Текст книги "Скрежет в костях Заблудья (СИ)"

Автор книги: Arden

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 6. Чужая совесть

Алена стояла у окна, спрятавшись за пыльной плюшевой шторой. Она оставила лишь узкую щель, достаточную для одного глаза.

Сердце стучало в ребрах, как пойманная птица.

Они пришли.

Чур в записке не соврал – гости явились. Но они вели себя не так, как она ожидала.

Алена, начитавшаяся триллеров и насмотревшаяся ужастиков, ждала штурма. Ждала, что в окна полетят камни, что дверь будут ломать топорами, что толпа будет выть и требовать её крови.

Но Заблудье было страшнее любого кино.

Они просто стояли.

Вдоль невысокого штакетника, отделяющего двор от улицы, выстроилась шеренга.

Человек десять.

Счетовод со своей пустой тачкой. Женщина в платке. Семеныч, прижимающий к груди бутылку. И другие – серые, безликие фигуры в ватниках и старых куртках.

Они не переступали черту. Калитка была не заперта (замок на ней был чисто символический), но никто не решался войти во двор.

Видимо, Вера за годы жизни вбила им в подкорку какой-то рефлекс: за этот забор – нельзя. Или же зола на пороге, которую рассыпал Чур, работала как невидимый купол.

Они стояли молча.

Их лица были обращены к дому. Мутные, белесые глаза шарили по фасаду, пытаясь уловить движение внутри.

Алена видела, как шевелятся их губы.

Они что-то говорили. Или шептали. Или молились.

Она напрягла слух, пытаясь уловить хоть слово сквозь двойные рамы и ватную прокладку между ними.

Тишина.

Стекло глушило всё.

Она видела только движение ртов – ритмичное, дерганое, похожее на жевание.

Шлеп-шлеп-шлеп.

Это было невыносимо.

Психологически это давило сильнее, чем крик. Безмолвная толпа наркоманов, стоящая у аптеки, которая закрылась. Они знали, что у неё есть лекарство – Книга, способная списать их долги, вернуть им память или добить окончательно. И они ждали, когда она совершит ошибку.

Алена отошла от окна и задернула штору поплотнее.

В доме сгущались сумерки. Зажигать свет было нельзя – это привлекло бы еще больше внимания.

– Чур? – позвала она шепотом. – Чур, ты здесь?

Тишина.

Только половицы скрипнули под её ногами.

Домовой не отзывался. Спрятался в своей норе, оставив её разгребать последствия её же смелости.

Алена прошла на кухню. Ей нужно было чем-то занять руки, иначе паника накроет с головой.

Еда.

Она выгрузила на стол трофеи: банки с тушенкой, гречку, соль.

Желудок скрутило спазмом – она не ела почти сутки.

– Война войной, а обед по расписанию, – пробормотала она себе под нос. Звук собственного голоса немного успокоил.

В доме была печь. Были дрова. Была вода в ведре (Чур наносил вчера).

Алена действовала механически.

Открыть заслонку. Положить бересту. Чиркнуть спичкой.

Огонь занялся весело, с гудением.

Она насыпала гречку в чугунок, залила водой, кинула туда же щепотку соли и полбанки тушенки.

Жирный, мясной запах поплыл по комнате, перебивая запах пыли и страха.

Пока каша варилась, Алена снова подошла к окну. Осторожно отогнула край шторы.

Солнце садилось. Небо на западе окрасилось в болезненный, багрово-фиолетовый цвет, похожий на синяк.

Тени от забора удлинились, превратившись в черные когти, тянущиеся к крыльцу.

Толпа за забором заволновалась.

Люди начали переглядываться. Они смотрели не на дом, а на небо. На ползущую тьму.

В их движениях появилась нервозность. Счетовод вцепился в ручки тачки так, что побелели костяшки. Семеныч спрятал бутылку за пазуху.

Они боялись.

Они боялись Ночи больше, чем хотели Книгу.

Как только край солнечного диска скрылся за лесом, толпа дрогнула.

Без команды, без крика, они развернулись и брызнули в разные стороны.

Быстро. Суетливо. Как тараканы, когда на кухне включают свет.

Счетовод побежал, громыхая тачкой. Женщина в платке засеменила, пригибаясь к земле.

Через минуту улица была пуста.

Только пыль оседала на дороге да ветер шевелил сухую траву у забора.

Алена прислонилась лбом к холодному стеклу и выдохнула.

Осада снята. До утра.

Ночь вступила в свои права, разогнав мелких бесов, чтобы выпустить крупных.

