Текст книги "Развелась, открыла, отравила (почти) (СИ)"

Автор книги: Зоя Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)

Глава 13. Любитель безе

Зинаида Петровна уже у кондитерской, когда мы приходим. Стоит у двери – прямо, руки сложены, лицо серьезное. Смотрит на меня. Я смотрю на нее.

– Маша сказала – Вася, – говорит она.

– Да.

Молчание.

– Зайдем, – говорю.

Заходим. Мусс на прилавке – смотрит на нас троих, оценивает обстановку. На подоконнике – ромашки в стакане с водой. Пожеванные.

– Мусс! А если живот все-таки разболится?

– Мяу…, – отворачивается презрительно.

Садимся за угловой стол. Я рассказываю – коротко, по делу. Зинаида Петровна слушает. Не перебивает – ни разу. Это само по себе необычно. Когда я заканчиваю – молчит долго.

– Верочка, – говорит наконец.

– Да.

– Ты понимаешь, что говоришь?

– Понимаю.

– Это Вася, – говорит она. – Васенька Чапин. Я его с малолетства знаю. Он мухи не обидит.

– Зинаида Петровна. Тридцать человек отравились.

– Он не хотел.

– Я знаю что не хотел, – голос у меня ровный – я слежу. – Но сделал. И нам надо с ним поговорить. До Грача.

Зинаида Петровна смотрит на стол. На руки. На Мусса. Мусс кивает. Или зевает? Котов никогда не поймешь.

– Хорошо, – говорит она тихо.

Маша не говорит ничего. Правильно делает.

Вася живет на Речной улице – пять минут от центра, старый дом, большой двор, полный инструментов и запчастей от всего на свете. У забора – велосипед без колеса. У крыльца – три пары сапог разного размера. На веревке – рабочие комбинезоны.

Двор человека, которому всегда есть что починить.

Стоим у калитки.

Вася появляется из сарая – в комбинезоне, с ключом в руке. Рыжий, широкий, улыбка на пол-лица – такая всегда, с детства, я помню эту улыбку еще по школе.

Видит нас. Улыбка не пропадает – просто меняется. Становится другой. Виноватой.

– Верка, – говорит он.

– Привет, Вась.

Молчание.

– Зайдете? – говорит он.

– Зайдем.

Усаживаемся на лавке у крыльца – та же конструкция что у Лося, только тут вместо табличек про пестициды – банки с гвоздями и мотки проволоки. Вася садится на табуретку-пенек напротив. Ключ вертит в руках.

Зинаида Петровна смотрит на него. Долго – тем самым взглядом.

– Вася, – говорит она.

– Зинаида Петровна.

– Понимаешь зачем мы пришли?

Он кивает. Смотрит на ключ.

– Вась, – говорю. – Расскажи.

Молчит, смотрит на свои руки. Потом кладет ключ на колено. Поднимает взгляд – не на меня, куда-то на забор.

– Я видел как тебе тут хорошо, – говорит. – Каждое утро приходил, смотрел. Улыбаешься, печешь, Мусс твой сидит, все красиво, только…, – запинается. – Только глаза не те.

– Вась!

– Нет, ты послушай, – голос у него тихий, не оправдывающийся. Просто говорит. – Ты тут. Он там. Я ему звонил. Спрашивал. Он – всегда – нормально. А я то слышу, что ненормально. И вижу, что ты тут тоже… Он один. Ты одна. Я ему – приезжай. Он – не могу просто так приехать, – вздыхает. – Два дурака, прости господи.

Маша рядом не дышит.

– И ты решил помочь, – констатирую.

– Ну! – Он наконец смотрит на меня. – Думаю – вот же просто все. Закроют кондитерскую на проверку – ты к нему поедешь. Ну или он приедет – помочь, поддержать. Поговорите. Помиритесь. Все.

– Все, – повторяю.

– Ну я не знал что так выйдет, – пожимает плечами. – Верка, честно. Я в аптеке спросил – что-нибудь безвредное, чтобы организм… так сказать… почистить. Мне дали. Сказали – легкое, взрослому человеку ничего не будет.

