Текст книги "За великое дело любви"

Автор книги: Зиновий Фазин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Глава шестая КРАЙСВЕТНЫЙ ОСТРОВ

1

В Соловки Яша попал в июле того же 1879 года, но уже не постояльцем, а узником, подлежащим строжайшему надзору. Там его сразу поместили в одиночную камеру-«чулан» и стали содержать как арестанта, а таких здесь в «чуланах» – каменных клетушках – было немало и кроме Яши. Обслуживала и охраняла узников особая караульная команда. Под присмотром караульных солдат арестантов водили и на работы и в церковь. И благовест колоколов смешивался нередко со звоном цепей.

Не оставляя надежд на «исправление» Потапова, императорская и синодальная власть поручала настоятелю Соловецкой обители архимандриту Мелетию приложить особое старание «к исправлению испорченной нравственности оного», то есть Потапова.

И еще предписывалось его высокопреподобию Мелетию приставить к Потапову такого монаха, который, говорилось в бумаге, «наиболее способен строгостью своей жизни и сознательной твердостью своих убеждений и правил послужить Потапову примером к исправлению».

Приставили к Яше не просто монаха и не дряхлого беззубого старика, как было в Белавинском Спасо-Каменском монастыре, а дородного и еще крепкого иеромонаха с густой черной бородой, сизым носом и пропойным басом. Даже сзади по толстой красной шее видно было – это плотоядный человек, любящий попить и поесть до отвалу. Подрясник сидел на его широких плечах словно воинский мундир, а скуфью он носил чуть сдвинутую набок и вид оттого имел лихой.

Звали его Паисием.

И скоро мы его увидим и услышим его разговор с подопечным монастырским узником, но прежде расскажем, что пережил Яша с того дня, когда совершил еще одно открытие в своей жизни: не всегда человечны даже те, кто сам угнетен. Могут возносить богу молитвы и писать доносы. Могут перехватывать чужие письма и деньги и говорить о милосердии и добропорядочности.

Неприятности начались для Яши с той минуты, когда Гермоген обнаружил пропажу письма от неизвестной особы из Питера. Впрочем, немало горестных переживаний было и у самого Гермогена, ему влетело от настоятеля так, что целых трое суток старик не поднимался с постели. А Яшу велели кормить в трапезной только хлебом и водой, и у монастырских ворот поставили сторожа, настрого приказав ему не выпускать Потапова за ворота.

Ах, вы так! Ну ладно же!

Тут Яша и вздыбился. И сладу с ним не стало уж никакого. Он ухитрялся перелезать через высокую ограду одним махом и потом с утра до ночи пропадал бог весть где. Вечером приносил с собой ворох грибов, ягод, каких-то съедобных трав и сам стряпал себе на кухне незатейливые блюда. И никто не догадывался, что в уединенном уголке острова Яша чинит давно заброшенный рассохшийся челн. Смолу где-то добывал и промазывал днище. Сам весла выстругал, уключины пристроил и даже старый кусок брезента для паруса раздобыл.

Но кто-то из монахов забрел в это место и донес: Потапов к побегу готовится, и челн отобрали, да еще требовали у Яши дать ответ, где он этот почти исправный челн уворовал. Не верили, что сам Яша привел его в порядок своим собственным трудом.

Оставалось одно: как-то раздобыть денег и пароходом податься на Вологду.

Яша стал мастерить свистульки, вырезывать игрушки из дерева, отделывать красивыми узорами палки-посохи для странников; те охотно покупали, пока не прознал об этом настоятель; и по запрету отца Афанасия у Яши перестали брать его поделки.

Тогда он попросился в кузню молотобойцем. Обетов даром трудиться на обитель, как другие, он не давал, он не «годовик» по обещанию и не «полугодовик».

Ему пообещали денег, но… обманули.

В июле среди бела дня в кузню зашли трое откуда-то прибывших солдат и силой поволокли Яшу к пристани… И больше он уже не вернулся в Спасо-Каменскую обитель.

2

Вот теперь можно перейти к разговору отца Паисия с Яшей.

Паисий (входя с толстой потрепанной книгой в камеру, куда заточен Яша). Ты где, прохиндей? Опять у окна стоишь? Слезь с табурета!

