Текст книги "Развелась, открыла, отравила (почти) (СИ)"

Автор книги: Зоя Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Зоя Берг
Развелась, открыла, отравила (почти)

Пролог. Тесто поднимается – жизнь налаживается

Я всегда знала, что у меня хорошо получается две вещи: считать чужие деньги и печь пирожные. С первым я завязала. Теперь «почти» бывший муж сам дебет с кредитом сводит. Почему почти? Потому что развод застрял. И у меня есть подозрения, что без Игорька тут никак не обошлось. Второе стало моим новым делом жизни. Ну а если уж совсем по-честному – то просто спасением.

Пирожные, торты, кондитерская. И все это мое. В моем любимом Сосновце.

Я открываю кондитерскую в семь утра. Во-первых, все равно не сплю. Во-вторых, у меня уже есть постоянные утренние клиенты. Вернее один – Вася. Вернее Василий Иванович Чапин, главный умелец городка. Приходит ровно в семь ноль семь за фирменным безе. Каждое утро.

Раннее утро в Сосновце пахнет соснами. Логично, не правда ли?

Городок просыпается с достоинством пожилого кота – сначала одно ухо, потом второе, потом долгий взгляд в окно с выражением «ну и что – все на месте?».

Кстати, о котах.

Мусс уже занял витрину. Развернулся поперек, лапы свесил, смотрит на улицу с видом арт-объекта. Рыжий, круглый, абсолютно уверенный в своей неотразимости. Покупатели его фотографируют. Мусс позволяет.

Тесто замешано с вечера, выстоялось ночь в холодильнике – послушное, шелковое. Есть что-то успокоительное в том, что хотя бы тесто делает то, что от него ожидаешь.

Завтра большой день. Юбилей мэра Виталия Борисовича Кукушкина – семьдесят лет. Банкет в ресторане «Причал». И мой – ну то есть его – деньрожденьский торт! Лучший заказ за все время что я тут. Если все пройдет хорошо – про «Сахарный изъян» узнает весь Сосновец.

Весь Сосновец, впрочем, итак знает.

«Это та самая, которая вернулась», – шушукаются в булочной. «Зиминых дочка». «Без мужа приехала». «Говорят, он изменял». «Говорят, она изменяла». «Говорят, просто не сошлись характерами».

Я предпочитаю последнюю версию.

«А торты хорошие, я брала на день рождения Светочки».

Мусс зевает. За окном просыпается улица.

Я давно заметила: когда все идет хорошо – жди сюрприза. Обычно с начинкой.

Глава 1. Три яруса и две скорые

Торт получился красивым.

Я говорю это без ложной скромности – три яруса, итальянская меренга ровными волнами, живые цветы из сахарной мастики, которые я лепила с десяти вечера до двух ночи. Мусс наблюдал. Периодически тянул лапу к нижнему ярусу. Периодически получал по лапе.

Маша приходит в половину двенадцатого – помогать с доставкой. Маше девятнадцать лет, она учится на втором курсе местного колледжа и работает у меня за символическую зарплату и возможность «набираться опыта». Опыта чего именно – я так до конца и не поняла. Она снимает все подряд на свой телефон, монтирует ролики и называет это «контентом».

– Вера Андреевна, – Маша видит торт. – Это произведение.

– Это заказ, – отмахиваюсь, хотя мне конечно приятно. – Аккуратно с коробкой.

В «Причал» мы идем пешком – ресторан в трех кварталах, машину трясет на брусчатке, нервы дороже бензина. Маша несет нижний ярус и снимает происходящее одной рукой. Я несу верхние два и стараюсь не смотреть на ее акробатику.

Июньский Сосновец в полдень – это туристы с мороженым, местные с авоськами и Зинаида Петровна, которая стоит у своей булочной и смотрит на мир с видом человека, у которого есть мнение обо всем.

– Верочка! – окликает. – На юбилей несешь?

– Несу, Зинаида Петровна.

– Красота, – улыбается. – Я тоже буду! Меня пригласили!

«Попробовали бы не пригласить», – пролетает мысль.