– Ты видел, что было? Всем этим взрослым людям?

Он молчит.

– Вася.

– Ну я думал – чем больше положу, тем лучше сработает, – качает головой. – Не рассчитал, ну.

– Не рассчитал, – говорю.

– Верка, я не хотел!

– Я знаю, что не хотел, – я смотрю на него. – Но тридцать человек, Вась. Мэру совсем плохо было.

– Я знаю, – трет лицо рукой. – Я потом по городу ходил и слушал как всем было плохо и думал, господи что ж я натворил, – запускает руку в волосы. – Я дурак, Верка. Я знаю, что дурак…

– Знаешь?

– Верка. Ты злишься.

– Очень.

– Имеешь право.

Зинаида Петровна сидит тихо. Смотрит на Васю – и в ее взгляде нет того осуждения которое я ожидала. Есть что-то другое. Усталое и нежное одновременно.

– Васенька, – говорит она.

– Зинаида Петровна, – говорит он. – Я знаю. Не надо.

– Надо, – говорит она. – Ты пойдешь к Грачу.

– Пойду.

– Сам.

– Сам.

– Сегодня.

– Сегодня, – соглашается он. И смотрит на меня. – Верка. Ты как?

– Я? – говорю.

– Ну. В целом. Ты здесь, кондитерская, все это, – он мнется. – Ты правда нормально?

Я смотрю на него. Вася Чапин. Такой… почти родной же. Добрый, заботливый. Который каждое утро приходил за безе и видел что глаза не те. Который решил помочь – по-своему, по-васиному, катастрофически.

Который не спал наверное все эти дни.

– Нормально, – говорю наконец. – Злюсь на тебя очень. Но – нормально.

Он кивает. Облегченно как-то.

– Игорек приехал, – говорит.

– Угу.

– Ты с ним поговорила?

– Поговорила.

– И?

– Вась, – говорю. – Ты сначала к Грачу. Потом поговорим.

Он встает. Снимает комбинезон прямо здесь – под ним рубашка и джинсы. Вешает на гвоздь у сарая. Берет ключи.

– Зинаида Петровна, – говорит. – Вы на меня не сердитесь?

– Сержусь, – говорит она. – Но ты все равно хороший человек, Вася. Просто глупый иногда.

– Знаю, – говорит он.

– Иди.

Он идет. Мы смотрим ему вслед – три женщины на лавке у чужого крыльца, которое все сплошь в банках с гвоздями и мотках проволоки.

– Ну вот, – говорит Зинаида Петровна.

– Ну вот, – говорю.

– Что теперь? – спрашивает Маша.

Я встаю. Смотрю на Речную улицу – Вася уже свернул за угол, торопится, пока не передумал.

– Теперь ждем, – говорю. – Грач разберется с Васей. И откроемся.

– А Игорь? – говорит Маша.

Зинаида Петровна смотрит на меня. Я смотрю на сосны.

– Игорь, – говорю. – Это отдельный разговор.

– Когда?

– Когда дойдут руки.

– Вера Андреевна, – говорит Маша осторожно, – у вас сейчас такое лицо…

– Какое?

– Ну, – она ищет слово. – Как когда вы считаете варианты. Только не про торт.

Зинаида Петровна едва заметно улыбается.

Я иду к калитке.

– Идем, – говорю. – Мусс один. Как бы еще чего не пожевал.

Глава 14. Дело закрыто, чайник кипит

Грач приходит на следующее утро. Ровно в одиннадцать – как в первый раз. Я начинаю думать что это у него такой ритуал. Одиннадцать утра, мятая рубашка, папка под мышкой.

Стучит – три раза, вежливо. Открываю.

– Вера Андреевна, – говорит. – Можно?

– Заходите, – отступаю. – Чай будете?

Он улыбается – первый раз за все наше знакомство.

– Буду, – говорит. – Спасибо.