Яша (снова приходится ему, стоя на табурете, тянуться кверху, к окошку с решеткой). Я здесь, отче, на мир божий гляжу. А что, нельзя разве? Это, может, тоже за преступление считается?

Паисий(усаживается прямо на стол и кладет книгу рядом с собой). Ты языкат стал больно, как погляжу. Иди, я книгу тебе принес. Иди сюда.

Яша (остается на месте). Там воробушки.

Паисий. Поди сюда, тебе говорят!

Яша. За книгу спасибо. Почитаю… А про что она?

Паисий (подходит и резким движением вырывает из-под ног Яши табурет. Яша падает на каменный пол. Когда он поднимается, видна рассеченная до крови губа). Будешь слушаться, бесенок?

Яша. Это тоже для спасения души моей, отче?

Паисий. А ты не зли меня.

Яша. Мне солдат из охраны говорил, вас тут считают умным и опытным. А знаете? Простой монах Гермоген был лучше вас, хотя и доносы на меня писал, и деньги мои присвоил. А в Питере, когда я сидел в предварилке, был в надзирателях один сутулый такой человек. Так он тоже был подобрее вас.

Паисий. А про тебя нам сверху донесено, что ты змееныш гадкий и опасный.

Яша. Я людей не обманывал, не обижал!

Паисий (с напускной кротостью). Ладно тебе препираться-то и дерзить! Ты лучше с губ кровь сотри и приведи себя в порядок. Сейчас сюда пожалует сам…

Яша (радостно). Вот хорошо! Отец настоятель зайдет? Я просил… Его Мелетий зовут?

Паисий (наставительно подняв палец). Архимандрит Мелетий, его высокопреподобие. Ты смотри, в его присутствии не дерзи, слышишь? Грешно это и нехорошо!

В сравнении с Паисием Яша выглядит пичугой, беленький, бледненький, по тощей фигурке судя – слабенький. Опять его остригли – еще где-то по пути. Сильно исхудал и извелся Яша за последнее время – под глазами синие круги, нос обострился и уже не глядит так вызывающе вверх, как прежде. Такой здоровяк, как, скажем, Паисий, мог бы свалить Яшу одним ударом кулака.

Но иеромонаха, похоже, не трогает отчаянная задиристость молодого узника. Яша весь в его власти, и Паисий, как видно, еще надеется с ним совладать. Так бывает терпелив укротитель со зверем, которого надо подчинить своей воле. Только хлыста нет в руке Паи-сия, но у него в запасе другие средства, и среди них духовный кнут.

Три-четыре раза в неделю он является сюда в камеру и ведет с Яшей душеспасительные беседы. И почти всегда застает узника стоящим на табурете у окошка. Ухватится паренек обеими руками за витые железные прутья решетки и смотрит вдаль, там море и небо, синь бескрайняя, а вблизи видна лишь конусообразная крыша соседней каменной башни. Стены тут почти в три аршина, а то и более, о побеге и помыслить нельзя. И Паисий уже предупреждал об этом Яшу.

Здесь, в Соловках, не то, что было в Белавинской Спасо-Каменской обители. Соловецкий монастырь – перворазрядный, это Паисий тоже разъяснил Яше. Оттого правит им архимандрит, а не игумен (средний чин для настоятеля) или строитель (чин самый низший), как в том монастыре, из которого Яшу привезли сюда.

В гудящем голосе Паисия даже чувствовалась некая ирония, когда он говорил о Белавинской обители. То-де заурядный монастырь, хотя и тоже древний, даже древнее Соловков, а Соловки – это Соловки, кто разберется в истории здешнего монастыря, поймет, какую роль он сыграл в прошлом и какое место занимает сейчас среди многих обителей православной России.

Яша отворачивался и слышать не хотел наставлений Паисия, и если, правда, не позволял себе посмеиваться над обстоятельными рассуждениями хорошо упитанного иеромонаха о правилах веры, нравственности и верноподданнического долга, то порою запальчиво прекословил и начинал доказывать свое. А главное, настойчиво требовал ответа:

– Почему вы заперли меня в тюрьму? Это не по закону – вам предписано меня постояльцем держать! Где ваш настоятель? Ведите меня к нему!

Ходить в церковь под охраной двух караульных солдат Яша отказался – из протеста; и хотя в камере висела икона, из того же духа протеста не клал ей поклонов и не совершал молитв. Временами на Яшу нападало такое буйство, что прибегали стражники и связывали ему руки.

Бумагу для писем ему не давали. Книг тоже. Тогда Яша пошел на хитрость – пообещал вести себя лучше, если будут давать ему книги для чтения и бумагу. И еще Яша попросил у иеромонаха во время последней беседы книгу про историю Соловков. И вот сейчас тот и принес ему такую книгу.

3

Яша (смотрит книгу, листает). А бумага писчая, перо и чернила?

Паисий (усмехается). Все сразу хочешь? Сразу ничего на свете не бывает, малец. Даже блохи не изловишь.

Яша. Вот за книгу спасибо. Может, и я, как прочту это, стану таким же умным и опытным, как вы? (Яша поглядывает искоса на мясистое лицо иеромонаха и борется с искушением – взять и стукнуть его книгой по голове в отместку за разбитую губу.) Читать мне будет дозволено только при караульных или как? Это же не крамольная? Не про Парижскую коммуну, а про вашу же обитель?

Паисий (Яша таки довел его, лицо у иеромонаха темнеет, но, тоже борясь с собой, он сдерживает гнев). Ты должен бы знать, негодник, что в чтении духовных книг многие находят единственное прибежище от мирских тревог. А тебе советую… советую смириться, язва ты сибирская, гляди, иначе… (Не сдержался и грозит Яше увесистым кулаком.) Иначе придется внушить тебе кое-что полезное через посредство рукоприложения.

Яша. Вы как с Боголюбовым хотите, да?

Паисий (он вряд ли знает историю с Боголюбовым, но не желает и знать). Начало всякой премудрости – страх господень! Так было и будет. И ныне, и присно, и во веки веков. Понял ты? Та, к запомни!

Яша. (слизывает кровь с губы). Страх господень… Ну я запомню… Только знайте: меня вы не запугаете. Все равно сбегу!

Паисий (смеется). Надо тебя по стенам нашим да по башням поводить и вокруг монастыря тоже, тогда ты и пытаться не стал бы зря.

Яша. Поводите… Это я с охотою.

Паисий. Так держи себя как подобает, коли тоже хочешь, как ты сказал, умным стать, бесенок! Не о побеге ты должен думать, глупый отрок, а о том, что тебя здесь ждет! (Яша со вниманием слушает, и Паисий спешит воспользоваться моментом.) Тебя здесь утвердят в науке жить достойно!

Яша. Вы мне книги давайте. Сам научусь.

Паисий. Экой ты! Ну, книги будешь получать, если станешь себя вести лучше. А пока давай сойдемся вот на чем: как войдет сюда отец Мелетий, кинься ему в ноги, ручку поцелуй, попроси благословения.

Яша (с надеждой). И меня не будут держать в одиночке?

Паисий (отнимает у Яши книгу). Это я на всякий случай. А то с тебя, бесенка, всякую пакость можно ожидать.

Яша (вдруг понял, отчего иеромонах отобрал книгу). Вы испугались, да?

Паисий. Не так уж ты страшен для нас, но…

Яша. Ага! И все ж таки убоялись, чтоб я не кинул ее, эту книгу, в голову настоятелю, ежели он не выпустит меня, да? Так знайте: я могу еще не то сделать, увидите! Я не сдамся! Я его палачом обзову, вот и будет вам страх господень!

Паисий (грозит Яше). Не смей! В подвал посажу.

Яша (это уже, видно, не первая стычка его с иеромонахом и не первая угроза, услышанная от него). А зачем он закон нарушил? Зачем меня воли лишил совсем, я же не каторжный!

Иеромонах все грозит кулаком молодому узнику и, может быть, исполнил бы свое намерение избить его, но в коридоре уже слышны голоса и стук палки. Тонкий, бабий, на высоких нотах голос – это голос самого архимандрита Мелетия, а палка – это посох в его белой руке. Один, без целой свиты монахов он не ходит в арестантский острог. Слышен и топот сапог начальника караульной команды.

Паисий (идет к стоящему у раскрытой двери настоятелю). Благословите, ваше высокопреподобие, и позвольте доложить: я принес Потапову книгу про наш Соловецкий монастырь, и обещано мне, что она будет прочтена. И что вообще постарается вести себя лучше.

А Яша, едва заметив Мелетия, не только не бросается ему в ноги, а, наоборот, пятится назад. Мелетий в черном шелковом подряснике, но лицом и фигурой вдруг напоминает Яше генерала Трепова. Настоятеля Яша видит впервые, но сразу проникается к нему недобрым чувством, и пропадает охота кланяться, просить.

В камеру Мелетий не входит, а только окидывает ее тяжелым взглядом с порога. Позади почтительно замер в стойке навытяжку дюжий горбоносый начальник караульной команды.

Паисий (подталкивает Яшу к двери). Подойди, проси благословения.

Яша (упирается). В другой раз… Сейчас не буду…

Мелетий (благословляет Паисия и отходит от двери, бросая на ходу). Икону бы сняли, пока он не покается, незачем ей тут быть, в обиталище безбожника.

Яша (кричит вслед). Вот, вот! Я же не молюсь, не бью поклонов!

Мелетий (уже пошел к следующей камере, но пискливый голос его слышен). И в церковь на богослужения не водить пока! Не надо, раз так непотребно себя ведет! Сперва пусть восчувствует: не где-нибудь он, в святой обители!

Яша (бросается к двери). Я в тюрьме! В тюрьме вы меня держите, а не имеете права! (Обращается к Паисию.) А вам я ничего не обещал!..

Паисий. Молчи, дуралей! (Выходя из камеры, больно тычет книгой Яше в бок и вдруг как-то по-свойски говорит.) Белый свет тебе не мил, что ли?..

4

Захлопнулась тяжелая дверь, прогремел засов, и Яша опять остается один в глухой тишине.

И сейчас ему уже ясно: то, что было в Спасо-Каменской обители, может показаться раем в сравнении с тем, что происходит здесь. Там Яша все-таки мог ходить где хотел, а здесь, будь ты далее на воле, чувствуешь себя во власти мертвящего сурового режима. Тут что хотят могут с узником сделать, и не пикни. Иначе запрячут в подземелье башни и продержат там в цепях до могилы.

Страшно Яше, впервые по-настоящему страшно.

Он долго стоял у стены и раздумывал. Шершавая, холодная, она была сложена из каменных валунов.

Может, и в самом деле повести себя поспокойней и набраться ума-разума от отца Паисия? Хитроумный, видать, из тех, кто и в душе черен, не поймешь его. Груб, резок, и в то же время проскальзывает что-то странное: будто хочет войти в доверие к Яше.

Может, не в шутку сказал, что научил бы Яшу, как жить достойно? Не совсем, правда, понятно, что бы это могло означать? По-монашески жить достойно? Смиренно покорствовать – не это ли Паисий имел в виду?

Уразуметь, что он за человек, Яша пока не может, но неожиданно Паисий становится для него зацепкой: нельзя ли сговориться с ним? Не ждет ли Яшу здесь какой-то просвет?

Даже в предварилке Яша чувствовал себя лучше, чем здесь. Там в камерах сидели в большинстве свои, там и перестукиваться удавалось, какое-то общение было. А здесь ни до кого не достучишься. Стены толщенные, сырые и непроницаемые, звука не дают.

Принесут завтрак. Обед. Ужин. Щи да каша. Огня не зажигают, да в нем и нет надобности, ночи белые, светло как днем.

Север… Июль, а к вечеру в камере сильно свежеет, и Яша зябнет от холода, зуб на зуб не попадает, а утеплиться нечем, даже под одеялом мерзнешь, хотя одеяло солдатское, из грубой серой шерсти, а монастырский кафтан из дерюги.

Выход какой-то надо ж искать…

Он берется за книгу и с первой же страницы снова и еще глубже проникается убеждением, что терпение тоже есть подвиг; и недаром говорится – терпение и труд все перетрут. Сколько ни обманывались люди с самых древних пор в своих надеждах, а жизнь шла вперед, несмотря ни на что. И то, что Яша читал в книге, как бы подтверждало это примерами из далекого прошлого.

А говорилось в книге, что давным-давно, более четырех столетий назад, еще при московском князе Василии Темном, два инока Валаамского монастыря, что на Ладожском озере, Савватий и Герман, ушли на Север и, перебравшись в лодке на Соловецкие острова, поселились там на Секирной горе. Глубоко религиозный уклад всей жизни той далекой эпохи часто рождал стремление уйти как можно дальше от мира с его соблазнами, а красивые картины тихой пустынной жизни неодолимо влекли к себе глубокие и мечтательные натуры. Прослышал о подвигах Савватия и Германа житель Прионежья – Зосима и упросил позволить ему поселиться вместе с ними…

Яша тут задумывается: уходили люди в глушь, наверно, не зря – от зла уходили подальше; и не зря этот Зосима присоединился к монахам, подневольный был скорее всего и бежал от барской несправедливости сюда на тогда еще совсем пустынный крайсветный остров. Может, провинились в чем-то и эти два монаха.

А мало ли народу ушло из его, Яшиной, деревни на заработки, на поиски сносной человеческой жизни? Почти половина казнаковских мужиков разбрелась по белу свету с семьями.

Но что же было дальше на острове?

«Вскоре Зосимою была построена небольшая деревянная церковь, к ней собрались мало-помалу другие любители уединенной жизни, и так было положено начало монашеского общежития на далеком Севере России…»

«А почему ж она тюрьмой стала? – задается вопросом Яша. – Да еще такой страшной!..»

Ответить, объяснить это Яше некому, он тяжко вздыхает, съеживается от холода в комок, поджимает колени к подбородку и читает дальше:

«В числе главных деятелей Соловецкого монастыря мы встречаем друга детства царя Ивана Грозного – боярского сына Федора Колычева, в монашестве Филиппа, впоследствии ставшего игуменом соловецким и, наконец, митрополитом московским. Во время его игуменства был воздвигнут главный пятиглавый Преображенский собор и другие храмы на Соловках. Он устроил дороги, соорудил кирпичный завод, мельницу, скотный двор, расширил соляные варницы, развел на острове оленей, соединил островные озера каналами и дал таким путем прочное обоснование хозяйственной жизни в обители. Монастырь рос и креп. На материке ему принадлежало 700 квадратных верст земли и 5 тысяч крепостных крестьян…»

– Ого! – удивлен Яша. – Зачем же монастырю столько земли да еще крепостных столько?

Пора быть ночи, а темноты нет, и Яша, увлекшись книгой, не замечает бега времени. В Соловках уже больше 300 монахов и до 700 слуг – послушников и «труд-ников»; обитель ведет соляной, морской, зверобойный промыслы, слюдяной, железный; постепенно обитель становится важной пограничной крепостью, вокруг нее возникает стена толщиной до шести аршин и до десяти аршин высоты, с десятками орудий и сильным гарнизоном, и вот уже крепость – опора, помогающая поморам храбро отбивать нападения иноземных захватчиков, не раз пытавшихся отторгнуть Беломорский край от России…

«Вот! Значит, было и что-то хорошее в прошлом у монастырей», – думает Яша и уже не может оторваться от книги и, будто въяве, видит, как стреляют пушкари из бойниц, и грохочут ядра, и сверкает огонь, и звенят мечи, и не сказочный какой-то Бова-королевич, а простые русские люди в одном тесном строю совершают чудеса, отгоняя от стен осаждающие их неприятельские войска.

В тесном строю, в сомкнутых рядах.

Валится один, на его место становится другой.

Что жизнь сложна и противоречива, Яша уже давно понял, она нередко так запутана, что нелегко разобраться, отчего это так, а то этак. Но сквозь мысль о сложности окружающего мира прорвалась у Яши, точно отблеск молнии, еще и другая мысль, и она привела Яшу в этот белый полярный вечер к новому открытию.

Вот он одинок, оторван от всего, что считал своим, заточен в страшную тюрьму и отрезан от мира напрочно. Его лишили, казалось бы, всего! Ан нет же, нет!

Яша вскочил и взволнованно заходил по камере, или «чулану», как ее здесь называли.

Потом Яша снова стоял на табурете у окна и смотрел, как солнце спускается в море, усеяв легкие волны нежными золотистыми бликами до самого горизонта. Почти там же, где солнце сядет, оно через короткое время и взойдет. А в промежутке будет прозрачная белая ночь. И как же красиво могли бы жить люди, господи! