Текст книги "Упущенные Возможности (СИ)"

Автор книги: Ande

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Советский, и российские суды моей реальности, зачастую производили вполне кафкианское впечатление. Там царил дух победы Закона и Процедуры надо всем. И прежде всего над здравым смыслом.

Никто не спорит, юриспруденция штука сложная. Но в СССР и России, речи о правосудии, за исключением мегаочевидных преступлений, зачастую не шло.

Выглядело это, если отрешиться от происходящего– очень смешно. Стоишь ты пред судом, и тебе сообщают, что ты – семиногий восьмичлен, в смысле восьми@уй. Показания свидетелей, заключения экспертов, полученные улики, не оставляют никаких сомнений. А семиногое восьмичленство –это тяжелая статья.

И прокурор, в пламенной речи рассказывает, что вообще то, этот подсудимый –десятичлен об двенадцати ногах. Но доказано лишь то, что доказано. А твой адвакат, брызжет слюной, и истерит, о том, что реальных доказательств – лишь на пять ног, и три члена!

И смотрят они все, и судья, и адвокат, и прокурор, на тебя, с двумя ногами и одним членом, и плевать им на реальность, произошедшее, и здравый смысл. Потому что бумажечки– вот же они! Одна к одной! Свидетели– просто прелесть, а подсудимый– явный дебил. Уж до трех то членов, мог бы суд уболтать, а он запирается, чем лишь отягощает…

Как бы то ни было, я знавал пару людей, осужденных за то, что они в принципе не могли совершить. Они, после отсидки, рассказывали, что на зонах России, процентов тридцать таких же бедолаг. Ну, россияне, пока это не касается их лично, любят построже, чего уж.

Поэтому, заходя за Сашей в зал суда( размером с обычный школьный класс) я ожидал чего то такого же.

Странности начались сразу же. Зал был абсолютно пуст. Зашедший следом за нами охранник, усадил меня в загончик, надо полагать для преступников, уселся рядом, и достал из кармана газету и карандаш. И открыл газету на кроссворде!

Воронцова уселась во втором из четырех рядов стульев, поблизости от меня. Открылась дверь за простым канцелярским столом, с намеком на возвышение, и в зал вышла судья.

Слегка склонная к полноте женщина за сорок, в строгом темном костюме. На лицо была бы приятной, если бы не фирменное выражение – как же вы все меня уже за@бали. Впрочем, бросив взгляд на нас, она неожиданно заулыбалась вполне по -человечески, и воскликнула:

– Саша! А ты-то что здесь делаешь?

– Здравствуйте, Елизавета Францевна! – ответила Александра – я-свидетель. Намерена осветить произошедшее до полной ясности.

– А ты – судья глянула на меня – тот самый Борисов?

– Да, ваша честь – я встал – мне льстит известность среди судей.

– Обращайся ко мне – гражданин судья. Судя по всему ты – она открыла брошенную на стол папку с моим делом, и пробежала глазами по какой то бумажке – в Праге тоже побывал в суде? Ты там про ' вашу честь' услышал? Тебе нравится устраивать драки в кабаках?

– Я, ваша…эээ…гражданин судья, просто начитанный. Думал у нас так же обращаются.

– Ну что же. Приступим. – судья уселась за стол, положила перед собой папку с делом, и незамеченный мной судейский молоток. – Я судья Гирс, Елизавета Францевна, приступаю к рассмотрению дела Борисова, Романа Олеговича. Который, в пьяном виде, устроил скандал, перешедший в драку, в кафе, в Настасьинском переулке. Принял в этой драке активное участие. В результате имуществу кафе нанесен ущерб. И, гражданин Пуляев, получил легкие увечья. Тебе все понятно, Борисов?

– Про увечья хотелось бы подробнее, ваша… ээээ… гражданин судья.

– Ты сломал челюсть Пуляеву, Борисов. Чего непонятного?

– Спасибо, мне стало легче.

– Я вижу, ты не раскаиваешься.