Усаживается за угловой столик – тот же что в первый раз, кладет папку. Мусс смотрит на него с витрины – уже без первоначального подозрения, привык.

Достаю печенье. Лимонное.

– Вася к вам приходил, – говорю. Не вопрос.

– Вчера вечером, – говорит Грач. – Сам пришел. Это хорошо – когда сам.

– Все рассказал?

– Все, – он берет печенье. – Подробно. С деталями. Галина Сергушина из аптеки подтвердила – покупал. Препарат рвотный, безрецептурный. Дозу превысил в несколько раз. Отсюда и эффект.

– Он не хотел навредить.

– Я понимаю. Но хотел – не хотел, это суд решит. А вы… его защищаете?

– Защищаю, – говорю. – Но это не значит, что он не виноват.

Грач кивает. Записывает что-то.

– Артем Снегирев? – спрашиваю.

– Проходит как свидетель.

– А вознаграждение?

– Это, Вера Андреевна, проблемы Пня, а не Антона.

– Согласна, – киваю.

Он допивает чай. Берет еще печенье – уже автоматически, не спрашивая. Это почему-то приятно.

– Ну что же, – закрывает папку. – Дело раскрыто. Лицензию вам возвращают. Я уже в мэрию позвонил. Бумаги сегодня оформят – завтра можете открываться.

Я смотрю на него.

– Правда?

– Правда, – говорит он. И в первый раз за все время смотрит на меня не как следователь на свидетеля – просто как человек на человека. – Вы, Вера Андреевна, хорошо держались. Не ныли. Не мешали. Ну и... – он мнется, – немного помогли.

– Немного?

– Ну, – говорит он. – Официально я сам все раскрыл. Понимаете?

– Понимаю, – говорю.

– Вот и хорошо.

Встает. Застегивает пиджак.

– Пень, – говорю. – Он статью убрал. Но он же напечатает про разоблачение.

– Пусть печатает, – говорит Грач. – Теперь можно, – идет к двери, потом оборачивается. – Хорошее у вас печенье, Вера Андреевна.

– Спасибо, Павел Игоревич.

– До свидания.

– До свидания.

Уходит. Я стою посреди закрытой кондитерской. Мусс слезает с витрины. Подходит. Садится рядом. Смотрит на дверь.

– Завтра открываемся, – говорю ему.

– Мяу.

– Все, – говорю. – Разобрались.

Мусс зевает. Широко, с чувством. Возвращается на витрину.

Да. Именно.

Телефон. Маша – не звонок, сообщение. Без слов. Просто: «????». Пишу: «Завтра открываемся».

Три секунды. Потом – поток. Восклицательные знаки, сердечки, какой-то танцующий человечек, потом голосовое – я не слушаю, и так понятно.

Следующее сообщение – Зинаида Петровна. Она раньше никогда не писала, только звонила. Теперь пишет. Видимо Машин пример заразителен, и она скоро не только мессенджер, но и соцсети освоит.

Написано: «Верочка хорошо. Пироги пеку».

Я смотрю на телефон. Улыбаюсь – сама не замечаю как.

Потом еще одно сообщение.

Игорь. Просто: «Слышал. Рад.»

Я смотрю на эти два слова долго. И внутри меня не удивление, что он уже все знает. Внутри – другое. Но что именно, я не разрешаю себе понять. Пока по крайней мере. А просто иду на кухню. Достаю муку, масло, сахар. Тесто надо ставить с вечера – завтра с утра чтобы было свежее, первый день после перерыва, все должно быть хорошо.

Руки сами начинают делать что умеют.

Тесто – это честно. Даешь нужное – получаешь нужное. Не обманывает. Не следит. Не пытается все испортить из лучших побуждений. Просто поднимается. Если все сделал правильно.

Стук в дверь. Зинаида Петровна – с судочком. За ней Маша – с телефоном и таким лицом, как будто сдерживается из последних сил.

– Мы отмечать, – объявляет Зинаида Петровна. – Пироги с капустой и с мясом. Садись.

