Текст книги "Скрежет в костях Заблудья (СИ)"

Автор книги: Arden

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 3 Чай для мертвых

Пар поднимался над носиком чайника тонкой, едва заметной струйкой. Он растворялся в желтом свете керосиновой лампы, но запах был отчетливым.

Черная смородина. Чабрец. И что-то еще – терпкое, вяжущее, напоминающее запах прелых осенних листьев.

Алена стояла, не решаясь снять руку с бока эмалированного чайника.

Металл обжигал подушечки пальцев.

Это было физическое тепло. Честное. Джоули энергии, переданные от огня к воде.

В мире, где по болотам ходят призраки, а старухи смотрят носом, законы термодинамики казались единственным якорем.

– Есть тут кто? – снова спросила она.

Тишина в доме отличалась от тишины снаружи. Там, за стенами, тишина была хищной, вакуумной. Здесь она была… выжидающей. Словно дом затаил дыхание, наблюдая, что будет делать гостья.

Ответа не было. Только в печи треснуло полено, рассыпаясь искрами за чугунной дверцей.

Алена медленно убрала руку от чайника. Тепло осталось на коже фантомным отпечатком.

Она скинула рюкзак на лавку у входа. Плечи ныли, мышцы спины задеревенели от напряжения.

Нужно было осмотреться. Это был профессиональный рефлекс: попадая в незнакомую среду, сначала оцени угрозы, потом ищи ресурсы.

Комната – горница – выглядела так, словно бабушка Вера вышла отсюда пять минут назад.

На спинке венского стула висела шерстяная шаль.

На подоконнике, рядом с разросшейся геранью, лежали очки с толстыми стеклами. Оправа перемотана синей изолентой.

Алена помнила эти очки. Бабушка надевала их только для чтения, смешно морща нос.

Алена подошла к печи. Заслонка была приоткрыта. Внутри, на углях, плясали оранжевые языки пламени. Дрова были березовыми, сухими. Они горели ровно, отдавая жар.

Кто подкинул их?

Тот, кто запер за собой дверь?

Ключ был снаружи. Замок был заперт на два оборота. Значит, тот, кто был здесь, либо вышел сквозь стену, либо всё ещё здесь.

Она взяла кочергу. Тяжелую, кованую.

Холодное железо немного успокоило. Оружие.

Алена двинулась в обход.

За горницей была маленькая спальня.

Узкая железная кровать с панцирной сеткой. Гора подушек под кружевной накидкой – «думки», как называла их бабушка.

На прикроватной тумбочке – стопка книг. Верхняя открыта.

Алена посветила фонариком, хотя свет из горницы добивал и сюда.

Это был не роман и не молитвослов.

Это была общая тетрадь в клеточку.

Страницы исписаны химическим карандашом.

Она наклонилась, не касаясь бумаги.

Почерк был знакомым – острым, летящим.

«Сны – это не отдых. Сны – это дыры в заборе. Заделывать полынью и солью. Если снится вода – не пить три дня».

Ниже, другим цветом:

«Игнат приносил грибы. Просил памяти о матери. Отказала. У него и так в голове пусто, скоро сам себя забудет».

Алена отпрянула.

Дата записи стояла в углу: 14 октября.

Год не указан.

Она перевела взгляд на стену. Там висел отрывной календарь – тот самый, с рецептами солений и фазами луны на обороте.

Листок был серым от пыли, но цифра читалась четко.

Пятница, 14 октября.

Год: 19…

Последние две цифры были смазаны. Не стерты, а именно смазаны, будто типографская краска потекла, превратившись в черное пятно.

Алена почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Время здесь не просто остановилось. Оно застряло. Заклеилось, как старая пленка в проекторе, показывая один и тот же кадр, пока лампа не прожжет дыру.

Ей нужно было умыться. Смыть с себя грязь болота, запах страха и ощущение чужих взглядов.

В углу, за ситцевой занавеской, стоял умывальник – «мойдодыр».

Вода в бачке оказалась ледяной.

Алена плеснула в лицо, фыркая, смывая ил со щеки.

Кожу закололо.

Она потянулась за полотенцем, висящим на крючке. Оно пахло хозяйственным мылом – жесткий, честный запах чистоты.

Вытирая лицо, она бросила взгляд в зеркало над умывальником.

Старое, мутное, по краям пошедшее черными пятнами амальгамы.

В зеркале отражалась бледная женщина с всклокоченными волосами, темными кругами под глазами и полотенцем в руках.

