, всё. Спать давай. Завтра день тяжелый. Игната в последний путь провожать.
Он юркнул за занавеску на печи.
– И свет выключи! Электричество денег стоит!
Алена щелкнула выключателем.
Дом погрузился в темноту.
Но это была не страшная темнота. Это была темнота покоя.
За окном, в чистом небе, светили звезды.
Игнат спал вечным сном. Чур возился на печи.
Алена закрыла глаза.
Впервые за три года ей не снились кошмары.