– В чем? Имел место мировоззренческий конфликт. Группа молодых поэтов, сладастрастно мечтала о гибели в битвах, призывая к этому же народ. При этом совершенно замалчивается факт того, что большинство этих мечтателей совершенно ничем не рискует. Случись беда, они так и будут сидеть за столиком ресторана. В то время, как будет гибнуть тот самый народ, о котором они так заботятся, подстрекая его к войне. Нужно ли добавлять, что при этом у них, поди, и тиражи вырастут, да и жилищные условия улучшаться. Так-то, сейчас, – в прокуренном кабаке им самое место. Проблема в том, что они, так или иначе – печатаются. И, боюсь, до беды достукаются.

– То что ты говоришь, Борисов, может быть и не лишено смысла. Но ты людей оскорблял, – козлы, и прочие эфемизмы. -судья слушала меня с интересом. Вот уж не ожидал.

– Поэтический клуб ээээ гражданин судья. Самое мягкое, что о них можно сказать– мерзкие мудаки, но это не поэтично. Ни один из этих уродов, не заикнулся о простом человеческом счастье. Растить детей. Любить своих женщин. Гордится своей работой. Путешествовать, в конце концов. Да и вообще – жить жизнь. Дерьмо и насилие – вот их идеалы. И это все пытаются выдать за нормальные, человеческие устремления.

– Выбирай выражения, Борисов! Ты находишься в суде.

– Прошу простить. Но они – противные.

Судья помолчала, разглядывая меня как неведому зверушку. А потом повернулась к Воронцовой:

– А ты что скажешь, Саша?

– Я хочу сказать, что присутствующий здесь Борисов – мой гражданский муж. И, когда мы сидели в кафе, с друзьями, мы с ним поругались.

– Это как же? – подняла бровь судья Гирс.

– Он сказал, что уходит от меня! – заявила Сашка.

– Да ты что! – совсем по бабьи всплеснула руками судья – а ты что?

– А я сказала ему, что он сам завтра прибежит просить прощения! Только он – засмеялся. Увидимся через пару лет, говорит. И пошел на сцену.

Мое окуение внезапными трактовками событий, вдруг прервал охранник, что старательно заполнял кроссворд. Он дернул меня за рукав и спросил:

– Специально подобранная смесь чего-либо, семь букв? Не знаешь?

– Ассорти– совершенно на автомате бросил ему я. И набрал воздуха в легкие, чтобы прекратить этот балаган. Но было поздно.

– Вот значит как… – не предвещавшим ничего доброго тоном сказал судья.

– Да, именно так. За исключением того, что до этой минуты, я и не подозревал, что женат. – все же выступил я, безнадежно чувствуя, что атмосфера в зале изменилась. А тут еще и охранник дернул меня снова зарукав:

– А алкогольный напиток араматизированный анисом. Четыре буквы, начинается на «А»?

– Арак – отмахнулся от него я. А судья озверела, и загремела на все помещение:

– Ульянченко! Еще хоть звук, и ты у меня поедешь патрулировать Марьино!

И в каждой паузе речи гражданина судьи, отчетливо слышалось ни разу не прозвучавшее «бля».

– Да ладно вам, Лизавета Францевна! – совершенно не испугался охранник Ульянченко – нормальный Борисов парень. С девушкой вот поругался. А тут еще эти, нет бы работать, сидят, о народе страдают. Вы же их видели! Здоровенные – им бы в сталевары, а у них, ни мозолей на руках, ни работы приличной. Знай, о героизме рассуждают. А Борисов – он все ж свой. Понятно, там, в прислуге, в Кремле бегает. Но ГосБезопасность – тоже все ж люди. Нужно бы парня уже отпустить. Там к нам, вроде бы, скоро бытовуху привезут, чего нам с ерундой-то?

– Гм – произнесла судья –будем считать что даже защитник у тебя был, Борисов. Только вот сотрудник НКВД должен быть безупречен. Или ты не согласен?