Алена опустила руки.

Отражение опустило руки.

Но с задержкой.

На долю секунды. На один удар сердца.

Алена замерла.

В груди похолодело.

Она резко наклонила голову влево.

Женщина в зеркале наклонила голову влево.

Но Алена успела заметить этот микроскопический лаг.

Как в плохом видеочате, когда звук отстает от картинки.

Инерция.

Зеркало не отражало её. Оно показывало её. Словно кто-то с той стороны стекла спешно рисовал картинку, стараясь успеть за её движениями, но чуть-чуть не справлялся.

Алена медленно, стараясь не делать резких движений, отступила назад.

Женщина в зеркале отступила.

Но в её глазах – в глазах отражения – Алена успела уловить выражение, которого у неё самой точно не было.

Не страх.

Любопытство.

Хищное, холодное любопытство.

– Зеркала завешивали, – прошептала она. Голос дрожал. – Когда кто-то умирал.

Здесь все зеркала были открыты.

Алена вернулась в горницу, к свету лампы и теплу печи. Там, у умывальника, ей казалось, что спина открыта для удара.

Она села за стол.

Чашка с голубой каемкой смотрела на неё как приглашение.

Пить хотелось нестерпимо. Горло пересохло, во рту стоял металлический привкус адреналина.

Алена взяла чайник. Рука дрожала, и носик стукнул о край чашки: дзынь.

Звук показался оглушительным.

Темная, почти черная жидкость полилась в фарфор.

Аромат смородины ударил в нос, вызывая спазм в желудке. Она не ела с утра.

Она подняла чашку, подула, разгоняя пар, и сделала глоток.

Горячая жидкость обожгла гортань, провалилась внутрь, согревая изнутри.

Вкус был невероятным. Насыщенным. Живым.

Это был не чай из пакетика. Это были настоящие листья, собранные в лесу, высушенные на чердаке.

Вкус детства.

В голове вдруг вспыхнула картинка. Яркая, цветная, объемная.

Лето. Ей десять лет. Она сидит на этом самом крыльце, болтая ногами. Коленка разбита, заклеена подорожником. Бабушка выносит эмалированную кружку с таким же чаем и ломоть черного хлеба, посыпанный солью.

«Пей, Ленка. Лес силу дает. Пока помнишь вкус – не пропадешь».

Воспоминание было таким четким, что Алена на секунду выпала из реальности. Она почувствовала запах нагретых досок крыльца, услышала жужжание шмеля.

Она улыбнулась.

Впервые за этот бесконечный день уголки губ дернулись вверх.

И тут же, словно в наказание за эту секунду покоя, в тишине раздался звук.

Не из зеркала. Не с улицы.

Звук шел из-под пола.

Прямо из-под её ног.

Скряб. Скряб.

Будто кто-то водил когтем по дереву.

Алена замерла с чашкой в руке.

Звук повторился. Настойчивее.

А потом половица у печи – массивная, толстая доска – чуть приподнялась, словно кто-то толкал её снизу плечом.

И со стуком встала на место.

Алена медленно поставила чашку на стол.

Чай плеснул через край, оставив на белой скатерти темное пятно, похожее на кровь.

В доме кто-то был.

И этот кто-то просыпался.

Половица скрипнула снова. На этот раз громче, требовательнее.

Алена отступила к печи, перехватив кочергу обеими руками. Тяжелый, закопченный кусок железа с загнутым концом – не Бог весть какое оружие, но лучше, чем ничего.

– Выходи, – сказала она. Голос предательски дрогнул. – Я тебя слышу.

Доска у самого плинтуса приподнялась, открывая черную щель. Из подпола пахнуло сыростью, гнилой картошкой и чем-то мускусным, звериным.

Сначала появились пальцы.

Длинные, серые, с утолщенными суставами. Ногти были желтыми, загнутыми вниз, как у крота.

Пальцы вцепились в край доски.

Рывок.

Половица с грохотом отлетела в сторону, открывая квадратный лаз в подпол.

Алена замахнулась кочергой.

– Не лезь!

Из темноты лаза показалась голова.

Она была непропорционально большой, покрытой свалявшейся серой шерстью, в которой запуталась пыль и паутина. Лицо… если это можно было назвать лицом… напоминало морду старого, больного кота, скрещенного с человеком.

Плоский нос. Широкий рот без губ, полный мелких, острых зубов.

И глаза.