Она вернулась к печи. Каша булькала, исходя паром.

Алена взяла ухват (руки вспомнили движение из далекого детства), вытащила чугунок и поставила его на стол.

Зажгла керосиновую лампу, выкрутив фитиль на минимум.

Теплый круг света озарил стол, миску и ложку.

– Ну и запах, – раздался скрипучий голос из-за печки. – Армейская? Говяжья?

Алена вздрогнула и чуть не выронила ложку.

Из темного угла, потягиваясь и зевая во весь рот (показывая частокол желтых зубов), вылезал Чур.

Он выглядел заспанным. Шерсть на боку свалялась, одно ухо было завернуто.

– Ты… – Алена задохнулась от возмущения. – Ты спал?!

Чур почесал живот когтистой лапой.

– Ну спал. А что делать? Ты ушла, в доме тихо, тепло. Старые кости покоя требуют.

– Ты оставил записку! – Алена ткнула пальцем в листок на столе. – «Они узнали… я ушел…» Я думала, ты сбежал! Я думала, нас сейчас убивать будут!

Чур подошел к столу, встал на цыпочки и заглянул в чугунок. Глаза его загорелись.

– Убивать? – хмыкнул он. – Эти-то? Доходяги? Да у них сил нет даже калитку открыть. Они только ныть умеют. Постояли бы, поскулили и ушли. Что и случилось.

Он посмотрел на Алену с легким презрением.

– А записку я написал, чтоб ты меня не дергала. Знал же, что вернешься на нервах, начнешь бегать, орать, вопросами сыпать. А я, может, режим соблюдаю.

Алена села на стул, глядя на него.

Ей хотелось ударить его ложкой по лбу. И одновременно ей стало легче.

Если древний дух дома позволил себе дрыхнуть во время «осады», значит, ситуация не такая уж безнадежная.

– Садись, – буркнула она, накладывая кашу во вторую миску (старую, глиняную, которую нашла на полке). – Режимщик.

Чур ловко запрыгнул на лавку. Схватил кашу руками (ложку он игнорировал), обжигаясь, закинул в рот.

– М-м-м… – промычал он. – Соль! Настоящая! А Михалыч не обманул, хорошую банку дал.

Алена ела медленно, чувствуя, как тепло расходится по телу.

С каждым глотком к ней возвращалась способность мыслить рационально.

Она смотрела на Чура, который вылизывал миску.

Пришло время серьезного разговора.

– Чур, – сказала она, отложив ложку.

– А? – Домовой поднял перепачканную жиром морду.

– Откуда у бабушки эта Книга?

Чур замер. Его желтые глаза сузились.

– Не твоя забота. Ешь кашу, пока горячая.

– Моя, – твердо сказала Алена. Она положила руку на рюкзак, где лежала черная тетрадь. – Я её наследница. Я сегодня этой книгой отбилась от мясника. И из-за неё за мной ходит вся деревня. Я имею право знать инструкцию к гранате, которую держу в руках.

Чур перестал жевать. Он посмотрел на закрытые ставни, потом на Алену. Вздохнул – тяжело, по-человечески.

– Инструкцию, значит… – проворчал он. – Ну ладно. На сытый желудок можно и байку рассказать. Только не понравится она тебе, внучка. Ой, не понравится.

Он подобрал под себя ноги и стал похож на маленького нахохлившегося идола.

– Думаешь, Вера святая была? Или ведьма потомственная?

Чур покачал головой.

– Вера была обычная. Как ты. Добрая, глупая. Это Дед твой, Иван… вот он был бедовый. Это он кашу заварил, которую мы до сих пор расхлебать не можем.

– Дедушка? – удивилась Алена. – Он умер, когда мне было два года. Бабушка говорила – сердце.

– Сердце… – горько усмехнулся Чур. – Если бы сердце. Сердце у него как раз крепкое было. Иначе бы он оттуда не вышел.

– Откуда?

– Из Леса, – прошептал Чур, и пламя лампы дернулось, словно от сквозняка. – Из Дома Хозяина.

Чур вылизал глиняную миску до блеска. Его длинный серый язык работал как наждачка, собирая остатки жира.

Алена смотрела на это, подперев щеку кулаком. Страх отступил, уступив место профессиональной наблюдательности. В голове щелкнул тумблер: анализ несоответствий.

– Вкусно? – спросила она тихо.

– Соле-е-ено… – протянул Чур, жмурясь от удовольствия. – Жирно. Давно такого не ел. Вера-то под конец совсем скупая стала, всё на воде варила, постная душа.