– Это да. В этом пункте – я полностью признаю свою вину. Сотрудник НКВД должен быть безупречен. В остальном…– я помолчал, а потом все ж сказал. – Да ну. Группа придурков, считающая себя творцами и демиургами. А на самом деле глашатаи народной злобы, предрассудков, и мифов. Не поднимающие и возвышающие людей, а опускающиеся на самое дно, к самым дремучим побуждениям и фобиям народным. Ни секунды не жалею, что все им высказал.

В зале на почти минуту установилась тишина, а потом судья Елизавета Гирс сказала хорошо поставленным голосом:

– Именем Союза Социалистических Республик, вы, гражданин Борисов, приговариваетесь к лишению свободы на… – она перевела взгляд на Воронцову –два года. Условно. С отработкой по месту текущей работы, и удержанием тридцати процентов зарплаты в пользу потерпевших, до полного возмещения. Освобождаетесь немедленно по оглашению, под личное поручительство Александры Илларионовны Воронцовой.

Она помолчала и продолжила:

– Сообщаю вам, Борисов, что если вы не согласны с вердиктом по упрощенной процедуре, вы можете обжаловать решение в Московском Городском Суде. Тогда состоится реальный суд, с участием сторон и всесторонним рассмотрением. Считаю необходимым добавить, что согласно прецедентов, подтверждение решения суда упрощенной процедуры, влечет за собой ужесточение наказания минимум вдвое. Вам все понятно?

– Предельно, гражданин судья.

Она стукнула своей киянкой по столешнице.

– Все свободны.

Из отделения милиции я вышел в около часу ночи, насвистывая:

Легкой походкой послетюремной

по белокаменной первопрестольной

о как мне сладок твой воздух гаремный

лепет пасхальный и звон колокольный…©*

Остаток времени пребывания в милиции, я был занят в основном зашнуровыванием своих ботинок. Мне вернули вещи, выдали справку с решением суда, и поручением отдать ее по месту работы.

Уже направляясь к выходу, я наглядно понял, что меня здесь воспринимали именно как своего. Навстречу мне, двое в форме, протащили за жестко вывернутые руки, какого то неприятного с виду хмыря, с фиксой в зубах, и матерной бранью о ментах и всех попишу. Какие-то хмурые люди, толклись у кабинета дознавателя. И вообще все было хоть немного похоже на ментовку, как я ее представляю…

Я собирался подождать Воронцову. Судья попросила ее задержаться. Но она, сложив руки на груди, уже была на улице, недалеко от входа.

– Ну что, обсудила с судьей, как надо мной глумиться? – подошел к ней я.

– Вот еще! – фыркнула она – Всякого мелкого хулигана обсуждать! Я ответственная за организацию семинаров для судей. По психологии агрессии и асоциальных проявлений. Там с Еленой Францевной и познакомилась. У них через неделю цикл лекций.

Мы повернулись, и пошли по тротуару вниз по Дмитровке.

– Куда это мы идем? – спохватилась Сашка.

– Мы идем ко мне домой, консумировать наш брак. Здесь недалеко.

Она резко повернулась ко мне.

– Ты совсем сдурел, Борисов?

Я взял ее за плечо, притянул к себе, и заглянул ей в глаза:

– Воронцова. За пять часов, что я с тобой знаком, я почти потерял остатки самоуважения, бит тяжелым стулом по голове, и получил срок, словно жалкая шпана. Мне нужно реабилитироваться.

А потом я сделал то, что нужно было сделать еще тогда, когда только ее увидел, на углу Тверской и Охотного ряда. Просто взял и поцеловал. И чего стеснялся? Уж точно проблем было бы меньше.

* Стихи Сергея Чудакова – сына начальника Магаданской системы ГУЛАГ, в последствие, крупного чина Брежневской ГБ.