Два огромных, круглых блюдца, светящихся в полумраке желтым огнем. В них не было зрачков – только плавающая, маслянистая желтизна.

Существо выбралось на пол.

Оно было ростом с пятилетнего ребенка, но двигалось не как человек. Оно двигалось рывками, как насекомое. Руки и ноги у него были одинаковой длины, колени выгнуты назад.

Одето оно было в подобие жилетки, сшитой из старых тряпок и лоскутов.

Существо село на корточки посреди комнаты, не сводя с Алены желтых глаз.

Оно не нападало. Оно рассматривало.

Потом перевело взгляд на стол. На пятно разлитого чая на белой скатерти.

– Свинство, – проскрипело оно.

Алена моргнула. Она ожидала рычания, визга, атаки. Но существо говорило. Голос был похож на скрежет камня о камень.

– Испортила, – продолжило существо, тыча пальцем в сторону стола. – Вера крахмалила. Вера стирала. А ты – ляп. И нету чистоты.

Алена опустила кочергу, но не расслабилась.

– Ты кто?

Существо дернуло ухом – большим, лысым, похожим на локатор.

– Я тут живу. А ты кто? Пришла, дверь открыла, железом гремишь. Хозяйка, что ли?

Оно захихикало. Смех был сухим, кашляющим.

– Хозяйки в земле лежат. А ты – мясо. Мясо с ключом.

Оно ловко, в один прыжок, оказалось у стола. Алена дернулась, выставив кочергу вперед, но существо даже не посмотрело на неё. Оно слизнуло языком – длинным, серым – пролитый чай со скатерти.

– М-м-м… Смородина.

Оно подняло глаза на Алену.

– Вкусно?

– Вкусно, – машинально ответила она.

– Тепло? – спросило существо, склонив голову набок.

– Тепло.

Существо оскалилось. Это была улыбка. Жуткая, полная частокола мелких зубов улыбка.

– А платить кто будет?

Алена замерла.

– Платить?

– Тепло стоит денег, – начало перечислять существо, загибая когтистые пальцы. – Вода стоит денег. Трава стоит денег. Я дрова носил? Носил. Я печь раздувал? Раздувал. Я воду из колодца тянул? Тянул.

Оно спрыгнуло со стола и начало медленно приближаться к ней. Движения были плавными, текучими. Теперь оно напоминало не кота, а паука.

– Здесь бесплатно ничего не бывает, внучка. Здесь счетчик тикает громче, чем сердце.

Алена попятилась, пока спина не уперлась в теплую печь.

– У меня есть деньги, – быстро сказала она. – В рюкзаке. Рубли. Доллары. Карта…

Существо расхохоталось. Оно каталось по полу, хватаясь за живот, дрыгая костлявыми ногами.

– Бумажки! Она предлагает мне бумажки! На что мне твои бумажки? Ими печь топить – дыма много, тепла мало.

Оно резко прекратило смеяться и вскочило. Оказалось прямо перед ней.

Оно пахло пылью, старой шерстью и сушеными грибами.

– Мы тут валюту не меняли, – прошептало оно, глядя ей прямо в глаза. Желтые блюдца гипнотизировали. – Здесь валюта одна. То, что у тебя в голове. То, что болит.

Оно потянуло носом воздух, принюхиваясь к ней так же, как старуха на улице.

– О-о-о… А ты богатая. Ты полная. Я чую. Там много. Там страх. Там вина. Там мальчик падает… Вжих! И шмяк!

Алену передернуло. Откуда оно знает?

– Не смей, – прошептала она.

– Я всё смею, – огрызнулось существо. – Я Дом держу. Без меня тут гниль пойдет. Без меня тени войдут. Хочешь, чтобы тени вошли?

Оно кивнуло на окно.

Алена скосила глаза.

За черным стеклом, вплотную к раме, стояло что-то белое. Размытое. Оно прижималось к стеклу, пытаясь заглянуть внутрь.

– Они чуют тепло, – прошептало существо. – Они хотят чаю. Они хотят тебя.

Алена сжала кочергу так, что побелели пальцы.

– Что тебе нужно?

Существо отступило на шаг. Почесало мохнатый бок.

– Должок за тобой. За чай. За дрова. За безопасность до утра.

Оно протянуло лапу ладонью вверх.

– Давай одно. Маленькое. Не жадничай. Самое первое, что вспомнишь про Веру. Сладкое давай.

Алена вспомнила тот момент, который вспыхнул у нее в голове пять минут назад.