– Отлично, – улыбаюсь в ответ. – Потом мне все расскажете.

В ресторане пахнет цветами. Администратор Света – крашеная блондинка с планшетом – тыкает пальцем в сторону кухни. Вносим туда, распаковываем.

– Великолепно, – шеф-повар одобрительно кивает.

– Спасибо, – проверяю еще раз подставку. – Держите подальше от духовки, меренга потечет.

Он щурится. Ну-да, ну-да, кто я такая чтобы указывать самому шеф-повару самого «Причала». Лучшего и – прямо скажем – единственного ресторана в городе.

Я царственно – так мне по крайней мере кажется – киваю, беру Машу за рукав и тащу на улицу.

– А остаться нельзя? – шепчет, – Я бы материала набрала…

– Нельзя, – отрезаю.

– Ну тогда я пошла?

– Иди.

Я смотрю ей вслед – интересно она попробует все же просочиться на банкет? Хотя нет, не интересно. Глупости какие-то. Мне вот вообще туда не хочется.

Если бы я только знала. Я бы точно осталась. Но увы – силен человек задним умом…

Телефон зазвонил в семь.

– Вера Андреевна, – в голосе Маши почти паника. – Тут скорая и полиция. У «Причала». Говорят, торт отравлен!

Я почти падаю на табурет.

– Маша, что ты несешь?

– Ну... тут… многим плохо. Но хуже все мэру. Он три куска просто съел…

Я вскакиваю и как есть – в переднике, в рабочих тапках – мчусь к реке.

Картина как говорится маслом: две скорые, полицейский уазик. Часть гостей сидит прямо на траве под кустами – бледные. Кого-то рвет где-то за кустами. Мэр Кукушкин лежит на каталке. Одной рукой держится за живот, второй прижимает к уху телефон и что-то безостановочно туда бубнит.

«Если бубнит – точно не помирает».

– Вера Андреевна, – ко мне бежит Маша. – Я все видела. После торта всем стало плохо. Тошнота, головокружение. Врачи говорят – пищевое отравление.

– Этого не может быть, – выдыхаю.

– Какая ужасная трагедия, – голос прямо за моим ухом.

Ну конечно, без нее банкет не обошелся! Людмила Степановна Сорокина – владелица «Сладкого уголка» – второй кондитерской Сосновца. Моя… ну скажем так… конкурентка. Хотя если перестать соблюдать правила хорошего тона – старая грымза, которая подала на меня пятнадцать жалоб в санэпидемстанцию!

– Мой торт тут ни при чем! – отрезаю.

– Конечно, конечно, – в глазах светится злорадство, – Как скажете милочка. Хотя… чисто фактически… все кто ел ваше чудесное изделие – теперь отдают все съеденное обратно матушке природе. А кто не ел – вот я например – совершенно замечательно себя чувствуют.

– И я не ел! И я в порядке! – гремит над вторым ухом Виктор Семенович Лосев. Он же Лось – наш главный эко-активист. – Я вообще современной выпечке не доверяю! Все эти ваши химические добавки…

– Простите, – перебиваю, – В моей выпечке нет никаких химических добавок! И давайте сначала дождемся вердикта от…, – я тыкаю пальцем в участкового, – тех, кто должен в этом всем разобраться!

– Конечно-конечно, – улыбается Сорокина, – Следствие разберется. И накажет… недобросовестных поваров-кондитеров.

Я открываю рот, но потом понимаю, что спорить совершенно бесполезно, поэтому опять его закрываю и поворачиваюсь к Маше.

– Вера Андревна, – делает большие глаза, – А если это и правда от нашего торта?

Я смотрю на ресторан, на скорые, на гостей с несчастными лицами. Считаю. Не гостей. И не деньги. Варианты. Старый рефлекс.

В моих ингредиентах не было ничего, что могло дать такой эффект. Я знаю это так же точно, как таблицу умножения. Значит – что-то добавили после меня. Или вместо меня. Или…

Господи, как хорошо что хотя бы мама с папой сейчас не тут! Я сама купила им путевку на море еще в апреле. Только бы никто не позвонил... У мамы сердце – ей нельзя такие новости по телефону, да ещё в отпуске.