Сергей Чудаков – поэт, друг Тарковского, Бродского, Евтушенко и пр. Апокриф гласит, что Бродский говорил, что Нобелевку за стихи, нужно бы дать Чудакову, а не ему. Народная молва трижды объявляла о его смерти. Один из лучших стихов Бродского, посвящен одной из этих смертей. Вдобавок к этому, Сергей Чудаков, снял в 1970 г. первый в СССР порнофильм «Люся и Водопроводчик». По слухам, кинооборудование он позаимствовал на «Мосфильме», у съемочной группы фильма ' Андрей Рублев'. В том числе и за этот подвиг, был предан суду, как содержатель публичного дома, и загремел в психушку. По утверждениям недоброжелателей и завистников – кгбшный стукач. Вобщем – достойнейший человек, и гениальный поэт.

Глава 17

То, что творилось у меня в спальне до утра, я бы не назвал сексом. Это была, скорее упоительная битва, в которой никто никому не уступал, радостно и самозабвенно терзая друг друга, до полнейшего изнеможения. Бешеное безумие сменялось минутами оглушающей нежности, что бы снова сорваться в неистовую бездну.

Когда морок спал, за окном светало. Мы просто полежали, уткнувшись нос в нос, тихо сопя, и глядя друг другу в глаза.

А потом Сашка Воронцова, лучшая из женщин, снова стала той девицей, что имеет обо всем свое мнение и сообщает его всем, кому хочет.

То есть она сказала, что едет домой.

И принялась одеваться, делая вид, что меня вообще не замечает. Но тщательно следя за тем, что бы я не смог оторваться от наблюдения процесса.

Пришлось призвать на помощь весь свой жизненный опыт, и приложить титанические волевые усилия, что бы немедленно не затащить ее обратно в постель.

Если бы я так поступил, это бы значило, что у нее появился коврик, об который она будет вытирать ноги при каждом удобном случае. То есть ее полную и безоговорочную победу.

Поэтому я встал, и, не утруждаясь одеждой, пошел к письменному столу у окна. Сказал, что сварю сейчас нам кофе, а потом отвезу ее домой, у меня машина.

На столе спиртовка, джезва и намолотый кофе. Но дело не в них. В эти её игры, и мы играть можем. В рассветном окне отчетливо видны мои длинные ноги, узкие бодра, прекрасные ягодицы, широкие плечи и крепкая шея. Девицы, в банях, не стеснялись описывать мне мои достоинства. И даже сделав скидку на комплиментарность тех речей, мне явно есть чем ее подразнить.

Хе-хе. Она подошла, и прижалась к моей спине. Было бы неплохо, прояви она инициативу. Времени до работы еще – вагон.

– Мы могли бы продолжить, – все же дал слабину я, но сразу спохватился – но у тебя работа, я понимаю.

– Есть такой психиатр, Зигмунд Фрейд. Он считает, что человеческое поведение основано на половом влечении. – не отстранившись, немедленно начала отыгрываться за слабость Сашка – больше того, он утверждает, что ненасытные мужчины, в большинстве своем, в конце концов перестают интересоваться женщинами. И вступают с проивоестественные связи с другими мужчинами.

– Я понимаю, Саша, твои опасения. Вдруг такого великолепного парня как я, у тебя уведут? Только ты нашла идеал, понимаешь…

Я разжег спиртовку, и налил в джезву воды из кувшина. Нельзя мне оборачиваться. Она воочую увидит, кто и чего страшно хочет. Нужно было хоть трусы натянуть. Она стукнула меня кулачком в спину.

– Но это, Сашенька, только во-первых. Потому что во вторых – кто он, тот подлец, что ушел от такой восхитительной тебя, к другому мужчине?

Я услышал, как прижавшаяся к моей спине щекой Воронцова, хватает ртом воздух, пытаясь достойно ответить.

– Кретин!– снова меня стукнули в спину, признавая один ноль в мою пользу – одевайся, я сейчас.

Александра Илларионовна удалились в сторону удобств, а я по-быстрому натянул брюки. Хе-хе. Мода на широкие штаны имеет ряд достоинств.