Алена постучала пальцами по столу.

– Странно.

Чур приоткрыл один глаз – желтый, хитрый.

– Чего странного?

– Утром ты сказал, что крупу не ешь. Сказал – изжога у тебя от человеческой еды. Сказал – ищи сама, я не кухарка.

Чур поперхнулся. Облизнулся, виновато поджав уши, но тут же напустил на себя важный вид.

– Так то сухая! – выкрутился он. – Сухая крупа – это тьфу, опилки. А с тушенкой, да с солью… Соль, внучка, это сила. Соль кровь горячит. Мы, домовые, соль любим, она нас к миру привязывает.

Он рыгнул – громко, не стесняясь.

– И вообще, я не питаюсь этим. Я балуюсь. Разницу чуешь? Мне для жизни энергия нужна, а это так… вкус почувствовать. Чтоб не забыть, каково это – живым быть.

Алена прищурилась.

– Балуешься, значит. И часто ты так балуешься?

– Когда угощают, – буркнул Чур, отодвигая миску.

– А память? – Алена подалась вперед. – Ты сказал, что вчерашнего воспоминания тебе хватит на неделю. Это правда? Или тоже… для красного словца?

Чур отвел взгляд. Начал ковырять когтем сучок на столешнице.

– Ну…

– Чур!

– Ну чего ты прицепилась?! – взвизгнул он, вскакивая на лавку. – Вредная какая, а! Вся в бабку!

Он зашипел, распушив редкую шерсть на загривке.

– Хватит мне его! На месяц хватит! А то и на два, если в спячку залягу! Детская радость – она калорийная, там света много. Это тебе не стариковское брюзжание жрать.

Алена выдохнула. Плечи, которые были напряжены все это время, опустились.

На месяц. Или на два.

Значит, ей не придется каждое утро отрезать от себя куски. Значит, она не исчезнет через неделю.

Это меняло всё. У неё был запас времени.

– Зачем ты соврал? – спросила она уже мягче.

Чур сел обратно, насупившись. Теперь он выглядел как нашкодивший кот.

– Чтоб не расслаблялась, – проворчал он. – Если вы, люди, знаете, что у вас времени вагон, вы лениться начинаете. Думать перестаете. А тут место такое… Тут зевать нельзя. Тут надо быть в тонусе. Бояться надо. Страх – он лучше кофе бодрит.

– Ты просто вредный, – констатировала Алена. – Старый и вредный.

– Какой есть! – огрызнулся Чур. – Другого не выдали. Скажи спасибо, что не кикимора. Та бы тебя еще на болоте утопила.

Он потянулся к пустой банке из-под тушенки, провел пальцем по стенке, собирая остатки жира.

– Ладно. Поели, теперь можно и поговорить. Ты про Книгу спрашивала. И про Деда.

Алена кивнула. Она пододвинула лампу ближе к центру стола. Тени в углах стали гуще.

– Ты сказал, что всё начал Иван. Мой дедушка. Но бабушка говорила, он умер от инфаркта.

– Инфаркт… – Чур фыркнул. – Удобное слово. Сердце остановилось – вот тебе и инфаркт. А от чего оно остановилось – врачи не пишут.

Он посмотрел на закрытые ставни, словно проверяя, не подслушивает ли кто снаружи.

– Деревня наша, Заблудье, раньше обычная была. Лес как лес, болото как болото. Люди жили, картошку сажали, самогон гнали. Дружно жили, ты права. Калиток не запирали.

Голос Чура стал тише, скрипучее. Он словно погружался в транс.

– А потом пришел Туман. Лет сорок назад это было. Ни с того ни с сего. Летом. Встал стеной вокруг деревни – и ни туда, ни сюда. Кто уходил в туман – не возвращался. Связь пропала. Птицы улетели.

Мы сначала думали – пожары торфяные. Или военные шалят.

А потом поняли: не пускает Лес. Стал он… голодным.

Чур передернул плечами.

– Люди начали меняться. Сначала сны плохие видели. Потом забывать стали. Имя соседа забудут, или как хлеб печь. Тускнели на глазах. Как будто кто-то пил их через трубочку. Медленно так, со смаком.

– Сущность? – спросила Алена.

– Хозяин, – поправил Чур шепотом. – Мы его так зовем. Он в Лесу сидит. Ему, видать, скучно стало или есть захотелось. Он нас накрыл колпаком, как мух в банке. И начал… дегустировать.

