Текст книги "Развелась, открыла, отравила (почти) (СИ)"

Автор книги: Зоя Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Глава 5. Белки здесь ни при чем

– Верочка, – говорит Зинаида Петровна, пока мы идем обратно от Сорокиной, – надо поговорить с Виктором Семеновичем.

– Он скажет, что не виноват.

– Все так говорят, – соглашается она. – Но одни говорят и краснеют. Другие говорят и смотрят в глаза. Мне важно посмотреть.

Маша уже строчит что-то в телефоне.

– Маша, – говорю.

– Это личное, – говорит она, не поднимая глаз.

Виктор Семенович Лосев живет в пяти минутах ходьбы – маленький дом с большим палисадником, в котором что-то всегда цветет. Забор увешан табличками: «Стоп пестицидам», «Пчелы – наши друзья», «Нет точечной застройке», «Органика – это выбор», и почему-то «С днем рождения, Семеныч» – последняя, судя по виду, висит лет пять.

Заходим в калитку.

Лось появляется из глубины палисадника – в майке с надписью «Зеленый Сосновец», старых шортах и резиновых сапогах. Июнь, жара, огород. В руках лопата. Видит нас троих. Видит телефон в руках Маши.

– Снимать не разрешаю.

– Я просто держу, – говорит Маша.

– Держи в кармане.

Маша убирает. Но выражение лица у нее такое, что я подозреваю – она переключилась на какой-то другой режим съемки, о котором я не знаю и знать не хочу.

– Значит, расследуете, – говорит Лось. И в голосе нет вопроса, есть констатация.

– Виктор Семенович, – говорю, – вы были на банкете у мэра.

– Был.

– Вас не приглашали.

Таращится. Я жду.

– Не приглашали, – соглашается он наконец.

– И тем не менее пришли.

– Я по делу пришел, – он смотрит на меня без смущения, как человек, убежденный в своей правоте настолько, что смущаться ему попросту незачем. – Шеф-повару петицию нес. Про муку. Их поставщик – крупный производитель, а там пестициды, ГМО, все что хочешь. Я уже два года пытаюсь достучаться.

– В служебный вход зашли?

– В служебный. Нина-посудомойка, открыла. Я хотел оставить петицию на столе, но потом решил пойти в зал – отдать лично.

– Все? – говорю.

– Все.

Зинаида Петровна молчит секунду. Потом – тем самым голосом:

– Виктор Семенович. А вы торт ели?

– Нет!

– А почему?

– Потому что там ваниль! Я понюхал! И понял. А я ваниль – принципиально! Вы знаете, что белки не выносят запах ванили? Что они вынуждены…

– Ваниль, значит, – Зинаида Петровна щурится.

– Неужели вы…, – почти шепотом. – Вы это зря! – взвивается. – Я к нему не притрагивался! Как вы могли подумать? Люди – тоже животные... ну в каком-то смысле… а я бы не мог отравить животное! Зинаида Петровна, вы меня всю жизнь знаете. Я что – похож на человека, который подсыпает яд в торт?

Зинаида Петровна смотрит на него. Долго – так, как умеет только она: спокойно, внимательно, без осуждения и без жалости.

– Нет, – говорит она наконец. – Не похож.

Лось выдыхает.

– Вера Андреевна. – поворачивается ко мне. – Я слышал, что вас закрыли.

– Временно.

– Я понимаю, что мы с вами... ну, бывало всякое. Жалобы там, белки, – он машет рукой. – Но это другое. Это несправедливо. Если чем помочь – скажите.

Я смотрю на него. Виктор Семенович Лосев, он же Лось. Эко-активист, любитель петиций, защитник белок от ванильных запахов. Хочет закрыть все кондитерские Сосновца – принципиально. И при этом – совершенно искренне возмущен несправедливостью.

Так бывает только в маленьких городах.

– А вы когда на банкете были… Может быть что-то вы видели. Слышали. Что угодно.

Лось молчит. Смотрит на пчелу, которая деловито ползает по цветку на клумбе. Жарко, тихо, запах нагретой земли и скошенной травы...

– Был там один, – говорит он наконец.

Маша рядом со мной перестает дышать.

– Кто? – говорю.

– Не знаю, – Лось качает головой. – Не местный. Я когда уходил – он стоял в коридоре. У самой кухни. Спиной ко мне.

– Работник ресторана?

– Нет, – он произносит это уверенно. – Работники там все в форме. А этот – в своем. Рубашка светлая, брюки. Одет по-городскому, аккуратно.

– Лицо видели?

– Нет. Только спину.

– Рост? Телосложение?

– Высокий, – Лось смотрит куда-то мимо меня – вспоминает. – Широкий в плечах. Темные волосы, короткие. Стоял так – знаете, как стоят люди, которые привыкли, что у них все под контролем. Не нервно, не торопливо. Просто стоял.

Я смотрю на Зинаиду Петровну. Она смотрит на меня. Один миллиметр бровью – вверх.

– Виктор Семенович, – говорит она, – вы этого человека раньше в городе видели?

– В администрации. Я жалобу относил. А он как раз Кукушкину про уголок дикой природы в районе застройки говорил. Я прямо как вкопанный встал. Но они меня увидели и быстро в кабинет зашли…

– Виктор Семенович, – говорю. – А вы не заметили – он когда… в коридоре… он что там делал?

– Да вроде просто стоял у стены…

– Хорошо. Спасибо, Виктор Семенович…

На улице Маша немедленно достает телефон.

– Ну все, попался гад!

– Маша.

– Вера Андреевна, ну это же очевидно! – Она чуть не подпрыгивает. – Он был у кухни! Лось его видел! У него мотив – ваше здание снести!

– Маша, в том коридоре мог стоять кто угодно.

– Но стоял именно он!

– Мы не знаем, что именно он.

Маша открывает рот. Закрывает. Открывает снова.

– Зинаида Петровна, – говорит она, – ну скажите ей.

– Валя из «Сосновских зорь» говорила, что этот Дорин каждое утро в восемь у них завтракает, – невозмутимый взгляд на меня.

– Ну неееет, – страдаю я.

– Завтра в восемь, – отрезает Зинаида Петровна.

Маша уже что-то печатает. Быстро, с энтузиазмом.

– Маша, – говорю.

– Это опять личное, – отрезает.

Мы идем по июньскому Сосновцу. Сосны, нагретый асфальт. У фонтана – дед Фомич с голубями. На скамейке напротив булочной Зинаиды – две старушки с авоськами, которые провожают нас взглядом с нескрываемым интересом.

Весь город смотрит. Ну и пусть смотрит. В конце концов – я точно ни в чем не виновата!

Домой я поднимаюсь в девятом часу. Мусс поднимается вместе со мной, занимает свое место на подоконнике. Я ставлю чайник. Сосновец за окном затихает – фонарь, тополя, дед Фомич уже ушел и голубей наверное с собой забрал. Тихо. Хорошо.

Телефон. Московский номер.

«Тебя только и не хватало».

Хочу не брать. Потом беру.

– Вера, – говорит он. Голос такой же – низкий, спокойный, как будто ничего не было. – Слышал, у тебя неприятности.

– Откуда слышал?

– Сосновец – маленький город, – говорит Игорь.

«Да. Маленький. Но не настолько, чтобы новости сами добирались до московских бизнесменов».

– Все в порядке, – говорю. – Разберемся.

– Могу помочь?

– Игорь, – я смотрю на Мусса. Мусс смотрит в окно. – Все в порядке. Спасибо, что позвонил.

Кладу трубку. Мусс поворачивается от окна и смотрит на меня.

– Помощничек, а? Скажи?

– Мяу.

– Вот и я того же мнения.

Глава 6. Американо без сахара

В «Сосновские зори» мы с Зинаидой Петровной приходим в семь пятьдесят пять. Она настояла на пяти минутах запаса – «чтобы осмотреться». Я не стала спорить. Маша уже тут. Ждет нас у входа с видом человека, который все утро сдерживался и больше не может.

– Он уже там, – шепчет она, когда мы подходим. – Я в окно видела. Сидит у дальней стены. Один. С кофе.

– Ты подглядывала в окно? – говорю.

– Я смотрела на меню, – говорит Маша. – Оно снаружи висит.

– Меню висит с другой стороны.

– Ну... я обошла... по кругу!

Зинаида Петровна открывает дверь.