Пока она пила кофе, я умылся-оделся, и изучил синяк под глазом. Решил начать думать о том, что и как мне скажут на работе – потом, потому что меня ждала Воронцова…

Капот и лобовое стекло Каддилака, было заплевано семечками. Судя по количеству шелухи, злодеев было не меньше трех. Вмятин не наблюдалось. Александра сделала надменно– сочувствующее лицо. Но человека двадцать первого века так просто не сломить.

Достал из багажника спецом купленный веник, и обмел авто. С волками жить…

Попутно поясняя Сашке, что пионерия, понимаешь.

Как выяснилось, она живет с родителями, в Останкино, в смысле в Марфино.

Наши с ней отношения были уже столь глубоки, что я вслух стал потрясен. Что вот так вот и бывает. Деревенская простушка из глубинки, окрутит москвича и давай выпендриваться.

Был снисходительно утешен фразой, что только дремучий провинциал типа меня, согласится жить в той конуре, где ты живешь, Боб. А настоящие, исконные москвички любят комфорт и простор.

Тут я слегка запаниковал, исполнившись подозрений.

– Вы не в Шереметьевском дворце живете?

– Боб…– снисходительности этого тона, мне еще учится и учится – с чего ты решил что там комфортно?

– Ну-да, ну– да. Чистенько, но бедненько.

Сначала, я решил было рулить на Сретенку, а по ней выбраться на Первую Мещанскую и на Ярославку. Но вовремя вспомнил, что там ремонт покрытия и полнейший треш даже ночью. И, выехав на Трубную, двинул к Театру Красной Армии.

Прежде чем начать ездить по Москве, я внимательно изучил карту, и поэтому вполне ориентировался. Так что самый прямой путь лежал по Октябрьской улице. И – всего два жд переезда. В отличие от четырех на Дмитровском шоссе, не говоря о Ярославке.

А Октярьская сейчас – двусторонняя, и получится быстро, решил я.

Попутно, мы с Сашей ни на секунду не прекращали выяснять отношения. Что могла бы хотя бы сделать виноватый вид. Я, вообще то, мало того, что бит, но и осужден пролетарским судом. А настоящая подстрекательница, мало того что не чувствует вины, но еще и глумится надо мной несчастным.

Она погладила мою ладонь, и сказала:

– Прости, Ром. Ты так смешно отшучивался. Так злился. Я думала, ты сейчас выйдешь, и саданешь по ним каким нибудь срамным стихом. С матерком и похабщиной. Они и переключатся на новую тему. А то и вправду, как то противно было.

– Тут ты права. Такого концентрированного… эээ…в нормальной поэзии не сыскать.

– Еще один эксперт – фыркнула она.

– Я, Саша, достаточно разбираюсь в поэзии, что б не любить ни Бальмонта, ни Сологуба, ни Шенгели. Не говоря об этих всех официальных иконах.

– И что же такому специалисту кажется достойным внимания?

– Меня, Александра, интересуют вопросы бытия. Не быта, но бытия.

– О! И как же это выглядит?

Хе, я собрался было вдарить Бродским. Но решил крупную артиллерию попридержать.

– Вот, к нынешней ситуации, подходит идеально.

И я начал, ритмично стуча по рулю:

Я озаряем светом из окон,

Я под прицелом власти и закона.

Вот человек выходит на балкон,

Хотя еще не прыгает с балкона.

Какая ночь, какой предельный мрак,

Как будто это мрак души Господней,

Когда в чертог и даже на чердак

Восходит черный дым из преисподней

О, Боже, я предельно одинок,

Не признаю судьбы и христианства,

И, наконец, как жизненный итог,

Мне предстоит лечение от пьянства.

Я встану и теперь пойду туда,

Где умереть мне предстоит свободно.

Повсюду в реках стылая вода,

И в мире все темно и превосходно.©

– С ума сойти! – воскликнула Сашка– И ты, Борисов, полтора часа слушал бездарный пафосный бред⁈

– Ты не поверишь, Саш, мне было интересно, особенно поначалу. Не каждый день увидишь рептилоидов в жизни.