«Пожалуйста. Пусть в Сосновце хоть раз промолчат…».

– Верочка, – Зинаида Петровна трогает меня за локоть, выдергивая из мыслей. – Ты домой сейчас иди. И завтра никуда не ходи.

– Почему?

Зинаида Петровна поворачивает голову, я слежу за ее взглядом и утыкаюсь в полицейский уазик.

– Никанор Степаныч сказал, что дело ясное. Так что – жди гостей…

Глава 2. Печенье на нервах

Я не сплю с половины шестого. Это, в принципе, норма. Но обычно я не сплю продуктивно – замешиваю тесто, считаю заказы, слушаю, как Сосновец просыпается за окном. Сегодня я не сплю по-другому. Сижу на табурете, смотрю на телефон и жду, сама не зная чего.

Телефон молчит.

В шесть утра я сдаюсь и иду печь. Первая партия – лимонное печенье, мое любимое, всегда помогает думать. Вторая – имбирное, потому что лимонное не помогло. Третья – обычное масляное: имбирь заканчивается, а думать все еще не получается.

Мусс утаскивает одно из первой партии, пока я отворачиваюсь.

– Это не тебе, – говорю.

Мусс мяукает, сообщая, что его незаслуженно обидели, и отходит к витрине.

Кондитерскую не открываю. Вешаю табличку «Технический перерыв» – формулировка достаточно расплывчатая, чтобы не объяснять ничего конкретного. Зинаида Петровна с утра уже маячит в окнах своей булочной, периодически бросая взгляд в мою сторону с выражением человека, который знает больше, чем говорит. Что, в общем-то, ее обычное выражение.

Стук в дверь ровно в одиннадцать.

«Вот и гости».

Снимаю передник. Потом надеваю обратно. Пусть видит – я работала, а не сидела и тряслась. Хотя я, конечно, и сидела, и тряслась, но это информация для внутреннего пользования.

За дверью стоит мужчина лет тридцати пяти в мятой рубашке и с папкой под мышкой. Лицо человека, которому вас жаль, но не настолько, чтобы сильно переживать.

– Зимина Вера Андреевна?

– Она самая.

– Следователь Грач. Павел Игоревич, – показывает удостоверение, я смотрю на фотографию: там он такой же мятый. – Можно войти?

– Заходите. Чай будете?

Он чуть медлит – видимо, не ожидал, что его сразу будут поить чаем.

– Буду, – говорит. – Спасибо.

Усаживаю его за угловой столик – тот, что с видом на улицу. Ставлю чайник. Достаю печенье – лимонное, первая партия, самое приличное.

Грач кладет папку на стол, оглядывается. Смотрит на Мусса.

Мусс смотрит на Грача.

– Кот, – говорит Грач.

– Наблюдательно, – говорю я.

– Мяу, – говорит Мусс.

– Угощайтесь, – киваю на печенье.

– Спасибо, – берет одно. Пробует. Смотрит на печенье с уважением.

«Хорошее начало».

– Вера Андреевна, – смотрит в папку. – Расскажите про торт.

– С какого момента?

– С самого начала. Как готовили, кто был рядом, как доставили.

Рассказываю. Подробно – я умею подробно, это бывшая профессия говорит. Ингредиенты, поставщики, время замеса, количество слоев, температура духовки. Маша, коробки, три квартала пешком. Шеф-повар, подставка, предупреждение про меренгу.

Грач слушает, записывает, периодически закидывая в рот печенье. Ну оно и правда вкусное.

– После доставки вы сразу ушли?

– Сразу. Маша хотела остаться, я не разрешила.

– Почему?

– Потому что нас не звали на банкет, – говорю. – Мы доставили заказ и ушли. Это называется профессионализм.

Грач кивает без улыбки, но я вижу – что-то там дернулось.

– В ресторане кто-нибудь был рядом, когда вы устанавливали торт?

– Шеф. Администратор. Кто-то из официантов – я не смотрела специально.

– Имен не знаете?

– Администратора – Света. Фамилию не знаю. Официантов – нет.

Он записывает. Молчит немного.

– Вера Андреевна. Что-то в ваших ингредиентах могло дать… такую реакцию?

– Нет, – качаю головой. – Покупаю у одного и того же поставщика с момента открытия. Все сертификаты есть, если хотите – покажу. Лимонный крем не может вызвать массовое отравление у тридцати человек. Это невозможно технически.

– То есть?

– То есть кто-то добавил что-то после меня.

Грач поднимает взгляд от блокнота. Мы смотрим друг на друга секунды три.

– Это вывод или предположение? – спрашивает он.

– Пока предположение. Но я умею считать варианты.

– Вы кондитер, – говорит он без всякого осуждения, просто как факт.

– Я кондитер с красным дипломом по финансовому анализу, – отвечаю я. – Это разные вещи.

Он смотрит на меня. Потом на блокнот. Что-то записывает. Допивает чай. Берет еще печенье.

– Вера Андреевна, – закрывает папку. – Пока мы разбираемся – никуда из Сосновца не уезжайте.

– Я никуда не уезжаю. Я только вернулась.

– Ну вот и хорошо, – встает, застегивает пиджак. Мнется секунду. – И деятельность свою приостановите. До окончания следствия.

«Кошмар! Хотя предсказуемо».

– Да, хорошо, Павел Игоревич.

Кивает, благодарит за чай. Уходит. Закрываю дверь. Поворачиваюсь. Мусс сидит посреди зала и смотрит на меня.

– Все нормально, – говорю.

Мусс поводит усами – не верит. Я, честно говоря, тоже.

Подхожу к окну.

Грач идет по улице. Зинаида Петровна торчит у булочной, делая вид, что поливает цветы в горшке. А у витрины стоит мужчина. Смотрит на мою вывеску. «Сахарный изъян» – золотые буквы на темно-зеленом фоне, заказывала в области, долго ждала, очень гордилась.

Я не знаю, кто это.

Но что-то внутри – наверное тот самый аналитический рефлекс, который я восемь лет гробила на чужие балансы – тихо говорит: запомни лицо.

Глава 3. Пирожки с мясом

Кондитерская закрыта. Уже не «технический перерыв», а просто «не работает».

Я сижу за столиком. Смотрю в ноутбук. Таблица «дебет-кредит». Столбец А – дни. Столбец Б – выручка в обычный день. Столбец В – выручка за сегодня. Пусто. Потому что «не работает».

Мусс запрыгивает на стол и садится прямо на ноутбук.

– Слезь.

Мусс смотрит на меня. Потом на экран. Потом снова на меня – с выражением, «бессмысленная трата времени».

– Слезь, я сказала.

Слезает. Медленно, с достоинством, как будто это была его идея.

Я смотрю на цифры еще минуту, потом закрываю ноутбук. Мусс прав, хотя я ему этого не скажу.

Стук в дверь. За стеклом – Зинаида Петровна. В руках судочек, на лице – выражение человека, у которого есть новости и который физически не способен держать их при себе дольше пяти минут.

Открываю.

– Верочка, – говорит она, уже входя, – я принесла пирожки.

Обвожу взглядом прилавки, заполненные выпечкой.

– Это пирожки с мясом! – победная улыбка. – Нельзя одним сахаром питаться! Садись и ешь!

Сажусь. Потому что с Зинаидой Петровной не спорят – это я усвоила еще в детстве, когда она была соседкой через забор и кормила меня такими же пирожками после школы.

Сосновец – маленький город. Здесь все всегда были соседями через забор.

– Зинаида Петровна, – беру пирожок. – Тот мужчина, что стоял у витрины утром. Вы знаете, кто это?

Она усаживается напротив с видом человека, который именно этого вопроса и ждал.

– Дорин, – говорит. – Константин Дорин. Москвич. Снял коттедж у Петраковых на месяц.

– Зачем?

– А вот это доподлинно неизвестно! – делает многозначительную паузу, которая означает, что сейчас последует главное. – Но говорят, его интересует земля.