Алена представила эту картину. Деревня, отрезанная от мира, где каждый день кто-то теряет себя.

– И никто не сопротивлялся?

– Почему? Пробовали. – Чур махнул лапой. – Мужики с ружьями в лес ходили. Не вернулись. Поп молебен служил – церковь в первую же ночь сгорела. Вместе с попом.

Люди смирились. Решили: будем платить. Будем жить тихо, отдавать понемногу, авось не тронет.

– Но не Дед.

– Не Дед, – согласился Чур. В его желтых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. – Иван у тебя был… кремень. Он Веру любил больше жизни. А Вера тогда первой начала таять. Забыла, как дочь зовут – маму твою. Плакала целыми днями, на стены кидалась.

Иван терпел-терпел, а потом взял топор, взял мешок соли и ушел в Лес. Ночью. В самое пекло.

Алена затаила дыхание.

– И что?

– Три дня его не было. Мы думали – сгинул, как остальные. Вера уже поминальный стол накрыла…

А на четвертое утро он вышел.

Седой весь, как лунь. Руки трясутся. Одежда в клочья, на груди – шрамы, будто медведь драл.

Но живой.

И принес он Её.

Чур кивнул на рюкзак Алены.

– Книгу.

– Он украл её?

– Украл, – подтвердил Чур. – Залез в самое логово, пока Хозяин спал или отвлекся, и унес Гроссбух.

– Зачем?

– Потому что в этой Книге – вся сила Хозяина. Это его бухгалтерия. Его память. Кто владеет Книгой – тот владеет долгами. Иван думал: если Книгу забрать, Хозяин силу потеряет. Или торговаться с ним можно будет.

Чур грустно усмехнулся.

– Только он не учел одного. Хозяин своих вещей не дарит. Иван вышел, Книгу Вере отдал, сказал: «Спрячь. Пока она у нас – он в дом не войдет».

И упал.

Сердце разорвалось. Не выдержало того, что он там увидел. Или цены, которую заплатил за выход.

Алена погладила рюкзак. Ткань казалась горячей.

– Значит, Вера осталась одна. С Книгой Хозяина Леса.

– Да, – кивнул Чур. – И Хозяин пришел за своим добром. В первую же ночь. Стучал, выл, тени насылал. Но в дом войти не мог – Книга его не пускала. Парадокс, смекаешь? Его же сила против него работала.

Тогда он поставил условие. Через сон Вере сказал: «Не отдашь Книгу – сожру всю деревню разом. А будешь для меня долги собирать, вести учет – дам вам жить. Не выпущу, но и убивать сразу не буду. Будете моим… стадом».

Чур посмотрел на Алену тяжелым взглядом.

– И Вера согласилась. Стала Наследницей. Стала Банкиром. Она ходила по деревне, лечила людей – забирала боль, страхи, лишнюю память – и записывала в Книгу. Кормила Хозяина по расписанию, чтобы он не буйствовал. Спасала их… ценой их же душ.

– Она была надзирателем в концлагере, – тихо сказала Алена.

– Она была единственной стеной между ними и Бездной! – огрызнулся Чур. – Если бы не она, от Заблудья даже головешек бы не осталось.

В комнате повисла тишина. Тяжелая, вязкая.

История сложилась. Пазл сошелся.

Дед-герой. Бабушка-мученица (или коллаборационист поневоле). И Книга – украденный артефакт, который дает власть, но делает тебя слугой Монстра.

– А теперь, – сказал Чур, глядя на Алену, – Вера умерла. И Книга выбрала тебя. Ты – новая стена, внучка. Или новая дыра в заборе. Это уж как сама решишь.

Он зевнул, показав розовую пасть.

– Всё. Сказка кончилась. Тушенка тоже. Я спать. А ты думай. До утра времени много.

Чур спрыгнул с лавки и засеменил в свой угол.

Половица скрипнула, скрывая его в подполе.

Алена осталась одна.

Перед ней на столе лежал рюкзак.

Теперь она знала правду. Она держала в руках не просто список должников. Она держала в руках часть самого Хозяина.

Его память. Его силу.

И где-то там, в чаще Леса, он знал, что Книга снова активна.

И он наверняка захочет её вернуть.

Глава 7. Следы на стекле

Алена проснулась от тишины.

Не от той звенящей, мертвой тишины, что стояла в лесу, а от тишины домашней, уютной.

Солнце – снова бледное, процеженное сквозь вечную дымку Заблудья – лежало пятном на половицах.

Первой мыслью было: «Пора домой».