– Рептилоидов?!!

Мы проехали мимо театра Красной Армии, и свернули в узкую Октябрьскую.

– Это тебе не Фрейд какой-то. Это серьезная научная теория. Ученые выяснили, что инопланетные враги человечества, в бессильной злобе, засылают на землю вообще, и к нам тоже, тупых рептилоидов. Они внедряются в мозг слабых умишком.

– Зачем⁈

– Пфф… неужто непонятно? Протолкнуть в вожди такого же, рептилоидного. Чтоб устроить войну. И сцепится с другим таким же вождем. Самым великим считается тот рептилоидный вождь, у которого больше трупов.

– Постой. Тот, у кого меньше трупов?

– Что бы вы, Александра, понимали! Это у людей. А у инопланетян, чем больше трупов повсюду валяется, тем больше величия, и гениальней вождь.

Мы пересекли Сущевский Вал, увернувшись от ночного такси, решившего, видимо, что помеха справа – не повод тормозить. Тут я сообразил, что мы едем Марьиной Рощей. Вполне, безлюдное место. С другой стороны, шестой час, все только просыпаются.

Александра Илларионовна, естественно сразу проехалась по водительскому мастерству любителей впечатлять девиц. А я, естественно, сообщил что смысла впечатлять втрескавшуюся в тебя девицу – никакого. Знай следи, чтоб не бросилась на тебя в порыве страсти, когда ты за рулем. Отсюда невнимательность к дорожной обстановке.

– Знаешь, Боб! Беги к писателю Алексею Толстому. Он известный фантаст. Бог с ними, с рептилоидами, мало ли чего не бывает? Но что бы в тебя влюблялись девицы⁈ Находу придумать такую фантастику, всего лишь для того, что бы не признаваться, что не умеешь водить⁈

Я чертыхнулся. За этой всепоглощающей беседой, мы проехали Марьину Рощу и выехали к переезду. Но проехать его не успели.

Заныл похожий на пастуший рожок ревун, замигал красным семафор, и, у нас перед носом, опустился шлагбаум.

Некстати вспомнилось, что через мои руки проходили какие-то бумаги, о Московском Железнодорожном Узле, что постоянно идет впереди прогресса, и даже начал испытания автоматических шлагбаумов. Занятно то, что бумаги шли из отдела пропаганды ЦК. Дескать, передовой опыт, и вообще нужный пример…

Вот этот вот пример, и перекрыл мне дорогу. Я решил было плюнуть, и проехать, объехав опустившуюся перед носом преграду. Не успел, слава богу. Откуда то справа, вынырнула спарка парящих и чухающих паровозов, и потащила мимо нас бесконечную череду груженых платформ, цистерн, и столыпинских вагонов. Я заглушил двигатель и откинулся на сидении. Состав двигался весьма не торопясь, метрах в тридцати от капота авто.

С площадки одного из проезжавших вагонов спрыгнул какой то чувак. Кирзачи, фуфайака, кепка, сидор за левым плечом. Мельком взглянув, я решил, что какой то железнодорожник ночной смены. И повернулся к Сашке, с твердым намерением закрыть ей рот. Желательно поцелуем, потому что ничего интереснее и не успеем, да и какой смысл то, наспех? Но, можно и поболтать. Чего собственно стесняться то…

Но тут, мужик, спрыгнувший с поезда, подошел совсем близко к капоту, и неожиданно достал из кармана этого своего ватника наган. Который и навел на меня, подходя к водительской двери.

– Ой! – сказала Сашка.

– Кажется, это тот самый инопланетянин, Саша. – честно говоря, я растерялся – Очень прошу, не волнуйся.

– Я спокойна, – Воронцова побледнела – это не инопланетянин. Это всего лишь маньяк, который хочет тебя убить, а меня изнасиловать.

– Я очень рад, что ты не волнуешься. – я дернул ручку и толкнул дверь, надеясь толкнуть нападающего, и сместить линию выстрела с машины в сторону.