– Я тесто ставлю.

– Тесто подождет, – говорит она. – Садись, Верочка.

Сажусь.

Маша уже за столом – телефон не достает, и это подозрительно.

– Маша, – говорю.

– Что?

– Ты не снимаешь.

– Этот момент, – говорит она серьезно, – я оставлю без видео. Для себя.

Зинаида Петровна раскладывает пироги. Ставит чайник. Садится. Мусс появляется из ниоткуда и запрыгивает на свободный стул – между мной и Зинаидой Петровной. Сидит как четвертый участник.

– Ну, – говорит Зинаида Петровна. – За что пьем?

– За то что разобрались, – говорю.

– За то что открываемся, – говорит Маша.

– За кондитерскую, – говорит Зинаида Петровна.

Чокаемся чашками.

– Зинаида Петровна, – говорит Маша, – а вы не думаете что надо позвать Игоря?

Зинаида Петровна смотрит на меня. Я смотрю в чашку.

– Не сегодня, – говорю.

– Почему?

– Маша, – говорю.

– Нет, правда.

– Маша.

Она вздыхает. Берет пирог.

За окном Сосновец живет своей жизнью – туристы, велосипеды, вечерний свет через сосны.

– Верочка, – говорит Зинаида Петровна тихо.

– Да.

– Он завтра придет. Когда откроешься.

– Знаю.

– Ты готова?

Я смотрю на витрину. На Мусса. На ромашки в стакане на подоконнике – они все еще там, пожеванные, но стоят.

– Не знаю, – говорю честно.

Зинаида Петровна кладет руку мне на руку.

– Нормально, – говорит. – Не знаю – это честно.

Мы едим пироги.

За окном темнеет.

Завтра открываемся.

Глава 15. Открыто

Просыпаюсь в пять утра. Лежу, смотрю в потолок, слушаю как Сосновец дышит за окном. Тихо. Темно. Мусс у ног – тяжелый, теплый, сопит. В пять пятнадцать встаю. Все равно не сплю же. Иду на кухню. Тесто с вечера – послушное, выстоявшееся, как надо.

Начинаю. Руки работают сами. Голова – отдельно. Сегодня открываемся.

Игорь придет.

Или не придет.

Или придет.

Мусс приходит на кухню в шесть. Садится на табурет – смотрит как я работаю с тестом. Молчит. Иногда это лучшая компания. К семи все готово. Эклеры. Лимонное печенье. Тарталетки с заварным кремом. Круассаны по-сосновецки, с маком, это фирменное. И торт – небольшой, просто так, потому что руки просили.

Переворачиваю табличку с «Закрыто» на «Открыто».

Вот и все.

В семь десять звякает колокольчик. Зинаида Петровна. В праздничном фартуке – не своем рабочем, а другом, с вышивкой. Несет пакет.

– Я принесла сдобу, – говорит. – На первый день.

– У меня своей полно.

– Верочка. – Она ставит пакет. – Не спорь.

В семь пятнадцать – Маша. С воздушным шариком. Одним – желтым.

– Где ты его взяла в семь утра? – говорю.

– С вечера купила, – говорит она. – Для атмосферы.

– Маша.

– Я его к прилавку привяжу, – она уже вяжет. – Маленький, незаметный.

– Он желтый.

– Жизнерадостный, – поправляет она.

Мусс смотрит на шарик. Шарик покачивается. Мусс решает что шарик не достоин внимания и смотрит на улицу.

В семь тридцать приходит первый покупатель. Таня Морозова – туристка, снимает домик у реки на месяц. Заходила раньше, расстроилась когда увидела закрытую дверь. Сейчас – радостно.

– Открылись!

– Открылись.

– Я так ждала. У вас круассаны с маком – я нигде таких не ела.

– Пожалуйста, – упаковываю. – Приходите.

Она уходит счастливая. За ней – Никанор Степаныч из мэрии, с видом человека который исполняет официальный визит.

