Текст книги "За великое дело любви"

Автор книги: Зиновий Фазин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Вдруг, перебивая эту мысль, входит в душу Яши и овладевает им воспоминание: «Есть времена, есть целые века, в которые нет ничего желанней, прекраснее – тернового венка». Где он это слышал и когда? Воспоминание заслоняет от Яши все, что происходит вокруг, и он не слышит даже песнопений хора и временами вплетающегося в него тонкого голоса Мелетия. Яше представляется – вот он лежит ночью на полу в сапожной и слышит, как за стенкой кто-то из обитателей артели говорит:

«Но это совсем не то, терновый венок – это покорство к страданиям, а не довольно ли страдать нам?»

А Юлия – да, то был ее голос – отвечает:

«Ничто в жизни не дается без борьбы, и сильнее времени, если оно такое трудное, как наше, может быть лишь одно: святая готовность идти на все, не зная страха и жалости, даже к самому себе. Наш Чернышевский за это пошел на каторгу и сидит уже который год в Сибири. Великий ум заточен!..»

– Ты крестись, клади поклоны, – врывается в раздумье Яши голос солдата. – Ты чего как сонный стоишь? Неможется тебе, что ли?

Нет, с Яшей происходило другое.

5

Иной может не поверить в истинность того, что произошло дальше в соборе, и потому (да еще из некоторых тактичных соображений, добавлю) обратимся к дошедшему до нас из давних архивов святейшего Синода подлинному документу.

На другой же день после заупокойного молебствия по случаю кончины Александра II архимандрит Мелетий послал в Петербург обер-прокурору Синода донесение, которое начиналось словами:

Секретно, 20 марта 1881 года.

Ваше высокопревосходительство, милостивый государь.

А в донесении, оно целиком касалось Якова Потапова и подробно излагало все его неблаговидное, на взгляд настоятеля, поведение, были такие строки:

…Когда получено было известие в Соловецком монастыре о печально грустной кончине государя императора Александра Николаевича и 19 марта была совершена божественная первая заупокойная литургия настоятелем с братиею соборне и после литургии панихида, при которой было все братство обители во храме, все годовые богомольцы, проживающие в обители, и военная команда и все арестанты, из числа коих приписанный крестьянин Яков Потапов, по выходе моем из алтаря, по окончании богослужения, среди храма подходит Потапов ко мне и говорит: «Теперь свобода», – и, замахнувшись, ударил меня по правому виску, в голову, но более не мог нанести дерзости, потому что сейчас же его задержали и караульный воин, и посторонние тут стоявшие люди и отвели его в свое место заключения.

О каковом поступке Потапова и дерзости его во храме в день 19 марта осмеливаюсь донести до вашего сведения и прошу ваше превосходительство довести до сведения высшей власти и как держать его под строгим надзором. Наставник его иеромонах Паисий почти отказывается ходить к нему для увещаний и нравоучения, потому что он вовсе не внимает его наставлениям; я решил впредь до дальнейшего распоряжения высшей власти держать его под строгим надзором в заключении и не водить в храм при богослужениях. О чем почтительнейше и доношу Вашему высокопревосходительству.

Вашего высокопревосходительства смиренный всегдашний богомолец, настоятель Соловецкого монастыря архимандрит Мелетий.

Что же точно и что не точно в донесении уязвленного пощечиной архимандрита?

Точно, что была пощечина, но произошло все не совсем так, как изобразил это его высокопреподобие Мелетий в своем донесении.

Когда кончилась панихида и молящиеся двинулись к кованой двери, когда ее широко раскрыли, и в храм повалил метельный ветер со снегом, и все, выходя на паперть, на холод, торопливо надевали шапки, картузы и скуфьи, когда настоятель, довольный удачным молебном и пением хора, вышел из алтаря, Яша сказал своему солдату:

– Сейчас я… Вы не бойтесь!..

На середине храма Яша настиг Мелетия.

– Тебе чего надобно? – отшатнулся тот. – Где твоя охрана? Зачем по храму ходишь? Сейчас же марш в чулан обратно!

– У меня прошение…

– Не имеешь права вольно ходить, ты арестант!