– Какая земля?

– Никанор Степаныч из мэрии, – наклоняется, понижает голос, – Сказал Гале из аптеки, а Галя сказала мне, что этот Дорин хочет снести старые здания на центральной улице и построить что-то современное.

Я смотрю в окно. «Сахарный изъян» стоит на центральной улице. Угловое здание, 1954 года постройки. Наверху квартиры, в том числе моя, снизу – кондитерская, над входом лепнина, которую я очень люблю.

– Ясно, – говорю.

– Ты не расстраивайся раньше времени, – Зинаида Петровна похлопывает меня по руке. – У вас здание на учете как исторически значимое. Просто так не снесут.

– Угу.

– Верочка!

– Я не расстраиваюсь, – говорю. – Я думаю.

Она смотрит на меня. Потом – на закрытый ноутбук. Потом снова на меня.

– Ешь пирожок, – говорит.

Ем пирожок.

Стук в дверь – на этот раз другой. Не Зинаидин деликатный стук, а такой, которым стучат люди, уверенные в своем праве стучать.

За стеклом – Людмила Степановна Сорокина. В нарядном летнем костюме, с прической. И с коробкой в руках.

«Только не это».

Зинаида Петровна и Сорокина не любят друг друга давным-давно. Причину никто уже не помнит, но это никого не смущает.

Открываю дверь.

– Верочка, – говорит Сорокина. Голос сочувствующий. Глаза – нет. – Закрыли тебя да? Ну ничего-ничего. Я тебе тут принесла свеженького, – протягивает коробку: фирменная, розовая с золотым бантом. – Подумала: пусть у девочки будет что-нибудь к чаю…

– Спасибо, Людмила Степановна, – беру коробку.

– Не за что, – смотрит через мое плечо – видит Зинаиду Петровну, кивает с вежливостью арктической температуры. – Зинаида.

– Людмила, – отвечает Зинаида Петровна с такой же теплотой.

– Ну, я не буду мешать, – Сорокина улыбается мне – широко, долго. – Выздоравливай, Верочка. В смысле… ну, ты понимаешь.

Киваю, закрываю дверь. Иду к столу, ставлю коробку, открываю крышку. Внутри – эклеры. Красивые, ровные, с шоколадной глазурью. Смотрю на эклеры. Смотрю на Мусса. Мусс подходит, нюхает коробку. Смотрит на меня. Разворачивается и уходит за прилавок.

– Именно, – говорю я.

Зинаида Петровна деликатно молчит.

– Это же глупо…, – начинаю я.

– Конечно глупо.

– Но Мусс даже лизнуть не попытался.

– Мусс умный кот.

– А если… это она?

Зинаида Петровна поднимает палец вверх.

В кармане вибрирует телефон – Маша. Не звонок, ссылка на видео-пост в соцсети. Я нажимаю.

На экране – Маша крупным планом, за спиной угадывается улица перед «Причалом».

– Всем привет, – говорит она заговорщицким шепотом, – я Маша, и я веду собственное расследование, потому что мой работодатель невиновен. Я там была и все видела, и вам сейчас все расскажу...

Под видео – четыре тысячи просмотров. Комментарии: «Девочка, удачи», «Сосновец?? Я там была», «Ждем следующую серию», «А торты там вкусные?».

Я смотрю на экран. Потом – в потолок.

– Зинаида Петровна, – говорю.

– Да, Верочка?

– Как вы думаете – за самодеятельность сотрудника несет ответственность работодатель?

Зинаида Петровна смотрит на мой телефон. Читает комментарии. Поднимает взгляд.

– Верочка, – говорит она. – У нее уже четыре тысячи просмотров.

– Я вижу.

– К завтрему будет десять. Мы тебя отстоим!

– Зинаида Петровна…

– Ешь пирожок, – говорит она.

Глава 4. Двадцатилетние эклеры

Идея идти к Сорокиной и прижать ее к стенке принадлежит Зинаиде Петровне.

Разумеется.

– Верочка, – говорит она на следующее утро, входя без стука с пакетом сдобы, – собирайся.

– Куда?

– Пойдем в «Сладкий уголок». Она у нас не отвертится!

– Но…

– Никаких «но», – перебивает. – Надо печь булки сразу, пока клейковина не застыла! Я знаю о чем говорю.

– Ладно, – вздыхаю. – Идем.

– Я с вами! – Маша возникает из подсобки, где она переставляла банки с вареньем «для порядка». – Мне нужен материал.

– Никакого материала! – отрезаю.

– Но у меня уже одиннадцать тысяч просмотров! – достает телефон, тыкает в меня. – Подписчики на ваше стороне! Вы читали комментарии?

– Читала, – опускаю глаза, – «Какой ужас, бедная кондитерша»…

– Ну это они так сочувствуют.

– Я поняла.

Маша убирает телефон. Смотрит на меня с выражением человека, у которого возникла «гениальная идея».

«Господи».

– Вера Андреевна, – шепчет. – Мы же все втроем можем…

– Мы?

– Ну да. Вы, я, Зинаида Петровна. Она знает всех, вы умеете считать варианты – вы сами так сказали следователю, я слышала через дверь – а я...

– Ты слышала через дверь?

– Я случайно стояла рядом! Ну и вот… вы, Зинаида Петровна и я… как фиксатор!

– Кто?

– Ну тот кто все фиксирует.

– Документалист?

– Ага.

Я смотрю на Зинаиду. В ее глаза нехороший блеск.

«Господи боже мой…».

– Маша, – говорю я. – Это не сериал.

– Конечно нет, – соглашается она. – Это круче! Трукрайм!

Я открываю рот. Закрываю. Смотрю на Мусса. Мусс смотрит на Машу с умеренным интересом – примерно как на нового покупателя с непредсказуемым поведением.

– Маша, – говорю снова. – Если ты снимаешь подозреваемых и выкладываешь в интернет – это называется не «документальность», это называется «проблемы с законом».

– Я не буду снимать подозреваемых, – говорит она. – Я буду снимать процесс. Атмосферу. Городскую среду.

– Городскую среду?

– Ну… и иногда подозреваемых. Но со спины!

Я смотрю на Зинаиду Петровну. Ищу поддержки. Ага. Щас…

– Вперед, мои Агаты Кристи! – ноль поддержки, один энтузиазм. – Зададим этой старой перечнице жару!

– Ура, – вопит Маша.

– Вперед, – мямлю я и делаю шаг за ними…

«Сладкий уголок» находится через улицу.

Звякаем колокольчиком над дверью. Сорокина стоит за прилавком – в переднике с вышитыми розочками, с кондитерским мешком в руке. Видит нас. Выражение лица за полсекунды меняется от «добро пожаловать» до «надо же кого принесло».

– Верочка. Зинаида. И... девочка.

– Маша, – говорит Маша.

– Да, – соглашается Сорокина, не запоминая.

– Людмила Степановна, – киваю. – Можно поговорить?

– Отчего нельзя, – кивает в ответ – но не мне, а на столик у окна. – Садитесь.

Садимся. Маша пристраивает телефон к вазочке под видом «просто положила». Я делаю вид, что не замечаю. Сорокина садится напротив. Складывает руки. Смотрит на меня с той самой гирляндой в глазах, что была у нее в прошлый раз: сочувствие, злорадство, сочувствие, злорадство.

– Ты пришла спросить, не я ли это, – говорит она.

– Пришла поговорить, – смягчаю.

– Верочка. Мне семьдесят два года. Я умею читать между строк.

– Хорошо, – говорю. – Не вы ли это?

– Нет, – говорит Сорокина.

– На банкете вы сказали, что не ели торт.

Она смотрит в свою чашку. Потом за окно. Потом – на меня.

– Сказала, – говорит.

– Это правда?

Молчит. Вздыхает. Опять молчит. Я жду.

– Не совсем, – говорит она наконец.

Зинаида Петровна щурится.

– Ела, – говорит Сорокина – ровно, без интонаций, как человек, которому неприятно, но который решил говорить. – Официант разносил по гостям. Я взяла кусочек. Маленький, – пожимает плечами. – Профессиональный рефлекс. Кондитер не может не попробовать чужое тесто.

– И как? – спрашиваю.

Она смотрит на меня. И я вижу в ее взгляде борьбу между гордостью и честностью, и… честность с небольшим преимуществом побеждает.

– Хороший торт, – говорит она. – Крем правильный. Меренга, правда, чуть пережжена, но это мелочь.

– Спасибо, – говорю осторожно.

– Мне тоже плохо было, – вздыхает она. – К утру прошло. Я крепкая.

– Зачем же вы сказали, что не ели? – вздыхаю в ответ.

– Подумала: раз я – не отравительница – нечего и признаваться, что ела. Только лишние вопросы.

– Это важно для следствия, Людмила Степановна.

– Теперь вижу, – говорит она.

Зинаида Петровна встает, молча идет к прилавку, возвращается с подносом, на котором чашки и чайник чая. И все это по-хозяйски, как будто она тут у себя. Сорокина таращится на это представление, но ничего не говорит.

– Хорошо, – говорю. – Если не вы – то кто?

Сорокина оборачивается к окну. Смотрит куда-то на улицу – или сквозь нее.

– Лось, – говорит.

– Виктор Семенович?

– Он самый, – она складывает руки на столе. – Верочка, его на банкет не звали. Я знаю точно – Людочка из мэрии мне списки показывала. И я прихожу на все мероприятия первой, – говорит Сорокина с достоинством человека, который считает это добродетелью. – Всегда. И тут пришла – смотрю: Лось выходит из служебного коридора. Там, где кухня. Понимаешь?

– Вы уверены, что это был служебный коридор?

– Я в этом ресторане каждую неделю ужинаю! Я знаю, где какая дверь.

Маша у вазочки перестает дышать.

– И вы не спросили его – что он там делал? – говорю.

– Нет, милая, – она качает головой. – Подумала, может он просто на банкет через служебных вход пытается попасть… А потом… Ну после всей это ужасной трагедии, я все размышляла – а что же он там делал?

– Зачем Лосю травить мой торт? – говорю медленно.

Сорокина смотрит на меня с таким выражением, как будто я спросила что-то очевидное.

– Он ненавидит кондитерские, – говорит она просто. – Все. Мою, твою, пекарню у вокзала. Пишет жалобы, ходит с петициями, выступает на собраниях. Говорит – сахар это яд, ваниль отпугивает белок, упаковка засоряет природу, – протягивает руку и аккуратно касается моего запястья. – Верочка, он хочет, чтобы в Сосновце не было ни одной кондитерской. Принципиально.

– Он хочет вас всех закрыть, – ахает Зинаида Петровна.

– Да, Зина! Представляешь какое коварство!

Мы сидим. Молчим. Потом я встаю.

– Спасибо, Людмила Степановна, вы нам очень помогли.

– Ну что ты, Верочка! Мы – кондитеры – всегда должны быть заодно. Да, Зина?

– Я не кондитер, – отрезает наша железная леди.

– Еще какой! – не сдается Сорокина. – Твои эклеры у меня самые популярные…

Зинаида Петровна смотрит на нее. И ее лицо – совсем чуть-чуть – меняется.

– Ты их печешь, – шепчет.

– Двадцать три года, – говорит Сорокина. – Возьмешь парочку?

Мы идем по улице – я, Зинаида Петровна с коробкой и Маша, которая молчит уже целых две минуты, что для нее является личным рекордом.

– Зинаида Петровна, – говорю наконец. – Из-за чего вы поссорились с Сорокиной двадцать три года назад?

Опускает глаза, качает головой, потом поднимает взгляд на меня.

– Из-за рецепта заварного крема, – говорит она.

– Серьезно?

– Верочка, – на лице появляется улыбка. – Она не признавала, что мой рецепт лучше. Но вот теперь...., – глаза Зинаиды Петровны блестят.

Маша открывает рот.

– Нет, – говорю я.

Она закрывает.

Нормальный город.

Совершенно нормальный.