Как и что там с этой гребаной магией, что спокойно позволила меня отмудохать стулом, я решил не думать. А исходить из того, что если он сейчас выстрелит, то запросто попадет в Сашу. Да и стекло мне только вставили.

И тут мне, можно сказать повезло. Он схватил меня за ворот пиджака, намериваясь, видимо, вышвырнуть из машины на асфальт. Я поддался, развернув его спиной к авто, а потом схватил руку с пистолетом.

Дальнейшее воспринималось урывками. Потому что он выстрелил мне в лицо, но пуля зависла почти касаясь левого уха. А я, вывернул наган у него из руки, толкнул его от себя, обратно к шлагбауму, и два раза в него выстрелил. Попал.

Я никогда не убивал людей. Наблюдать короткую конвульсию, после ранений в голову и корпус было… противно. Я огляделся.

К полнейшему удивлению, справа от авто, немного поодаль, увидел какую то железнодорожную будку, из которой, выскочил простенько одетый мужик в железнодорожной фуражке, какой– нибудь обходчик, наверное. С пистолетом в руках, направленным на меня.

Швырнул наган на труп, и показал ему открытые ладони. А потом спросил:

– Ты все видел?

– Видел, видел – пробурчал мужик опуская пистолет.

Я полез в карман, он опять приподнял пистолет. Я достал золотого «сеятеля» и кинул ему:

– Вот, держи. Вызови милицию. Расскажи все что видел. Номер моей машины, и все остальное. Я скоро вернусь.

Тут, очень вовремя, замолк дурацкий ревун, и шлагбаум поднялся. Я обрадовался, потому что хотел было везти Александру обратно к себе домой.

Так что, уселся в машину, завел двигатель, потряс головой:

– Он мне чуть ухо не отстрелил! Глянь, – я покрутил башкой– с головой все нормально?

Бледная Сашка несколько мгновений смотрела на меня, а потом придвинулась и поцеловала. Ответив впрочем:

– Да, две как обычно…

Дом председателя колхоза ' Марфино', больше всего напоминает обычную господскую усадьбу. Два этажа, четыре колонны, подъездная дорожка к крыльцу, с разворотом вокруг клумбы.

Я не дал ей времени на исполнение сцены ' холодное прощание с чуваком, который тебе безумно нравится'. Открыл перед ней дверь, помог выйти из машин. С удовольствием поцеловал, и начал обходить машину, что бы сесть за руль и ехать обратно.

– Боб– позвала она – не думай обо мне плохо…

– Поздно спохватилась – ответил я – созвонимся.

И помчался на место преступления. Дела мои, выглядели неважно. Чувак, пять часов назад получивший условное, тут же грохнул какого то мужика. Закроют меня. Одна надежда, Сашку, может получится отмазать.

Отвезти Воронцову домой и вернуться на переезд, у меня заняло минут сорок. Еще минут пять я стоял перед шлагбаумом, пропуская очередной таварняк. На месте преступления никого не было. Включая тело.

Остановился, заглушил двигатель и вылез из машины. На завалинке у будки, флегматично сидел дед в жд фуражке. Только, вдобавок он щелкал семечки, небрежно закидывая их в рот, и сплевывая под ноги. Я уселся рядом с ним, и достал сигареты. Отметил, что осталось три штуки. Больше «Лакки Страйк» у меня не было. Предложил деду, он отмахнулся.

– Ну и где менты? – спрашиваю.

– Так были – сплюнул дед.

– И что?

– Ничего, – пожал плечами дед – все записали, сфотографировали. Труповозку пригнали. Сказали, что сами тебя найдут. И уехали.

– Гм – я глубоко затянулся, и закашлялся. Крепкая штука, эти Лакки – и что мне теперь делать?

– Откуда я знаю – снова сплюнул дед – что хочешь то и делай.

Я встал, уселся в авто, завел, и поехал в Кремль. Пора начать думать. Потому что до этого, у меня, похоже мозг был отключен напрочь.