– Но я же не каторжный, ваше преподобие… Я прислан был на поселение, а меня держат все время взаперти, как…

– Не рассуждать, сказано! Тебя еще не так надобно держать за нечестивость и вольнодумство твое! Столько времени в святой обители нашей пребываешь, а не усвоил даже, что архимандрит не просто преподобие, а высокопреподобие… Долой с дороги!

Одно только Яша сознавал ясно в эту минуту: перед ним стоит крепостник, тюремщик, человек, в точности напоминающий генерала Трепова; в день, когда Трепов появился в предварилке, у него было такое же красное мордастое лицо, как сейчас у Мелетия, и как смотрел тогда Трепов на худощавую фигуру Боголюбова, грозно поводя очами, так и Мелетий глядел сейчас на Яшу. А Яша уже терял голову, и, казалось ему, все происходит в точности как там было, во дворе предварилки. И слышался Яше даже гневный голос Трепова, еще тогда врезавшийся в память:

– Ты почему в шапке предо мной! Молчать! Шапку долой!

Яша и сам не понимает, что с ним происходит; в глазах двоится, и кажется, будто он стоит не на каменных плитах, которыми устлан пол храма, а на утоптанной арестантами дорожке двора предварилки, и на голове у него, у Яши, действительно сидит арестантская шапка, и невольным движением Яша тянется рукой к голове, и замечает: шапка-то у него в руке, и снял он ее давно, еще когда входил сюда.

– Это что такое? – негодует настоятель. – Где Паисий? Где начальник караула? Эй, солдат, взять этого!.. Прочь его!

– Отец настоятель, – словно бы сами произнесли губы Яши. – Дозвольте мне хотя бы прогулки. Не могу я больше. Я жизни все равно решусь!

– Прочь его, прочь! – слышится Яше в ответ яростный писк настоятеля; тот и ногами топает, и заходится весь в крике.

И тогда Яша размахнулся, и на всю огромную храмину разнесся треск от пощечины. Гулким эхом отозвались под каменными сводами вырвавшиеся у Яши слова:

– Это вам от Сермяги и от всех погибающих! Теперь я свободен!..

6

Наставник и воспитатель Александра III – сына казненного царя – Победоносцев, он же обер-прокурор Синода, пометил на донесении Мелетия, когда оно дошло из Соловков до Петербурга:

«Надо написать, чтоб держали его самым строгим образом в одиночной камере; прошу извещения, есть ли какие у него корреспонденции».

В июне того же года, когда на Соловках стояло лето, архимандрит Мелетий ответил на запрос из Синода:

В вашем отношении от 10 июня его 1881 года за № 136, которое мною получено, сказано об арестанте Потапове, если есть у него какая-либо корреспонденция, то доставить вашему высокопревосходительству об этом сведения. На каковой вопрос почтительнейше вам ответствую, что ему воспрещена всякая корреспонденция с начала помещения его в арестантском отделении, и потому ни он ни к кому не писал, и к нему не было писем ни от кого.

Об этой переписке были поставлены в известность шеф корпуса жандармов (им был уже не Дрентельн) и старый неизменный Кириллов, за время службы которого сменилось так много начальников III отделения. Да уже не было и самого III отделения; все, чем оно занималось вместе с корпусом жандармов, было передано в ведение нового департамента полиции при министерстве внутренних дел; сюда и перешел служить Кириллов и, казалось, еще сто лет ему жить и заниматься сыскными делами в государстве.

В столице все менялось, но не к лучшему, а к худшему. Тюрьмы были переполнены еще больше, чем прежде. И все равно Россия бунтовала с нарастающей силой.

Вечером в том же июне старый Кириллов встретил Анатолия Федоровича Кони на концерте в Летнем саду Дворянского собрания и сказал, весело щуря глаза:

– Видите, просвещенный вы наш метр и охранитель от всяческих нарушений порядка: тянется ниточка из давнего прошлого и никак не оборвется!

И Кириллов рассказал Анатолию Федоровичу о переписке обер-прокурора Синода с настоятелем Соловецкой обители по поводу Потапова.

– Помните? Это который флагом у собора года четыре назад размахивал. Совсем еще мальчишка был!