Крыльцо. Вкус чая. Соленый хлеб. Голос бабушки: «Лес силу дает».

Это было светлое, теплое воспоминание. Одно из немногих, что у нее остались.

– Если я отдам… – голос Алены сел. – Я забуду это?

Существо пожало плечами.

– Зачем тебе помнить, если ты умрешь? Мертвым память не нужна. А живым – груз. Отдай. И я закрою ставни. И я подкину дров. И никто не войдет до петухов.

Оно щелкнуло зубами.

– Решай, внучка. Чай остывает. Тени голодают.

За окном что-то скребнуло по стеклу. Пронзительно. Как гвоздем.

Стекло дрогнуло.

Существо не смотрело на окно. Оно смотрело на Алену, и в его желтых глазах читался голод. Не такой безумный, как у старухи, а расчетливый. Гурманский.

Алена поняла: это не просьба. Это рэкет.

Она либо платит частью себя, либо остается одна в темноте с тем, что скребется снаружи.

Стекло жалобно скрипнуло.

По поверхности окна, от нижнего угла к середине, поползла тонкая серебристая трещина.

Белое пятно за окном прижалось плотнее. Теперь Алена видела очертания: плоское, безносое лицо, похожее на блин из сырого теста. Рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег, оставляя на стекле влажные, мутные следы.

– Они не ждут, – прошипело существо у её ног. – Они входят. Решай.

Алена перевела взгляд на трещину. Она росла на глазах, ветвясь, как морозный узор.

В комнате стало холоднее. Тепло печи выдувало сквозь невидимые щели.

– Забирай, – выдохнула Алена.

Существо не переспросило. Оно не стало уточнять условия сделки.

Оно прыгнуло.

Алена дернулась, но тяжелое, пахнущее пылью тело уже приземлилось ей на колени. Когтистые лапы вцепились в плечи, удерживая на месте.

Оно было тяжелым – тяжелее, чем казалось на вид. Плотный комок старых мышц и злобы.

– Смотри на меня, – приказало оно.

Желтые глаза-блюдца приблизились вплотную. В них не было зрачков, только бесконечная, вращающаяся муть.

Когтистая рука легла Алене на лоб. Пальцы были ледяными и сухими, как ветки на морозе.

– Вспоминай, – прошептал голос, звучащий теперь прямо в голове. – Крыльцо. Хлеб. Соль. Давай, доставай это на свет.

Алена закрыла глаза.

Она вызвала образ.

Лето. Жара. Шершавые доски крыльца под ногами. Запах нагретой смолы. Бабушка протягивает кружку…

– Да… – заурчало существо. – Сладкое… Теплое…

Алена почувствовала рывок.

Будто рыболовный крючок, загнанный глубоко в мозг, резко потянули на себя.

Боль была не острой, а тупой, тянущей. Тошнотворной.

Образ в голове начал меняться.

Краски поблекли. Ярко-синее небо стало серым. Золотистый чай в кружке почернел.

Звук шмеля затих, сменившись белым шумом.

Запах смолы исчез.

– Нет… – простонала Алена, пытаясь удержать картинку. Пытаясь сохранить тепло бабушкиной руки.

Но существо тянуло сильнее.

Оно втягивало воздух ртом, и Алена чувствовала, как из неё вытекает жизнь.

Не кровь. Не энергия. Смысл.

Смысл этого воспоминания уходил, оставляя голую, сухую фактуру.

Последний рывок.

В голове что-то звонко лопнуло, как перегоревшая лампочка.

Существо отпрянуло, спрыгнув с её колен.

Алена рухнула грудью на стол, хватая ртом воздух. Голова кружилась, к горлу подкатила тошнота.

Существо сидело на полу, закатив глаза. Оно дрожало. По его телу пробегали судороги удовольствия. Оно облизывало губы длинным серым языком, словно только что съело кусок жирного мяса.

– М-м-м… – стонало оно. – Соль… Хлебушек… Любовь…

За окном раздался удар. Стекло зазвенело, но выдержало. Трещина пошла дальше.

Существо резко открыло глаза. Желтый огонь в них стал ярче, сытее.

– Уплачено! – взвизгнуло оно.

Оно метнулось к окну с невероятной скоростью.

Вскочило на подоконник.

Белая морда за стеклом отпрянула.

Существо ударило лапой по раме, что-то пробормотало на языке, похожем на хруст костей, и с грохотом захлопнуло тяжелые деревянные ставни.

Свет луны исчез.

Оно спрыгнуло, подбежало к двери.