«Сосновские зори» – это Валины владения, Валентины Сергеевны Степуниной, которая открыла кафе восемь лет назад на наследство от тетки и с тех пор кормит половину города завтраками. Деревянные столы, льняные занавески, запах свежей сдобы – не моей, Валиной, у нее своя пекарня. Я не обижаюсь. Почти.

Утром тут всегда народ – туристы с рюкзаками, местные с газетами, Никанор Степаныч из мэрии в неизменном углу с неизменным яйцом всмятку.

И у дальней стены – он.

Я узнаю его сразу. Тот самый что стоял на улице: высокий, широкий в плечах, темные волосы с сединой на висках. Светлая рубашка, хорошие часы. Перед ним – кофе и что-то, что выглядит как распечатанный план или схема. Читает. Не смотрит по сторонам.

Привык, что мир подождет.

– Вон там свободно, – говорит Зинаида Петровна и указывает на столик в двух метрах от него.

– Случайно, – говорю.

– Разумеется, – говорит она.

Садимся. Валя подходит сама – она всегда выходит, когда видит Зинаиду Петровну, это ритуал.

– Зина! – целует в щеку. – И Верочка. Слышала, слышала. Держишься?

– Держусь, – говорю.

– Умница. Что будете?

– Чай, – говорит Зинаида Петровна.

– Кофе, – говорю я.

– Мне латте с карамелью и вот это, – Маша тычет в меню, – А можно я пересяду? – уже ко мне. – Там вид лучше.

– Маша, – говорю.

– Для фото, – говорит она. – Атмосфера.

– Сиди где сидишь.

Она вздыхает. Достает телефон и кладет на стол экраном вниз. Это подозрительно – Маша с телефоном экраном вниз это как Мусс, добровольно уступающий витрину.

Заказ приносят быстро. Я беру чашку, смотрю в окно, которое как раз там где сидит этот Дорин. Не на него, в окно! Потом опускаю взгляд на скатерть – хорошая, кстати, с кружевами.

– Вера Андреевна, – шепотом говорит Маша.

– Что?

– Он на вас смотрит.

– Не выдумывай.

– Я говорю вам.

Зинаида Петровна спокойно помешивает чай. Я поднимаю взгляд. И правда смотрит. Не украдкой – прямо, спокойно, как смотрят люди, которых не приучили делать вид, что они не смотрят. Встречается со мной глазами. Не отводит.

Я тоже не отвожу. Секунды три – перестрелка взглядами. Потом он возвращается к своим бумагам. Я возвращаюсь к своим сыщицам.

– Зинаида Петровна, – говорю вполголоса, – и что теперь?

– Я думала, Валя нас познакомит, – говорит она безмятежно.

– Валя ушла на кухню.

– Ну да, – улыбается. – Тогда придется самим.

– Самим – это как?

– Ты у нас с дипломом, – говорит Зинаида Петровна. – Придумай.

Маша смотрит на меня с восхищением человека, который ждет спектакля. Я ставлю чашку. Думаю, потом встаю, подхожу к его столику. Он поднимает взгляд – без удивления, как будто ждал.

– Вы смотрели на мою вывеску, – говорю. – Два дня назад. Стояли на улице и смотрели.

– Добрый день, – голос низкий, ровный. Московский – не акцент, а интонация. – Садитесь, – указывает на стул напротив.

Не «присаживайтесь», не «может, присядете». Просто – «садитесь». Я сажусь. Не потому что он сказал. Потому что мне так удобнее.

– Вы Зимина, – говорит он. – Владелица «Сахарного изъяна».

– Да. Откуда вы знаете?

– Спросил у хозяйки, – кивает в сторону кухни. – Сразу, как приехал. Я всегда узнаю, кому принадлежат интересующие меня объекты.

– Объекты, – повторяю.

– Здания, – поправляет он себя. Спокойно, без извинений. – Ваше здание меня интересует.

– Вы хотите его снести.

– Хотел рассмотреть такую возможность, – говорит он. – Это разные вещи.

– Для меня – нет.

Он смотрит на меня. И его взгляд – не смягчается, нет, просто чуть меняется.

– Здание на учете как исторически значимое, – говорит он. – Я навел справки. Снести его не получится.