В город. В квартиру с панорамными окнами, где есть доставка еды, горячий душ и интернет. Где самой большой проблемой был отчет для налоговой или сложный пациент.

Здесь, в этом деревянном склепе, где время застыло в девяностых, а за окном бродят люди без глаз, ей делать нечего.

Она села на кровати, спустив ноги на холодный пол.

Взгляд упал на рюкзак, стоящий на стуле.

Из бокового кармана торчал уголок конверта. Письмо бабушки.

Алена вытянула его. Бумага затерлась на сгибах.

«Не верь тишине... Они ждут...»

И карандашная приписка на конверте: «Пора домой».

Она не писала «Уезжай». Она писала «Домой».

Для Веры домом было Заблудье. И она звала внучку не в гости. Она звала её на войну, которую сама не смогла закончить.

– Я не уеду, – прошептала Алена, сжимая бумагу. – Не сейчас. Не с этой дырой в памяти.

Если она сбежит сейчас, то навсегда останется инвалидом, забывшим вкус хлеба. Чтобы вернуть себя, нужно пройти этот путь до конца.

Из горницы донесся плеск воды и ритмичное шуршание.

Шварк. Шварк.

Алена оделась (джинсы казались ледяными) и вышла.

Посреди комнаты, кверху задом, стоял Чур.

Он возил по полу огромной серой тряпкой. Тряпка была намотана на швабру, но Чур, в силу роста, держал швабру почти у самого основания, поэтому казалось, что он танцует с ней вальс.

– Ноги поднимай! – скомандовал он, не оборачиваясь. – Ходят тут, пыль носят... А мне потом дышать этим.

Алена послушно перешагнула через мокрый след.

Пахло мокрым деревом и хлоркой (откуда у него хлорка?).

– Доброе утро, Чур.

– Кому доброе, а кому работа, – проворчал Домовой, отжимая тряпку в ведро. Вода в ведре была черной.

Алена подошла к окну. К тому самому, в которое вчера стучали. Или не стучали?

Она помнила, как толпа ушла. Помнила, как они ужинали.

Но потом, ночью, сквозь сон, она слышала звуки.

Не голоса. Не стук.

Скрежет.

Будто кто-то водил чем-то острым по дереву рамы. Тихо, методично, пытаясь найти щель.

Она отодвинула штору.

Стекло было целым (трещина от первого визита Чура никуда не делась, но новых не было).

А вот рама...

На внешней стороне деревянного наличника, выкрашенного в синий, белела свежая борозда.

Глубокая. Сантиметров десять в длину.

Дерево было не поцарапано. Оно было выстругано. Словно по нему прошлись стамеской. Или очень твердым, костяным когтем.

Алена провела пальцем по стеклу с внутренней стороны, повторяя контур царапины.

– Чур, – позвала она. Голос дрогнул. – Ты говорил, защита работает.

– Работает, – отозвался Домовой, продолжая намывать пол под столом.

– А это что?

Чур бросил тряпку, подошел, кряхтя, залез на лавку и посмотрел в окно.

Его желтые глаза сузились. Уши прижались к голове.

Он долго молчал, разглядывая след.

– Проверяли, – наконец сказал он. Голос его стал серьезным, без привычного ворчания. – На прочность пробовали.

– Кто? Те соседи?

– Нет, – Чур спрыгнул на пол. – У соседей ногти мягкие, человечьи. А это...

Он не договорил. Пошел к ведру, яростно полоская тряпку.

– Кто это был, Чур?

– Тот, кто Книгу чует, – буркнул он. – Гонец. Разведчик. Не бойся, в дом не вошел. Зола на пороге, полынь на окнах. Им это жжет. Но...

Он замолчал, выжимая тряпку с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

– Но долго они стучаться не будут. Они ищут лазейку.

Алена посмотрела на след.

Это был не просто монстр. Это был кто-то, кто методично искал слабое место.

– Значит, у нас мало времени.

– У нас? – Чур хмыкнул. – У тебя, внучка. Я-то часть дома. Меня не съедят. А вот ты...

Он вдруг бросил швабру. Она с грохотом упала на пол.

– Слушай, – он повернулся к ней. В его позе исчезла комичность. – Ты ведь умная девка. Психолог. Глаза есть, уши есть. Зачем тебе это?

– Что «это»?

– Всё это! – он обвел лапой комнату. – Гниль эта. Тени. Книга проклятая. Ты вчера еду добыла – молодец. Но это игра. А они не играют.

Он подошел ближе, заглядывая ей в глаза снизу вверх.