– Вера Андреевна. Рады видеть что вы открылись, – смотрит на витрину. – Тарталетки есть?

– Есть.

– Две, пожалуйста.

За ним – Лось. В майке «Зеленый Сосновец», немного неловкий.

– Вера Андреевна, – говорит. – Я... ну, открылись, значит. Хорошо.

– Хорошо, Виктор Семенович.

– Я думал, – говорит он. – Может, у вас есть что-нибудь без ванили?

– Есть печенье с имбирем.

– Имбирь – это отлично, натурально.

Он берет печенье. Уходит – явно доволен тем как все урегулировалось. Маша за моей спиной тихо смеется.

К девяти народу прибавляется.

Зинаида Петровна занимает стул у окна и ведет что-то среднее между светской беседой и допросом каждого входящего. Маша снимает – сегодня я не возражаю. Пусть снимает. Пусть будет документальность.

В девять двадцать заходит Сорокина. Без коробки. Без фирменного фартука. Просто – Людмила Степановна, в летнем платье, с поджатыми губами, которые все равно чуть улыбаются.

– Открылась, – говорит.

– Открылась.

– Хорошо, – говорит она. И я слышу, что это – честно, без задней мысли. – Возьму эклер.

– Пожалуйста.

Она берет эклер. Смотрит на него. Смотрит на меня.

– Крем правильный, – говорит.

– Спасибо, Людмила Степановна.

Зинаида Петровна у окна делает вид что смотрит на улицу. Уголок рта – вверх.

В десять – пауза. Народу меньше, утренний поток схлынул. Я мою чашки. Мусс дремлет. Маша что-то монтирует. Зинаида Петровна пьет чай.

Колокольчик.

Я не поворачиваюсь сразу. Домываю чашку. Ставлю на полку.

Поворачиваюсь.

Игорь стоит у двери.

Без цветов на этот раз. Просто стоит – руки в карманах, смотрит на меня. На витрину. На Мусса. Снова на меня. Мусс открывает один глаз. Смотрит на Игоря. Закрывает. Не ушел. Уже прогресс.

– Открылась, – говорит Игорь.

– Открылась.

– Можно войти?

– Ты уже вошел.

Он чуть улыбается. Подходит к прилавку. Зинаида Петровна встает – с той скоростью и тем достоинством, с которыми встают люди, у которых вдруг срочное дело.

– Маша, – говорит она. – Пойдем, поможешь мне с пакетами.

– С какими?

– С пакетами.

Маша смотрит на Игоря. На меня. Убирает телефон – сама, без напоминания.

– Ага, – говорит. – Пакеты. Идем.

Они выходят. Колокольчик замолкает. В кондитерской тихо. Игорь стоит у прилавка. Я стою за прилавком. Между нами – витрина с эклерами, тарталетками и круассанами.

– Что будешь? – говорю.

– Вера, – говорит он.

– Эклер? Круассан? У нас сегодня первый день, все свежее.

– Вера.

– Игорь.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Школьный луг с ромашками. Москва, переезд, работа, работа, работа, тишина за ужином. Документы о разводе. Сосновец. Кондитерская. Вася с его безумной логикой. Нина с ее донесениями.

Все это между нами.

– Я хочу поговорить, – говорит он наконец.

– Мы уже говорили.

– Еще раз.

– О чем?

– О нас.

– Нас нет, Игорь.

– Пока нет, – говорит он.

Я смотрю на него.

Пока нет.

– Игорь, – говорю. – Ты нанял человека следить за мной.

– Знаю.

– Это нельзя просто так взять и отменить.

– Знаю, – говорит он. – Я не отменяю. Я прошу прощения, – глаза виноватые. – Нормально, без объяснений. Просто – прости. Это было неправильно.

Я молчу.

– И про Васю, – говорит он тихо. – Я не знал что он задумал. Но я виноват что он вообще это придумал. Потому что я жаловался ему на жизнь вместо того чтобы приехать и поговорить с тобой.

– Да, – говорю. – Виноват.

– Знаю.

– И что теперь?

Он смотрит на витрину. На эклеры. На Мусса.

– Я остаюсь в Сосновце, – говорит. – Пока проект переделываю. А это можно и удаленно. Дел на месяц минимум.

– Это по работе, – говорю.

– По работе, – соглашается он. – И не только.

– Игорь…

– Я не прошу ничего, – говорит он. – Не прошу простить все сразу, начать сначала. Я прошу – позволь мне быть рядом. Пока. Пожалуйста. А потом – потом посмотрим.

Я смотрю на него.

«Посмотрим».

Не «вернись», не «я изменился», не «все будет по-другому». Просто – посмотрим.

– Кофе будешь? – говорю наконец.

Что-то у него в лице – не радость, не торжество. Просто как будто он выдохнул чуть-чуть.

– Буду, – говорит.

Ставлю кофе. Достаю эклер – сам же не возьмет, будет стоять как столб. Кладу перед ним. Он смотрит на эклер. На меня.

– Спасибо, – говорит.

– Пожалуйста.

Садится за угловой столик – тот самый, где сидел Грач. Достает телефон – потом убирает. Берет эклер. Мусс слезает с витрины. Идет через зал. Запрыгивает на стул напротив Игоря. Смотрит на него. Игорь смотрит на кота.

– Мир? – говорит Игорь.

Мусс зевает. Ложится. Закрывает глаза.

Ну и ладно. Сойдет.

Я возвращаюсь за прилавок. За окном – Сосновец. Сосны, река, велосипеды, дед Фомич с голубями. Зинаида Петровна и Маша сидят на лавке у булочной – делают вид что разговаривают, на самом деле смотрят на мои окна.

Маша не снимает.

Это, наверное, и есть уважение.

Звякает колокольчик. Входит Таня-туристка – за вторым круассаном.

– Я не удержалась, – говорит виновато.

– Правильно сделали, – говорю.

Достаю круассан. Упаковываю. Улыбаюсь.

Открылись.

Разобрались.

А дальше – посмотрим…

Эпилог. Троица и кот… опять?

Три месяца спустя.

Вася получил штраф и обязательные работы – городская канализация, сто двадцать часов. Он проходил их с таким видом, как будто это была его идея, а не решение суда. Никанор Степаныч из мэрии сказал что Вася за три месяца починил то, что не чинилось восемь лет. Выписали благодарность. Вася повесил ее над верстаком рядом с фотографией с выпускного.

Каждое утро в семь ноль семь приходит за безе.

Я ему наливаю кофе. Мусс на него не смотрит – демонстративно. Вася каждый раз пытается его погладить. Мусс каждый раз уходит. Это теперь такой ритуал.

Однажды утром Вася сказал:

– Верка. Ты не злишься больше?

– Злюсь, – сказала я.

– Сильно?

– Уже нет.

Он кивнул. Съел безе. Ушел – довольный, насколько это возможно в его обстоятельствах.

Грач заходит по вторникам и четвергам. Не по делу – просто. Садится за угловой столик, пьет чай, ест печенье. Иногда читает что-то в телефоне. Иногда просто сидит.

Однажды я спросила:

– Павел Игоревич. У вас все в порядке?

– В порядке, – сказал он. – Просто у вас хорошо.

– Это все?

– Нет, – сказал он, – еще печенье самое лучшее.

Мусс к нему привык окончательно – иногда приходит и садится рядом. Грач его не гладит, не разговаривает с ним, просто сидит. Мусс это ценит.

Мама узнала про отравление постфактум – как про довольно странное, но скорее забавное, чем трагичное приключение из жизни ее взбалмошной дочери.

Они вернулись из Анапы загорелые, довольные, с вареньем из инжира и историей про соседей по номеру. Никто не позвонил. Никто не написал. Никто не испортил двум хорошим людям отпуск.

Все-таки в Сосновце не только мои мама и папа хорошие.

Но и еще кое-кто. Кажется.