– Знаю.

– Значит, вопрос закрыт.

– Тогда зачем вы смотрели на мое кафе? – говорю. – Если вопрос закрыт.

– Переосмыслял проект, – делает глоток кофе.

За соседним столиком Зинаида Петровна с хрустальной непринужденностью смотрит в свою чашку. Маша уставилась в телефон, лежащий экраном вниз, что окончательно меня убеждает: она снимает.

– Я не представился, Константин Дорин, – чуть наклоняет голову. Не протягивает руку – просто называет имя, как факт.

– Вера Зимина, – говорю. – Хотя вы уже знаете.

– Знаю.

– Тогда вы знаете и про торт.

– Знаю.

– И?

Он смотрит на меня.

– Вы хотели меня о чем-то спросить?

Я молчу секунду.

– Вы были в служебном коридоре, – выпаливаю.

– Встречался с управляющим. Обсуждали аренду зала. Управляющий подтвердит.

– Вы стояли у кухни.

– Кухня – рядом с кабинетом управляющего. Ждал, пока он освободится.

Он говорит ровно, без раздражения, без спешки. Как человек, у которого все сходится и который это знает.

– Вы ведете собственное расследование? – приподнимает бровь.

– Пытаюсь разобраться, – вздыхаю.

– Интересно.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. И почему-то мне кажется, что он чуть-чуть – совсем чуть-чуть, одним углом рта – улыбается. Хотя, может, я придумываю.

– Если нужна помощь, – говорит он, – у меня есть ресурсы.

– Зачем вам помогать?

– Ваша кондитерская лучшая в городе, – говорит он. – В моих интересах, чтобы она работала.

«Лучшая? Ого».

– Подумаю, – говорю.

Встаю. Он встает тоже – автоматически, не думая, видимо воспитание. Кивает, я киваю в ответ и возвращаюсь к своему столику. Сажусь. Беру остывший кофе. Зинаида Петровна смотрит на меня. Маша смотрит на меня.

– Ну? – не выдерживает Маша.

– У него алиби, – говорю.

– Он сам так сказал?

– Управляющий подтвердит.

– Или не подтвердит.

– Или не подтвердит, – соглашаюсь.

Маша открывает рот.

– Нет, – говорю.

Она закрывает. Зинаида Петровна допивает чай. Смотрит куда-то поверх моего плеча – туда, где сидит Дорин.

– Верочка, – говорит она тихо.

– Что?

– Он все еще смотрит.

Я не оборачиваюсь. Просто пожимаю плечами. Ну смотрит и смотрит. Уже не важно. Я умею считать варианты. Константин Дорин. Мотив – здание – отпадает. Алиби – управляющий – скорее всего будет подтверждено.

Похоже эта версия не подтверждается...

Тогда кто?

Глава 7. Ромашки в июне

Обратно идем молча.

Маша молчит потому что думает – это видно по лицу, она всегда немного хмурится, когда думает. Зинаида Петровна молчит потому что переваривает. Я молчу потому что в голове крутится одно и то же: управляющий подтвердит, управляющий подтвердит – и непонятно, хочу я чтобы подтвердил или нет.

Поворачиваем на центральную.

И я вижу его.

Стоит у кондитерской. Прислонился к стене, одна рука в кармане – небрежно, привычно, как будто стоит тут всегда. В другой руке – цветы. Не букет из магазина, не что-то завернутое в целлофан. Просто ромашки. Полевые, чуть помятые, стебли неровные.

Ромашки.

Я останавливаюсь. Маша налетает на меня сзади.

– Вера Андреевна, вы чего…, – и тоже замолкает.

Он нас видит. Выпрямляется. Смотрит на меня – и улыбается той самой улыбкой, которую я знаю всю свою жизнь. Чуть виноватой. Чуть обезоруживающей.

Игорь Граев. Тридцать пять лет. Сосновский одноклассник. Московский бизнесмен. Почти бывший муж.

Приехал.

– Вера, – говорит.

– Игорь, – говорю.

– Это что? – киваю на ромашки.

– Цветы.

– Я вижу, что цветы.

– Тебе, – говорит он.

– По какому поводу?

– Просто так.

– Просто так не бывает, – говорю. – Особенно от тебя. Особенно сейчас.

– Ты всегда любила ромашки, – делает шаг вперед. – Помнишь, мы в десятом классе ходили на луг за городом, ты целый час их собирала – я ждал, злился, а ты все равно…

Протягивает ромашки. Я не беру.

– Игорь.

– Что?

– Это подарок к разводу?

Таращится, потом вздыхает.

– Просто подарок, – говорит он.

– Игоречек! – Зинаида Петровна выходит вперед с видом человека, который ждал этой встречи и намерен ею насладиться в полной мере. – Приехал наконец! А похудел-то, похудел! Не кормят тебя там в Москве совсем!

– Зинаида Петровна, – улыбка становится шире. – Здравствуйте.

– Здравствуй, здравствуй, – она берет его за руку обеими руками, смотрит в лицо. – Молодец что приехал. Давно надо было.

– Зинаида Петровна, – говорю я.

– Что, Верочка?

– Вы на чьей стороне?

– Я? – она делает большие глаза. – Ни на чьей. Я просто говорю – человек ехал всю ночь небось.

– Ехал, – подтверждает Игорь.

– Вот видишь.

– Игорь, – говорю. – Зачем ты приехал.

– Слышал, у тебя неприятности.

– Я сказала тебе по телефону – все в порядке.

– Ты всегда так говоришь.

– Потому что всегда все в порядке.

– Вера, – он смотрит на меня. Серьезно, без улыбки. – Тебя обвиняют в том, чего ты не делала. Я не мог не приехать.

Я помню этот тон: «я принял решение, обсуждение закрыто». Он им пользовался, когда отменял отпуск. Когда переносил ужин. Когда снова задерживался до полуночи. И я ровно этот тон использовала, когда подавала на развод!

– Игоречек всегда за тебя переживал, – встревает Зинаида Петровна. – Ты думаешь, я не знаю? Маме твоей до сих пор звонит постоянно...

– Маме? – говорю.

– Ну конечно, – говорит Игорь без тени смущения.

– Моей маме.

– Мы с нею нормальные взрослые люди и нормально общаемся.

– С моей мамой?! После всего?!

– Верочка, – опять встревает Зинаида Петровна, – ну что ты так.

– Как – «так»?

– Ну вот так. Человек вежливый. Общается. Да и ехал всю ночь…

– Зинаида Петровна, вы уже говорили про всю ночь!

– Ну потому что это важно!

Маша рядом стоит тихо. Смотрит на нас троих с выражением человека, который попал на живой спектакль и не знает, куда девать руки. Телефон в кармане – и это единственная причина, по которой я не беспокоюсь о съемке. В кармане. Значит, не снимает. Хотя это и не точно. Маша есть Маша.

– Игорь, – говорю. – Здесь незачем находиться. У меня все под контролем.

– Расследование ведешь? – говорит он. И в голосе – не насмешка, нет. Почти нежность. – Сама?

– Не одна.

– Вера, – он делает еще шаг. Теперь мы близко – я вижу, что он действительно не спал ночь, у него темные тени под глазами, и в машине, наверное, съел что-то на заправке и называл это ужином. – Я приехал не командовать. Просто быть рядом. Ладно?

Я смотрю на него.

«Просто быть рядом».

За восемь лет это была самая большая проблема – его никогда не было рядом. А теперь – пожалуйста, в июне, с ромашками, у закрытой кондитерской.

– Ромашки возьмешь? – говорит он тихо.

– Нет.

– Они завянут.

– Значит, завянут.

Вздыхает.

– Чаем хоть напоишь? – глаза как у котика из Шрека. – Я ехал всю ночь, Вер. Есть охота, спать охота, и вообще.

И вот тут я зависаю.

Потому что… ну потому что это Игорь. Который ехал ночь. Который худой и не выспавшийся. Который привез ромашки – мятые, полевые, с неровными стеблями – и я не знаю где он их надрал в дороге и это само по себе – странная мысль. Которую я сейчас зачем-то думаю.

Да или нет. Простой вопрос.

– Зинаида Петровна, – говорит Игорь, не поворачиваясь, – как вы думаете – напоит?

– Конечно напоит, – говорит Зинаида Петровна с видом человека, который уже все решил за всех. – Она добрая девочка.

– Я не добрая, – говорю.

– Верочка.

– И не девочка.

– Ну-ну.

Маша кашляет.

Я смотрю на Игоря. Он смотрит на меня. Ромашки у него в руке чуть опустились – он держит их теперь как-то неловко, не как подарок, а просто так, потому что не знает, что с ними делать.

Луг за городом. Десятый класс.

– Одна чашка, – говорю наконец.

На его лице – ничего. Он умеет не показывать. Просто кивает.

– Одна, – соглашается он.

Я достаю ключи. Открываю дверь. Мусс сидит внутри на прилавке и смотрит на входящих. Видит меня – равнодушно. Видит Зинаиду Петровну – без интереса. Видит Машу – привычно.

Видит Игоря.

Встает, задирает хвост и... уходит за прилавок.

Молча. Демонстративно. С этим своим хвостом трубой.

– Кот меня не любит, – говорит Игорь.

– Мусс разбирается в людях, – говорю.

– Верочка, – укоризненно говорит Зинаида Петровна.

Я ставлю чайник.

Глава 8. Одна чашка чая

Чайник закипает. Я стою у плиты спиной к залу и слушаю, как за моей спиной рассаживаются. Зинаида Петровна – на свое место у окна. Маша – рядом, телефон уже на столе. Игорь – на угловой табурет у прилавка, там где обычно никто не сидит. Устраивается, оглядывается.

– Хорошо тут у тебя, – говорит.

– Знаю, – говорю.

– Нет, правда, – голос почти восхищенный. – Ты сама все делала?

– Сама.

– Полки тоже?

– Вася помогал. Чапин, сантехник. Он тут всем помогает.

– Вася? Дружище. И руки у него золотые.

Разливаю чай. Ставлю на стол печенье – лимонное, вчерашнее, но хорошее. Себе тоже наливаю, потому что руки должны быть заняты. Сажусь напротив.

Игорь берет чашку. Смотрит на печенье.

– Твое?

– А чье?

Берет. Ест. Закрывает глаза на секунду.

– Господи, – говорит. – Вера.

– Что?

– Почему ты не пекла это раньше?

– Пекла, – говорю. – Ты был на работе.

Опускает взгляд.

Зинаида Петровна деликатно смотрит в окно. Маша листает что-то в телефоне – или делает вид.

Игорь пьет чай. И молчит. Но это молчание – не московское, деловое, когда он молчит потому что думает о другом, а меня как будто рядом и нет. Это здешнее молчание. Сосновецкое – тихое и теплое, человеческое.

Он умеет, оказывается.

– Как ты вообще, – говорит наконец.

– Уже спрашивал.

– По телефону. Сейчас спрашиваю.

– Нормально, – говорю. – Лицензия приостановлена, убытки считаю каждый день, город смотрит с интересом. Нормально.

– Вера.

– Игорь.

Он смотрит на меня. Долго – так, как смотрел когда-то, когда мы поняли что теперь есть «мы», и он еще не научился смотреть в телефон во время разговора.

– Мне без тебя плохо, – говорит.

Я держу чашку. Руки не трясутся. Прекрасно.

– А мне нормально, – говорю.

Он кивает. Медленно. Как будто ожидал.

– Совсем нормально?

– Совсем.

– Значит, не вернешься.

– Нет.

– Точно?

Я ставлю чашку. Смотрю на него прямо.

– Игорь. Зачем мне возвращаться? Пахать как проклятая, видеть тебя по выходным – и то если повезет? Ждать пока ты закончишь звонок, ужин, встречу, квартал, год?

– Я все это делал ради нас, – говорит он тихо.

– Я знаю.

– Тогда…

– Мне не нужно ничего этого, – перебиваю. – Понимаешь? Не нужны твои сделки и твои связи и твоя Москва. Мне вот тут хорошо, – я смотрю на витрину, на Мусса, который вернулся и сидит демонстративно к нам спиной. – Здесь мое. Я сама это сделала. Я сплю нормально – когда никто не травит мои торты.

Он молчит.

– А тебе здесь было тесно, – говорю. – Ты сам уехал. Ты первый сказал – надо в Москву, надо расти, здесь нет будущего. Помнишь?

– Помню.

– Ну вот.

Молчит.

За окном – июньская улица, голуби, велосипед туриста. Мусс смотрит на улицу. Я смотрю на Игоря. Игорь смотрит на свои руки.

Он как будто постарел за эти три месяца: виски совсем серые, и усталость в лице настоящая, не от одной бессонной ночи. Давняя усталость.

Интересно, кто ему печет печенье в Москве.

«Не думать об этом».

– Вера, – говорит он наконец. Поднимает взгляд. – Я понимаю все что ты говоришь. Каждое слово, – запинается. – Но… я ехал ночь, и я здесь, и мне хотелось бы…

– Маша, – вдруг говорит Зинаида Петровна.

Мы оба смотрим на нее. Она стоит у столика – встала совершенно бесшумно, непонятно когда.

– Маша, – повторяет, – пойдем, ты мне поможешь с пакетами.

– С какими пакетами? – говорит Маша.

Зинаида Петровна смотрит на нее.

– С пакетами, – повторяет она – тем особым голосом, который означает конец обсуждения.

Маша смотрит на нее. На меня. На Игоря. Убирает телефон в карман – молниеносно, подозрительно послушно.

– Ага, – говорит. – Пакеты. Да. Идем.

Они выходят. Колокольчик над дверью звякает. В кондитерской тихо. Игорь смотрит на дверь. Потом – на меня.

– Она всегда была такая, – улыбается.

– Всегда.

– Я скучал по ней, – говорит он. – По ней, по Сосновцу. По тебе.

– Игорь…

– Дай скажу, – не громко, без нажима. – Я понимаю, что я облажался. Понимаю, что поздно, понимаю что ты все решила. Но я хотел чтобы ты знала – я скучаю. По тебе. Не по жене, не по хозяйке – по тебе. По тому как ты считаешь в уме быстрее чем я в экселе. По тому как ты злишься и печешь. По тому как…

Дверь распахивается. Влетает Маша. Зинаида Петровна – за ней, чуть медленнее, но с тем же энтузиазмом.

– Вера Андреевна! – Маша тычет телефон. – Смотрите! Пень напечатал статью!

Я смотрю на экран.

«Сосновский вестник», свежий номер – онлайн-версия. Редактор этого великого издания Аркадий Пень освоил интернет года три назад и с тех пор считает себя медиамагнатом. Заголовок: «Тайна торта: следствие топчется на месте, пока улики исчезают».

– И что? – говорю.

– Вы читайте! – Маша листает вниз.

Я читаю.

Пень пишет про банкет, про отравление, про Веру Зимину – «молодой предприниматель с туманным прошлым» – вот же старый хрыч, уж кто-кто, а он моих родителей отлично знает. Дальше – про следствие, про Грача, который «не торопится». И потом…

Я перечитываю абзац. Потом еще раз.

– Зинаида Петровна, – говорю медленно.

– Да, Верочка.

– Вот это, – я показываю на экран. – Он пишет про порошок. Про то, что «вещество было добавлено в крем точечно, в нижний ярус». – Поднимаю взгляд. – Грач мне этого не говорил. Откуда это у него? Эта информация?

Зинаида Петровна кивает. Серьезно, без торжества.

– Именно, – говорит она. – Откуда Аркадий Пень знает про нижний ярус?

Тишина.

– Это мог знать только тот, кто был там, – шепчет Зинаида. – На кухне. Рядом с тортом.

– Или тот, кому рассказал тот, кто был там, – говорю.

– Или тот, кто подсыпал! – вопит Маша. – Ну все, теперь мы точно дело раскроем!

– Срочно к нему, – говорит Зинаида Петровна. – Пока он не опомнился.

Я встаю. Смотрю на Игоря. Он сидит тихо – слушал все, не перебивал. Смотрит на меня с выражением, которое я не успеваю разобрать.

– Иди, – говорит. – Разберись.

– Я и без разрешения иду, – говорю.

– Знаю, – встает. – Я в гостинице буду. Решил пока там, не у мамы.

Я беру ключи.

– Мусс, – говорю, – следи тут пока за всем. Никого не впускай, никого не выпускай!

Мусс смотрит на меня. Потом на дверь. Потом снова на меня.

Ничего не обещает.