– Уезжай, Алена. Прямо сейчас. Пока солнце высоко.

Алена удивилась.

– Ты меня выгоняешь?

– Я тебя спасаю! – взвизгнул Чур. – Вера не успела. Дед не успел. А ты еще можешь. Книга у тебя. Может, она тебя выпустит через Туман. Отдай им пару воспоминаний на границе – и беги. В город. В бетон. Там они тебя не достанут.

Алена смотрела на маленькое, лохматое существо, которое так искренне пыталось её выпроводить.

Вчера он казался монстром. Сегодня он был единственным, кому было не плевать, жива она или нет.

– Я не могу, Чур, – тихо сказала она.

– Почему?! Упрямство?

– Нет. Письмо.

Она достала конверт из кармана.

– Бабушка написала: «Пора домой». И еще... «Встретить то, от чего бежала всю жизнь». Я не знаю, что это. Но я чувствую, что если уеду сейчас – я привезу Заблудье с собой. В своей голове.

Чур смотрел на конверт. Потом махнул рукой.

– Тьфу ты. Порода. Иван такой же был. Ему говорят: «Сдохнешь». А он: «Зато попробую». И Вера такая же.

Он поплелся к ведру, бормоча под нос:

– Ну и ладно. Ну и помирай. А мне потом полы от крови отмывать. Никакого уважения к труду.

Алена улыбнулась. Слабо, но искренне.

– Чур, а как ты вообще... появился?

– Чего? – он замер с тряпкой.

– Ну, ты же домовой. Невидимка. В книжках пишут, что домовых видеть нельзя – к беде это. А ты вон... полы моешь. Хлоркой пахнешь.

Она села на стул.

– Как вы с бабушкой познакомились? По-настоящему?

Чур замер. Спина его сгорбилась еще сильнее. Он стоял к ней задом, опустив голову.

Казалось, он не ответит.

Но потом он тихо сказал:

– К беде, говоришь? Правильно пишут. К беде.

Чур бросил мокрую тряпку прямо в ведро. Черная вода плеснула через край, но он не обратил внимания.

Он подошел к лавке, с кряхтением забрался на неё и сел, свесив короткие ножки.

Сейчас, при свете дня, без веника и швабры, он выглядел особенно старым. Шерсть на плечах поседела, уши поникли.

– К беде, – повторил он. – Домовому на глаза показываться нельзя. Закон такой. Мы – дух. Мы – дыхание дома. Ты же воздух не видишь? Вот и нас не должна.

Он почесал нос когтем.

– Я здесь жил еще когда дом строили. В венцах сидел. За кошкой приглядывал, молоко из блюдца пил, когда оставляли. Дед твой, Иван, меня чувствовал, но не видел. Уважал. Табак мне на печку клал. Хороший был мужик.

Чур замолчал, глядя на свои узловатые пальцы.

– А потом Иван ушел в Лес. И вернулся с Книгой. И умер прямо вот здесь, на пороге.

Алена невольно посмотрела на порог. Доски там были темнее, будто пропитались чем-то, что не отмыть годами.

– Вера осталась одна, – продолжил Чур тихо. – С Книгой. И с Голосом Хозяина в голове. Ты вчера видела толпу? Видела, как страшно, когда они стоят и молчат?

Алена кивнула.

– А представь, что это каждую ночь. И ты одна. И мужа только что похоронила. И дочь – мать твою – в город отослала, чтобы спасти.

Вера была сильная, но горе… горе любой камень сточит.

Чур поднял на Алену желтые глаза. В них не было хитрости, только тоска.

– Она начала угасать. Перестала есть. Перестала печь топить. Сидела вот тут, за столом, и смотрела в одну точку. А тени – они же чувствуют. Они начали из углов лезть. Шептать ей: «Открой дверь, Вера. Выйди к нам. Там Иван ждет».

Я бегал вокруг неё. Невидимый. Шерстью о ноги терся, посудой гремел, пытался в чувство привести.

Но она меня не слышала. Она уже наполовину там была. В тишине.

Домовой вздохнул. Звук получился похожим на скрип старой двери.

– И тогда я понял: если я сейчас не вмешаюсь, она к утру умрет. Или с ума сойдет и дверь откроет. А человеку, Алена, в такой час нужен не дух бесплотный. Человеку нужен кто-то. Живой. Теплый. Чтобы наорал, чтобы чаю налил. Чтобы было кого веником гонять.

Человек не может быть один против Бездны.

Он помолчал.