Щелк. Засов.

Щелк. Крючок.

Потом оно подбежало к печи, схватило горсть золы и сыпнуло её вдоль порога.

– Ни шагу, – прошипело оно в щель под дверью. – Здесь мой стол. Здесь мой закон.

Скрежет за стенами стих.

Давящее ощущение чужого взгляда исчезло.

Дом снова стал крепостью. Тихой, теплой, безопасной.

Существо отряхнуло лапы от золы и повернулось к Алене.

Оно выглядело больше. Шерсть заблестела, движения стали увереннее. Чужая память пошла ему впрок.

– Спи, – буркнуло оно, теряя к ней интерес. – До рассвета не тронут. А утром… утром новый день. Новый голод.

Оно юркнуло в тень за печкой.

Половица скрипнула, вставая на место.

Алена осталась одна.

Она сидела так долго. Минут десять. Просто смотрела на остывающий чай.

Пить больше не хотелось.

Тело била мелкая дрожь, как после донорства крови.

Наконец, она заставила себя встать.

Ноги были ватными. Она доплелась до маленькой спальни.

Железная кровать скрипнула, принимая вес тела. Подушки пахли лавандой и старым пером – запах был, она его чувствовала носом.

Алена натянула одеяло до подбородка.

Ей нужно было проверить.

Нужно было убедиться, что это был просто гипноз, просто фокус, просто плата за страх.

Она закрыла глаза и попыталась вспомнить.

Лето. Крыльцо.

В голове всплыла картинка.

Доски. Кружка. Рука.

Она помнила факты. Она знала, что в тот день было жарко. Она знала, что бабушка дала ей хлеб с солью.

Это было записано в её мозгу, как строчка в энциклопедии.

«Дата: лето 1998. Событие: полдник на веранде. Участники: бабушка, внучка».

Но она ничего не чувствовала.

Она пыталась вызвать тепло солнца – но внутри был холод.

Она пыталась вызвать вкус хлеба – но во рту было пусто.

Она пыталась вызвать любовь к бабушке, то щемящее чувство защищенности, которое всегда сопровождало это воспоминание.

Но его не было.

Была только сухая, черно-белая фотография в картотеке. Информационный шум.

Эмоциональная связь была перерезана.

Алена открыла глаза и уставилась в темный потолок.

По щеке покатилась слеза.

Одна. Холодная.

Это было страшнее, чем монстры на болоте.

Монстры могли убить тело.

Заблудье убивало личность.

Она заплатила за чай и безопасность одним счастливым моментом.

Это была всего лишь первая ночь. А сколько их ещё впереди?

И она с ужасом поняла, что к концу пути от Алены Петровой может остаться только пустая оболочка, умеющая переставлять ноги.

Где-то за печкой сыто чмокнул Домовой.

Алена отвернулась к стене и провалилась в сон без сновидений.

В эту ночь ей ничего не снилось. Сны тоже стоили денег.

Глава 4 Инвентаризация

Утро наступило не с пением птиц. Оно наступило с ощущением песка в глазах.

Алена открыла глаза.

Первое, что она увидела – потолок. Деревянный, потемневший от времени, с грубыми балками, между которыми свисала сухая паутина.

В луче серого, пыльного света, падавшего из окна, плясали пылинки.

Секунду она лежала неподвижно, глядя на этот танец.

Мозг, отдохнувший за пару часов сна, услужливо подбросил спасительную версию: «Это этно-отель. Ты в отпуске. В Карелии или на Алтае. Ты просто устала и перепила вчера виски».

Версия была гладкой, уютной и логичной.

Алена почти поверила в неё. Она потянулась, чувствуя, как хрустнули позвонки, и повернула голову, ожидая увидеть тумбочку с телефоном и бутылку минералки.

Увидела стопку книг и лампу с закопченным стеклом.

Увидела свои джинсы, брошенные на стул. Штанины были покрыты коркой засохшей черной грязи.

Увидела свои руки. Под ногтями – траурные каймы болотного ила.

И реальность обрушилась на неё, как бетонная плита.

Заблудье. Болото. Существо с желтыми глазами.

Сделка.

Алена резко села на кровати. Сердце заполошно забилось, разгоняя по венам холодный ужас.

– Нет, – прошептала она. – Бред. Психотический эпизод.

Она прижала ладони к вискам. Виски пульсировали.

Если это психоз, то он слишком детальный. Шизофрения не дает тактильных ощущений такой четкости.