Пень выпустил три материала.

Первый – «Тайна торта раскрыта: сосновецкий детектив». Там было про Грача, который «методично распутывал клубок», и очень мало про трио из кондитерской. Грач остался доволен. Мы с Зинаидой Петровной тоже – нам не нужны заголовки.

Второй – «Сосновец: детективная столица региона». Там была фотография кондитерской. Мы получили семь новых заказов из соседнего города.

Третий – интервью с Машей. На полполосы. С фотографией. Маша распечатала, повесила на стену подсобки рядом с зеркалом. У нее теперь восемьдесят тысяч подписчиков. Она ведет кулинарный детектив-влог – официально, с расписанием, со спонсорами. Каждый выпуск начинается с того, что Мусс смотрит в камеру и зевает. Это любимый момент у подписчиков.

Лось принес петицию. Новую – про защиту белок от запаха корицы. Сорокина тоже в списке, третья строчка. Когда я сказала ей об этом по телефону – она помолчала секунду и сказала:

– Ну хоть что-то нас объединяет.

Сорокина с Зинаидой, кстати, теперь даже разговаривают. Не дружат – это слишком сильное слово для двадцати трех лет молчания. Но разговаривают. Зинаида Петровна ходит к Сорокиной за эклерами по пятницам и делает вид что это случайность.

Рецепт заварного крема они так и не поделили. Но Зинаида Петровна теперь говорит «у Людочки тоже неплохо» – и это, я думаю, лучшее что можно было ожидать.

Игорь остался.

Не навсегда – пока. Приходит каждое утро. Пьет кофе. Читает – теперь книгу, бумажную, я не спрашивала какую. Иногда остается до закрытия. Помогает убирать – неловко, непривычно, но помогает. Однажды уронил поднос с эклерами. Мусс пришел посмотреть на разрушения с видом кота, который этого и ожидал.

Мы не говорим о разводе. Мы не говорим о Москве. Мы не говорим о будущем. Мы пьем кофе. Молчим. Иногда разговариваем – про город, про Машины видосики, про то что Лось написал уже двадцать одну жалобу.

Однажды вечером он сказал:

– Вер. Тебе хорошо здесь?

Я посмотрела на витрину. На Мусса. На сосны за окном.

– Да, – сказала я.

– Тогда хорошо, – сказал он.

Мусс пришел, лег между нами на стол и закрыл глаза.

Мусс решил. Значит, посмотрим.

Кондитерская «Сахарный изъян» открывается в семь утра. Как всегда.

Но в это утро я еще не успела открыться, а Маша уже под дверью.

– Вера Андреевна, – голос заговорщицкий. – Вы читали сегодняшние новости? На рынке у тетки Пелагеи все пропало! Прямо во время торговли. Никто ничего не видел. Только ррраз – и пустые прилавки!

Я смотрю на нее.

– Маша, – говорю.

– Что?

– Это не наше дело.

– Конечно, – соглашается она быстро.

Иду к прилавку. Слышу «динь-динь». Оборачиваюсь. Ну конечно! Зинаида Петровна.

– Верочка. Ты слышала про Пелагею?

Вздыхаю.

– Там такое, – Зинаида Петровна делает большие глаза. – Никанор Степаныч сказал Гале из аптеки, а Галя сказала Ане из Продовольственного, а Аня сказала мне – там видели одного человека, приезжего. Очень подозрительного.

– Зинаида Петровна.

– Да, Верочка?

– Чай будете?

– Буду, – кивает. – Но про приезжего я доскажу.

Мусс слезает с витрины. Идет к нам. Садится на четвертый стул.

Я смотрю на него. На Машу. На Зинаиду Петровну. За окно – на Сосновец, который живет себе и ни в чем не виноват.

Ни в чем. Почти.

Ставлю чайник.

– Ладно, – говорю. – Рассказывайте.

Зинаида Петровна улыбается.

Маша достает телефон.

Мусс смотрит на улицу.

Чай горячий. Выпечка свежая.