– И я… сгустился. Собрал всю пыль, всю тень, всю силу, что в доме была. Тяжело это. Больно. Будто тебя в тиски зажали и в форму залили.

Я стал видимым. Материальным.

Подошел к ней и дернул за юбку.

Алена представила эту картину. Полутемная изба, женщина на грани безумия и мохнатое существо, дергающее её за подол.

– И что она?

– Что-что… – Чур криво ухмыльнулся. – Завизжала так, что у меня уши заложило. Чугунок в меня кинула. Потом за сердце схватилась, побелела вся. Я думал – ну всё, добил я Веру Ивановну. Инфаркт.

Он хихикнул, но смех был невеселым.

– Но ничего. Отдышалась. Валидолу выпила. Смотрит на меня, глазами лупает. А я ей говорю: «Чего расселась? Печь холодная. Вставай, дура старая, топить будем».

– Ты так и сказал? – улыбнулась Алена.

– Так и сказал. Злость – она лучше страха. Она отрезвляет. Вера на меня разозлилась, тапком замахнулась… И ожила.

Чур слез с лавки и подошел к Алене. Положил когтистую лапу ей на колено. Ладонь была теплой и шершавой.

– С тех пор и повелось. Она меня, конечно, людям не показывала. Стыдно ей было – допилась, мол, до чертиков, с домовым чаи гоняет. Но мы жили. Она долги считала, людей лечила. А я дом держал. Дрова носил, полы мыл. Чтобы у неё силы на главное оставались.

– Ты спас её, – тихо сказала Алена.

– Мы друг друга спасли, – буркнул Чур, убирая руку. – Домовой без хозяев дичает. А Хозяин без домового – слабеет. Симбиоз, как ты говоришь.

Он отвернулся, пряча смущение, и снова схватился за ведро.

– Так что не смотри на меня как на героя. Я просто жить хотел. И чтоб дом стоял. А теперь вот ты на мою голову свалилась. Такая же упертая.

Он с остервенением начал тереть пятно на полу.

– Уезжай, Алена. Не вывезешь ты это. Вера знала всех в деревне, она каждый камешек помнила. А ты – чужая. Тебя съедят и не подавятся.

Алена покачала головой. История Чура только укрепила её решение.

– Бабушка не сбежала. Дед не сбежал. И ты остался, хотя мог превратиться обратно в духа и спать в венцах.

Она встала и подошла к нему.

– Я не уеду, Чур. Я не знаю, как закрыть Книгу, но я выясню. Я найду способ.

Чур смотрел на неё долго, покусывая губу. Его уши нервно подергивались.

– Найдешь... – передразнил он. – В библиотеке искать будешь? Или в гугле своем? Здесь нет инструкций, внучка. Вера все свои знания в могилу унесла. А я – домовой. Я знаю, как печь топить и как крыс гонять. В магию я не лез, это не моего ума дело.

Он спрыгнул с лавки, прошелся по комнате, волоча за собой хвост. Остановился у окна, глядя на царапину на стекле.

– Хотя... – протянул он задумчиво. – Был еще один.

– Кто? – спросила Алена.

Чур обернулся.

– Был у Ивана друг. Игнат. Они с детства не разлей вода были. И в Лес вместе бегали, пока маленькие были, и потом...

Домовой почесал затылок.

– Когда Иван решил Книгу красть, он ведь не один готовился. Он к Игнату ходил. Долго они сидели, шептались, карты какие-то рисовали. Игнат Лес знает лучше, чем я этот дом. Он егерем был, пока тут всё не началось. А потом ушел на отшиб жить.

Алена подалась вперед.

– Он жив?

– А черт его знает, – буркнул Чур. – Я его лет пять не видел. Он с людьми не водится, в деревню не ходит. Живет у Черного ручья, в землянке. Вера говорила, что он «законсервировался». Мол, Лес его принял, но не сожрал.

Чур поднял на Алену серьезный взгляд.

– Если кто и знает, как Дед Книгу добыл и как её обратно вернуть – то это Игнат. Больше спросить некого.

Алена почувствовала укол надежды. Живой свидетель. Соучастник.

– Как мне его найти?

Чур вздохнул.

– К нему идти – это через болото. Гиблое дело. Но раз ты упертая...

Он поманил её пальцем.

– Идем к карте. Вера рисовала, может, разберешься.

Чур пошаркал к буфету, к тому самому нижнему ящику, где лежала «касса» с зубами.

Он выдвинул его с натужным скрипом, порылся в глубине, отбрасывая в сторону мотки бечевки и ржавые гвозди.