Кони в то время уже не состоял в должности судьи. Из-за оправдания Засулич, с чем был не согласен царь, Анатолию Федоровичу пришлось уйти в отставку; и графу Палену тоже не удалось удержаться на посту министра юстиции, он впал в немилость, как и Кони. Конечно, Анатолий Федорович помнил Потапова и все дело казанских демонстрантов; хорошо помнил он и то, как тогда просил графа Палена не раздувать это дело, а Потапова по несовершеннолетию определить в колонию малолетних правонарушителей под Петербургом.

– Разве не лучше было бы, если бы меня послушали? – сказал Кони Кириллову, когда они в антракте прохаживались по аллее Летнего сада. – Ведь совсем необязательно, я нахожу, применять грубую силу против тех, кто стремится к лучшему будущему России; вполне возможен другой путь.

– Знаете, – сказал Кириллов, – я сыщик и логикой общего развития не интересуюсь. Мое дело – тащить и не пущать. Но готов с вами согласиться в том единственном смысле, что народ наш дубинкой в конюшню не загонишь. У нас умеют, скажу я вам, бросать самого себя в пропасть.

– Да, это верно сказано, – заметил Кони.

– Вот видите? Могу и я сказать иногда что-то умное, – в шутку сказал Кириллов. – Я, батенька, больше скажу: этот Потапов, простой юнец низшего звания и без всякой образованности, являет нам собой пример, я бы сказал… эм… ах, черт возьми! Мелькнула было одна мысль, да вдруг пропала; как бесенок между ногами проскочил на молитве.

Кони подождал немного, давая возможность старой полицейской ищейке выйти из затруднения, но, так и не дождавшись, пока сработает засоренная память Кириллова, проговорил:

– Позвольте, помогу. Вы хотели, возможно, сказать, что пример Потапова и присных иже с ним дает нашему обществу пример светлого трагизма самопожертвования во имя жизни!

– Ну нет! – запротестовал Кириллов. – Революционера вы из меня не делайте. – Он остановился вдруг посреди аллеи и захохотал. – Ну, Анатолий Федорович, с вами опасно дело иметь… Эка вы загнули! Я имел в виду совсем другое.

– Что же?

– Я хотел сказать, что будь Потапов не низкого происхождения, а Мелетий соловецкий не особа духовного звания, то за публичную пощечину один мог бы вызвать другого на дуэль.

– Там и была дуэль, – заметил с улыбкой Кони. – Только особого рода.

– А именно?

Кони не захотел продолжать беседу с Кирилловым, не имело смысла разбираться в высоких материях со старым полицейским служакой, и, уже было откланявшись, Анатолий Федорович еще на минутку-две задержался, чтобы спросить:

– А что намечается, известно ли вам? Я о Потапове. Судить его будут теперь снова?

Кириллов всегда знал все наперед и в этот вечер довольно точно предсказал, как поступят с соловецким узником после скандальной истории в храме. Царя-то нет, и раз не стало того, чья высочайшая воля определяла место заключения Потапова, то нет и надобности держать парня в монастырской обители. Теперь ему одна дорога – в Сибирь и скорее всего где-то у черта на рогах в Якутии. И навечно!

– А хотите, открою секрет? – сказал напоследок Кириллов. – Могу признаться: мы тогда в нашем III отделении всячески покрывали, что он из рабочих. В угоду государю императору замалчивали это в следственных и судебных бумагах. Особое указание на сей счет даже давалось.

Кони пожал плечами, усмехнулся.

– Историю, что ли, вы таким способом собирались остановить? Тщетное это дело.

Потом, прогуливаясь один по аллее и часто раскланиваясь со встречными знакомыми, Анатолий Федорович старался представить себе, что же сейчас происходит там, в Соловках? Здесь музыка, огни китайских фонарей, шорох шелковых платьев и запах дорогих духов, оживленный говор и веселый смех, а там?

«Русской Бастилией» называли Соловки. Кони не бывал на этом угрюмом острове, но хорошо знал историю монастыря, знал и то, какие там перебывали государевы узники. Среди них были и довольно именитые люди.

И, вспоминая разговор с Кирилловым, Кони думал:

«А хорошо сказал старик. Наши люди, когда доходит до крайности и невмоготу уже, – умеют бросать себя в пропасть. Вот и Потапов так поступил. И жаль его, конечно… Может, из него вышел бы Ломоносов или Дарвин…»

Утешала Кони мысль, что Русь, просветленную, выпрямляющуюся после отмены крепостного права, обратно в ярмо уже не загонишь! Это несомненно!