Она провела языком по зубам. Привкус металла и тины.

Нужно было проверить.

Нужен был тест.

Алена закрыла глаза. Ей нужно было то самое воспоминание.

Она потянулась к нему сознанием, как языком к больному зубу.

Лето 1998 года. Веранда.

Картинка всплыла мгновенно. Четкая, даже слишком. Как отреставрированная цифровая фотография.

Она видела трещины на досках.

Видела солнечные блики на эмалированной кружке.

Видела морщины на руке бабушки.

«Теперь почувствуй», – приказала она себе. – «Почувствуй тепло солнца. Почувствуй запах смолы. Почувствуй любовь».

Ничего.

Абсолютный, стерильный ноль.

Она смотрела на воспоминание, как на чужой отчет.

«Объект А (бабушка) передает объект Б (хлеб) объекту В (внучка). Погодные условия: ясно. Температура воздуха: +25».

Эмоции были вырезаны.

Там, где раньше разливалось тепло, теперь была холодная, гладкая пустота. Как будто кто-то вычерпал ложкой мякоть из арбуза, оставив только корку.

Алена открыла глаза и судорожно вдохнула. Воздуха не хватало.

Это была правда.

Она отдала кусок себя. И этот кусок не вернется.

– Сука... – выдохнула она, и слезы брызнули из глаз.

Она сползла с кровати на пол, поджав колени к груди. Её трясло.

Это было хуже, чем физическая рана. Рана заживает. А это... это была лоботомия.

Она вспомнила лицо существа. Довольное, сытое, с каплей слюны на губе. Оно сожрало её радость. Облизнулось и ушло спать.

Алена сидела на полу, раскачиваясь взад-вперед.

Внутри поднималась паника – черная, липкая волна.

«Сколько у меня таких воспоминаний? Сотня? Две? На сколько ночей меня хватит? Неделя? Месяц? А потом я стану как та старуха на улице – пустая оболочка, которая помнит только голод?»

Рука машинально похлопала по карману джинсов в поисках телефона.

Пусто.

Она вспомнила глухой стук о дно мусорного ведра в квартире.

Связи нет.

Помощи не будет.

Никто не приедет. Михаил не хватится её еще неделю – она же «ушла».

Она одна. В доме с монстром. В деревне призраков.

Алена заскулила, уткнувшись лицом в колени. Ей хотелось, чтобы это закончилось. Прямо сейчас. Проснуться. Или умереть. Лишь бы не чувствовать этой ледяной дыры в голове.

Из горницы донесся звук.

Шрк. Шрк. Шрк.

Ритмичный, сухой звук.

Кто-то подметал пол.

Алена замерла, задержав дыхание.

Звук сопровождался тихим, ворчливым бубнежом.

– ...натоптали... грязищи-то... ходят по болотам, ноги не вытирают... а мне мети... у меня радикулит, между прочим... никто не ценит...

Голос был скрипучим, старческим, но совершенно обыденным.

Так мог бы ворчать дедушка-вахтер в общежитии.

Этот бытовой, приземленный звук подействовал на Алену как пощечина. Он выдернул её из истерики.

Монстры не подметают полы.

Монстры не жалуются на радикулит.

Алена вытерла слезы рукавом свитера. Глубоко вдохнула. И еще раз.

Включился профессиональный режим.

«Диагноз: острая реакция на стресс. Ситуация: критическая. Ресурсы: интеллект, физическое здоровье. Задача: выжить».

Чтобы выжить, нужно встать.

Нужно выйти туда и встретиться с сожителем.

При свете дня.

Она медленно поднялась. Ноги слушались плохо, но держали.

Алена подошла к двери в горницу.

Сердце колотилось в горле, но она толкнула дверь.

В комнате было светло.

Ставни были открыты – через мутные стекла лился тот же серый, белесый свет.

Посреди комнаты, орудуя веником из полыни, стояло Существо.

При дневном свете оно выглядело... жалко.

Вчера, в полумраке и страхе, оно казалось хищником. Сейчас Алена видела перед собой нечто среднее между облезлой обезьянкой и очень старым котом сфинксом, который зачем-то решил отрастить клочья серой шерсти.

Жилетка на нем была сшита из старых носовых платков.

Огромные уши просвечивали на свету, и были видны синие венки.

Желтые глаза прищурены, морда недовольная.

Существо заметило её. Перестало мести. Оперлось на веник, как на трость.

– Проснулась, барыня? – проскрипело оно. – Полдень уж скоро. А печь кто топить будет? Пушкин?

Алена моргнула.

Страх отступил, уступая место изумлению и какой-то нервной, неуместной веселости.

– Пушкин, – повторила она. – Александр Сергеевич.

Существо фыркнуло, дернув носом.

– Не знаю такого. Из Заречья, поди? Там все ленивые.

Оно повернулось к ней спиной (хвост был голым, похожим на крысиный, и нервно подергивался) и продолжило мести, поднимая клубы пыли.

– Жрать будешь? Или памятью питаться начнешь, как святая?

– Буду, – сказала Алена. Желудок предательски заурчал, подтверждая слова.

– Ну ищи. Я не кухарка. Мое дело – углы стеречь. А твое дело – хозяйство вести. Если уж назвалась внучкой.

Оно замело кучку мусора в совок и посмотрело на Алену через плечо. Взгляд был колючим, но без вчерашней агрессии.

– И лицо умой. Страшная, как кикимора болотная. Тень увидит – сама испугается.

Алена подошла к умывальнику. На этот раз она старалась не смотреть в зеркало. Ей не хотелось видеть, как отражение снова запаздывает с реакцией.

Ледяная вода обожгла кожу, смывая остатки сна.

Она вытерлась жестким вафельным полотенцем, чувствуя, как ткань царапает щеки. Боль – это хорошо. Боль – это маркер реальности.

Когда она повернулась, существо уже сидело на лавке у печи, поджав под себя костлявые ноги. Веник был отставлен в сторону.

Оно выуживало из складок своей жилетки сушеного жука и с хрустом его жевало.

– Аппетитно, – сказала Алена, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Существо перестало жевать и уставилось на неё немигающим желтым взглядом.

– Белок, – буркнуло оно. – Тебе не предлагаю. Ты брезгливая. Городская.

Алена села на стул напротив. Соблюдая дистанцию. Кочерга стояла прислоненной к столу – на расстоянии вытянутой руки.

– Давай проясним, – сказала она. – Ты живешь здесь.

– Я здесь не живу. Я здесь есть, – поправило существо. – Живут те, кто умирает. А я тут был, когда твой дед еще под стол пешком ходил.

– Хорошо. Ты здесь есть. Ты вчера… взял плату.

Алена сглотнула. Язык с трудом повернулся произнести это.

– Ты будешь брать каждую ночь?

Существо проглотило жука и облизнулось.

– Думаешь, я бездонный? – обиженно фыркнуло оно. – Память – пища тяжелая. Жирная. С твоей вчерашней мне еще неделю сытым ходить.

Оно похлопало себя по впалому животу, обтянутому серой кожей.

– Я взял аванс. За прописку. За то, что не пустил к тебе «гостей» с улицы. Дальше – по тарифу. Будешь жечь много дров – заплатишь. Будешь просить защиты – заплатишь. А просто так я не граблю. Я честный.

– Честный, – повторила Алена с горечью. – Ты украл у меня самое дорогое.

– Я взял то, что лежало сверху! – взвизгнуло существо. – Сама виновата. Сказал же: дай сладкое. Ты и дала. Надо было давать, как в первый класс пошла. Или как двойку получила. Этого добра не жалко.

Алена замолчала. В словах существа была жуткая, искаженная логика.

– Как мне тебя называть?

Существо поморщилось.

– Вера звала Чуром. Глупое имя. Собачье. «Чур меня, чур». Будто я слуга.

– А кто ты?

– Я – Хозяин углов. Но зови Чуром. Я привык. Вера была упрямая баба, переучивать бесполезно. И ты, вижу, в неё пошла. Глаза такие же… пустые.

Чур спрыгнул с лавки и засеменил к подполу.

– Еду ищи сама. В шкафах посмотри. Вера запасливая была, но три года прошло. Мыши поели, жучок поточил. А я не ем крупу, от неё изжога.

Алена встала и подошла к кухонному буфету.

Старый, покрашенный белой краской шкафчик со стеклянными дверцами.

Она потянула за ручку. Дверца жалобно скрипнула.

Внутри стояли ряды стеклянных банок.

Мука. Гречка. Рис.

Алена взяла банку с рисом.

Внутри была серая труха. Зерна рассыпались в пыль от старости. В муке копошились крошечные черные точки.

– Черт… – выдохнула она.

Она открыла следующий ящик.

Соль. Каменная, в картонной пачке, превратившаяся в монолитный кирпич.

Сахар. Слипшийся в ком.