– Куда ж она её сунула… – бормотал он. – А, вот.

Он вытащил сложенный вчетверо лист плотной, пожелтевшей бумаги. Это была обратная сторона старого плаката «Слава труду!».

Чур развернул карту на столе, придавив углы солонкой и кружкой, чтобы не сворачивалась.

Алена склонилась над столом.

Это была не топографическая карта. Это была схема, нарисованная от руки – уверенными, резкими штрихами химического карандаша.

В центре – кружок с крестиками: Заблудье.

Вокруг – штриховка: Лес.

Через Лес тянулись тонкие пунктирные линии троп. Некоторые обрывались тупиками, некоторые были перечеркнуты жирными крестами.

– Смотри, – Чур ткнул когтистым пальцем в центр. – Мы тут.

Его палец пополз вверх, на север.

– Вот дорога, по которой ты приехала. Дамба. Гать. Туда не ходи, там сейчас топко, да и делать там нечего.

Палец сдвинулся влево, на запад. Там карандашные линии были гуще, темнее.

– Тебе сюда. К Черному ручью.

– Это далеко?

– Для лешего – полчаса ходу. Для тебя – полдня, если повезет.

Чур постучал по извилистой линии, пересекающей лес.

– Идешь через выгон, мимо старой фермы. Ферму обходи стороной, внутрь не лезь. Там… – он поморщился, – там старое стадо осталось. Они хоть и коровы бывшие, но память у них злая. Затопчут.

Алена сглотнула. Коровы-призраки?

– Дальше будет просека. Там ЛЭП идет, провода оборваны. Под ЛЭП иди смело, железо фон держит, тени его не любят.

А потом упрешься в овраг. На дне ручей. Вода черная, торфяная. Не пей! Козленочком станешь.

Он хихикнул, но тут же стал серьезным.

– Шучу. Просто отравишься. Там мертвечины много в воде.

Перейдешь ручей по камням – и увидишь холм. На холме землянка. Труба торчит. Если дым идет – значит, Игнат жив. Если не идет… ну, значит, зря ходила.

Алена запоминала ориентиры. Ферма. ЛЭП. Овраг. Ручей.

– А если я встречу… кого-то?

– Кого? – Чур прищурился. – Если счетовода или местных – не бойся. Днем они вялые, как мухи осенью. А вот если увидишь Туман…

Он полез в свою жилетку, порылся там и достал маленький холщовый мешочек, затянутый красной ниткой.

Бросил его на карту. Мешочек глухо стукнул.

– Что это?

– Четверговая соль. С печной золой смешанная. Вера готовила.

Чур посмотрел на Алену строго.

– Это не оружие, внучка. Это отвод глаз. Если прижмут, если почувствуешь, что холод по ногам пошел и мысли путаются – сыпь горсть через левое плечо. И беги. Тень запутается, начнет крупинки считать. У них, у нечисти, бзик такой – не могут они мимо рассыпанного пройти, пока не пересчитают. Пока считает – у тебя будет минута форы.

Алена взяла мешочек. Он был тяжелым и теплым.

– Спасибо, Чур.

– Не за что. Вернешь мешок – пустой не приму.

Алена начала собираться.

Движения были быстрыми, четкими. Паника ушла, осталась холодная решимость.

Рюкзак. Банки с тушенкой (две штуки, остальные оставила Чуру – вдруг не вернется). Вода в пластиковой бутылке. Нож. Фонарик. Спички.

И Книга.

Тяжелая черная тетрадь легла на дно рюкзака, как могильная плита.

Алена чувствовала её вес спиной. Книга грела и холодида одновременно.

Она надела куртку, зашнуровала ботинки потуже.

Посмотрела на Чура.

Домовой стоял посреди комнаты, опираясь на швабру. Он выглядел маленьким, нелепым и бесконечно одиноким в этом пустом доме.

– Я вернусь, – пообещала Алена.

Чур фыркнул, дернув ухом.

– Конечно, вернешься. Куда ты денешься? У тебя тут теперь прописка. И должок за постой.

Он подошел к двери и отодвинул тяжелый засов.

– Игната, если встретишь… привет передавай. Скажи, Шишига все еще углы держит. Он поймет.

Алена кивнула.

– Чур, а почему «Шишига»?

– Потому что вредный, – буркнул он, толкая дверь плечом. – Иди давай. Пока светло. И помни: тишина здесь лживая. Слушай не ушами, а кожей. Если холодно стало – значит, смотрят.

Дверь открылась.