А Кириллов пережил в тот же вечер горькую минуту, и причиной была новость, о которой он узнал, когда по обыкновению после гуляния в саду заглянул в канцелярию своего департамента.

В святейший Синод в этот вечер пришла из Соловков весть, что Потапов пытался бежать с острова…

Узнал об этом на другой день и Кони и удивился несказанно:

– Что за недюжинная натура у этого Потапова! Не будь наши верхи в вечном паническом страхе перед новой жизнью, его следовало бы причислить к лику героев.

7

Да, Яша пытался бежать. И как? В одном белье. И уже почти вконец обессиленный голодом.

С того дня, когда он нанес пощечину настоятелю, в камеру приносили только хлеб и воду. Одежду отобрали, книг лишили, и возле камеры день и ночь стоял особо приставленный караульный. Не тот чахоточный солдат со шрамом, того наказали, а тупорылый стражник в шинели, готовый заколоть Яшу штыком «в случае чего».

Так и было настрого велено этому стражнику, и он целые сутки стоял на часах у двери при винтовке с примкнутым штыком. В паре с ним стерег опасного узника еще один здоровенный солдат, тоже готовый «в случае чего» действовать по уставу. Ни единого слова, кроме брани, не слышал от них узник, да ему и не хотелось с ними разговаривать.

Он решил не ждать суда. Ему сказали: судить будут в Архангельске. Дело заведено и по приказу из Петербурга, из самого министерства юстиции и святейшего Синода, оно идет ускоренным порядком. Обвинять будут Яшу в «совершении над архимандритом насилия». Мелетий жаждал жестокого приговора для «насильника».

А Паисий больше не показывался в камере Яши, и хорошо делал; Яша отвернулся бы от него; да и что было объясняться с иеромонахом? Оправдываться? Сказать, что пощечина была дана не архимандриту Мелетию, а… кому?

Яша думал об этом уже в тот день, когда пришел в себя. Хотелось самому себе отдать отчет: что же произошло? Какая сила заставила его поднять руку на тщеславного старика с бабьим голосом и свирепым лицом Трепова?

Позже – тогда еще он не смог этого понять – придет осознание поступка: это была пощечина не человеку, хотя тот и заслуживал, а звериной образине самодержавия, душителя свободы и виновника безвинной гибели многих. А тогда Яша приходил к выводу, что Мелетий заслужил пощечину хотя бы потому, что самовольно, в угоду царской власти, держал Яшу в одиночке. Не на тюремное содержание, а на поселение был прислан Яша в Соловки, в эту обитель-крепость, так почему же Мелетий совсем лишил Яшу всего, даже прогулок?

Пощечина принесла и самому Яше потрясение; он переживал случившееся в храме, пожалуй, сильнее, чем Мелетий, и долго еще казалось Яше, что ладонь у него горит от удара.

Теперь оставалось одно: поскорее выбраться отсюда, – бежать, чего бы это ни стоило! Яростно хотелось жить, дышать вольным воздухом, ходить где хочешь, видеть людей, читать книги и… снова с удесятеренной силой взяться за то дело, от которого его так надолго оторвали! За великое дело любви он будет стоять, как стоял до сих пор; и подобно тому как до сего времени не страшился страданий, не боялся ничего, так ни перед чем не остановится и в будущем. О многом передумал Яша за эти дни и отдавал себе отчет: другой путь ему заказан! Такой уж он есть, Яков Потапов. Верно говорила Юлия: самое страшное – измена себе, своим убеждениям, она-то и ведет в трясину. Теперь он куда яснее понимал, что значит быть сильнее своего времени и чего это стоит.

Бежать Яша решил в ночь под воскресенье. Был праздник, и не затихал вселенский перезвон колоколов всех церквей острова. Июнь стоял не теплый, но Яша не посчитался с тем, что на нем нет ни штанов, ни кафтана; как-нибудь обойдется одной рубахой, авось не замерзнет в пути. Только бы добраться до берега, до какой-нибудь лодочки. Одинокое плавание по морю не пугало его.