Пачка чая «со слоном».

И всё.

Ни консервов. Ни тушенки. Ни макарон.

Желудок снова скрутило спазмом. Голод становился навязчивым, злым.

– Здесь есть магазин? – спросила она, не оборачиваясь.

Чур захихикал из своего угла.

– Магази-и-н… Слово-то какое. Есть лавка. У Михалыча. В центре, где раньше правление колхоза было.

– Чем там платят? Деньгами?

Алена метнулась к рюкзаку, вытряхнула содержимое на стол.

Кошелек. Внутри – пять тысяч рублей наличными и три банковские карты.

Чур подошел ближе, с интересом разглядывая цветные бумажки. Ткнул когтем в купюру с изображением Хабаровска.

– Красивая, – оценил он. – Этой можно самокрутку свернуть. А вот этот пластик – ерунда. Даже на растопку не годится, воняет.

– Значит, деньги здесь не ходят?

– Почему не ходят? Ходят. – Чур почесал за ухом. – Михалыч берет и деньги. Иногда. Если у него настроение есть. Или если ему бумага нужна. Но цены у него… кусачие.

– А если не деньги?

– То, что всегда, – Чур широко улыбнулся, показав частокол зубов. – Воспоминания, внучка. У Михалыча товар хороший, но и берет он не мелочь. Тушенка – это тебе не чай погреть. Там одним утренником в детском саду не отделаешься.

Алена посмотрела на свои руки. Они дрожали.

Ей нужно было поесть. Физиология требовала глюкозы. Без еды мозг начнет сбоить, и тогда она точно совершит ошибку.

– А Вера? – спросила она вдруг. – Вера тоже платила памятью?

Чур перестал улыбаться. Его морда стала серьезной, почти человеческой.

– Вера? Нет. Вера была другой. Вера сама… собирала.

– Собирала?

– Она лечила, – уклончиво сказал Чур. – Приходили к ней. Кто с тоской, кто с горем, кто с дурной памятью. Она забирала лишнее. Складывала.

– Куда складывала?

– А я почем знаю? – огрызнулся Чур. – В сундуки свои. В банки. Она мне не докладывала. Я углы стерегу, а не её секреты.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

– Ищи. Может, найдешь чего. А не найдешь – иди к Михалычу. Только помни: торгуйся. Не отдавай сразу всё. А то выйдешь с банкой кильки, а имя свое забудешь.

Алена оставила кошелек на столе.

Взяла только наличные. И нож.

Она снова подошла к буфету, но теперь смотрела не на полки с крупой, а ниже.

Там были выдвижные ящики.

В первом – старые полотенца.

Во втором – кухонная утварь: терки, ножи, крышки.

В третьем, самом нижнем, что-то звякнуло.

Алена выдвинула ящик до упора.

Там, среди мотков бечевки и ржавых гвоздей, лежал предмет, который здесь выглядел так же чужеродно, как и она сама.

Тетрадь.

Толстая, в черном дерматиновом переплете.

И рядом с ней – небольшая жестяная коробочка из-под леденцов «Монпансье».

Алена достала коробочку. Потрясла. Внутри что-то гремело.

Она с трудом поддела крышку ногтем.

Внутри лежали не леденцы.

Там лежали зубы.

Человеческие. Молочные зубы. Около десятка.

И золотое обручальное кольцо.

И маленькая, серебряная флешка на шнурке.

– Что это? – прошептала Алена.

Чур выглянул из-за печки. Увидел коробочку и зашипел.

– Закрой! – крикнул он. – Не трогай Верину кассу!

– Кассу? – Алена посмотрела на него. – Это валюта?

– Это залоги! – рявкнул Чур. – Это чужое! Положи на место, дура! Если хозяева придут забирать, а этого нет – они с тебя шкуру спустят!

Алена быстро захлопнула коробочку.

Зубы. Кольцо. Флешка.

Это были чьи-то «якоря». Вещи, в которые, видимо, была вложена память.

Она положила коробочку обратно. Но тетрадь взяла.

Черный переплет был холодным.

На обложке белым корректором было выведено одно слово:

«ДОЛЖНИКИ».

Алена открыла первую страницу.

Список. Имена, фамилии, даты. И напротив каждого – странные пометки.

«Иванов П. – страх высоты (изъято). Долг: 2 месяца тишины».

«Семенова А. – горе по мужу (частично). Долг: дрова, молоко».

«Михалыч – жадность (отказ). Долг: проход».