В девятом часу вечера, когда в монастырском соборе шло «всенощное бдение» и монахи во главе с Мелетием находились там, Яша начал орудовать у окна ножкой от табуретки. Звон колоколов заглушал стук. И откуда у Яши хватило силы – непонятно, но он сумел разогнуть прутья решетки.

– Ага! Поддается, гадюка! Ну еще!

Он бормотал в помощь себе подобные слова, даже сам не слыша их из-за колокольного перезвона. Вот уже решетка поддалась настолько, что можно вылезть из окна.

– Так… Теперь – полотенца…

Готовясь к побегу, Яша сумел припрятать три полотенца. Теперь они пригодились. Он разорвал их по длине, туго связал узлами, закрепил к решетке и по ним, как по канату, спустился во двор монастыря. Спрыгнул, оглянулся… Никого! Бегом к воротам! Час поздний, открыты ли они?

Из-за праздника ворота не заперты, и, никем не замеченный, Яша проскальзывает по ту сторону монастырских стен. Ударил в лицо свежий морской воздух, и сразу стало легче дышать, будто здесь, на каменистой дороге, ведущей к островной пристани, уже другой мир и все другое, даже сам воздух, и небо, и земная твердь.

Он бежал по дороге, спотыкаясь, и все же не падал; казалось, он летел на невидимых крыльях; и уже издали видел на причалах много народу. Только что, вероятно, подвалил к пристани запоздалый пароход из Архангельска с новой партией богомольцев; ну Яше до этого дела нет, пусть их поклоняются тому, что на самом-то деле вовсе не свято, но люди по сути своей добры, потому что обездолены и несчастны, и оттого-то ищут в вере облегчение. Ох, сколько мог бы Яша Потапов им рассказать, как открылись бы у них глаза, если бы они все знали!

И вспыхивает у Яши, пока он бежит, новая мысль, и он на ходу загорается ею: на воле он будет всем раскрывать глаза на то, что творится за монастырскими стенами и прикрывается именем господа бога. Он будет рассказывать людям обо всем, что с ним произошло с начала казанской демонстрации; пусть узнают, что такое «государев пленник» и как поступают с такими царские и монастырские власти. Он скажет людям:

– А ведь и вы все, родные вы мои и несчастные, тоже государевы пленники, только сами не сознаете-то еще этого, а пора бы осознать!..

Вот с такой мыслью бежал Яша к людям, бежал с возвышенной целью и добрым сердцем, бежал, несся, задыхаясь, но не чувствуя ног.

А встречавшие пароход монахи и уже двинувшиеся, к воротам обители богомольцы с недоумением смотрели на бегущего к берегу человека в длинной исподней холщовой рубахе, донельзя застиранной в монастырской портомойке. На голове шапки нет, светлые волосы треплются по ветру, ноги босы.

Берег. На краю пристани качаются на волне лодки, они на цепи, и железо лязгает, крепко держит суденышки на приколе.

– Ты чего? Чего? Чего? – кричат Яше и бегут к нему люди. – Зачем цепь-то рвешь? Кто таков?

Яша уже в лодке и готов схватиться за весла, а цепь никак оторвать не может – выдохся он весь, пока бежал, и от всех усилий, и от волнения, и от мыслей, которые родились на бегу.

Уже целая толпа возле Яши, а он, обессиленный, но со счастливой улыбкой, сидит на корме рыбацкой лодчонки и ничего не может сделать, не оторвешься от берега, цепь крепка; и, веря в помощь людей, Яша отвечает им:

– В Кемь я… Туда! – и показывает взмахом ослабевшей руки куда-то в глубь моря. – Мне на волю надо… Я арестант…

– Ты что же надумал? Бежать?

– Бежать. Точно, – кивает Яша в ответ на сыплющиеся с берега вопросы. – В заточении меня тут держали… уже, почитай, два года. И безо всякой вины…

– Ну без вины не бывает, парень. Все врешь ты! А ну вылазь из лодки! Ишь какой!

А Яша действительно намеревался до Кеми добраться, до этого глухого уездного городка ближе, чем до Архангельска, где сам губернатор сидит. И Яша, не в состоянии понять, как могут люди не верить, все твердил:

– Ей-богу, в Кемь я… Вот Христом-богом клянусь! Куда мне хотеть-то? В Кеми я как-нибудь устроюсь…

В этот вечер Яша снова испытал на себе ту косную страшную силу, которая делает иногда толпу соединением хотя бы и хороших людей, но проявляются в них не лучшие, а худшие черты. Случайное, дикое, наносное обращает их ярость против своего же человека. Так было и на Казанской площади, когда обывательская публика бросилась с Невского проспекта к собору помогать городовым и жандармам избивать демонстрантов. Так получилось и в этот раз.

Яшу выволокли силой из лодки и повели обратно к монастырским воротам. А солдаты-стражники острога уже искали его, бегали по двору, суетились, что-то кричал низенький усатый унтер-офицер с башни. Увидев, что ведут Яшу, он сбежал во двор и в упор приставил к груди беглеца стальной штык винтовки.

– Сейчас заколю!

Измученный Яша ответил:

– Коли, будет лучше…

И снова он очутился в остроге, но не в прежней камере, а в более надежной, где решетка и дверь были потолще и покрепче. И по приказу Мелетия еще заковали Яшу в ножные кандалы.

А на другой день утром к Яше заглянул Паисий. Именно заглянул, всего одну-две минуты побыл в камере. Казалось, просто зашел поглядеть в последний раз на человека, которого так и не удалось уговорить повести себя по-умному, то есть закрывать на все глаза.

Все та же исподняя рубаха была на Яше, ноги кровавили, и он вытирал рукавом рубахи кровь у того места, где ноги были закованы тяжелой цепью. Оглянувшись на стук двери и увидев Паисия, Яша отвернулся и не произнес ни слова.

А Паисий сказал:

– И все-таки страх господень, только он начало премудрости. И ты еще это, даст бог, поймешь.

8

Потом, вскоре же, был суд.

Вел дело следователь Кемского уезда Плещеев, он сам приезжал в Соловки допрашивать обвиняемого узника Потапова, как было дело. А Яша и не отрицал ничего. Да, пощечину Мелетию давал, да, бежать пытался. Чего еще надо вам знать, господа? Следователь был неглупый человек, даже сердобольный, и не без некоторого сочувствия поглядывал на Яшу.

«Обвиняемый узник»… Самому следователю дело казалось необычайным, такого он еще не вел.

А из Петербурга шли и шли бумаги с предписанием строжайше судить Потапова. Писал министр юстиции Набоков (пришел на смену графу Палену), писал товарищ министра внутренних дел, писал губернский прокурор, писал святейший Синод. И наконец, в осенний сентябрьский день Архангельская судебная палата определила: загнать Якова Потапова на всю жизнь в «отдаленнейшие места» Сибири с лишением всех прав состояния и преданием церковному покаянию по месту ссылки.

В январе следующего года правительствующий Сенат утвердил приговор, и тогда товарищ министра внутренних дел Иван Николаевич Дурново, такой же, как и Победоносцев, махровый реакционер, написал генерал-губернатору Восточной Сибири, что Потапова следует поселить в самый глухой угол Якутии.

Так исполнилось предсказание старого полицейского служаки – провидца и прорицателя Кириллова. Исполнилась и воля Мелетия, и не без мстительной радости он сообщил в мае того же года в Петербург обер-прокурору Синода Победоносцеву:

Кемское уездное полицейское управление от 13 сего мая за № 3313 вследствие предписания Архангельского губернаторского правления от 10 минувшего марта за № 1978 уведомило учрежденный собор монастыря, что содержащийся в монастырском остроге арестант, крестьянин Яков Семенов Потапов, по решению Архангельской палаты уголовного и гражданского суда, утвержденным правительствующим Сенатом, приговорен к лишению всех прав состояния и к ссылке в Сибирь на поселение в отдаленнейшие места, по обвинению в нанесении удара по голове настоятелю архимандриту Меле-тию. Согласно требования Кемского полицейского управления упомянутый арестант Потапов закован в ножные кандалы и наручники и передан под присмотр присланным из Кемского полицейского управления двум тамошним полицейским служителям, Титову и Богданову, для доставления в Кемское полицейское управление, что сего числа и исполнено.

Исполнилось намерение Яши, когда он готовился к побегу из монастыря, – он попал в Кемь, в тот уездный городок, куда стремился, но… уже в кандалах. Под звон этих кандалов он и дошел по этапу до Якутии…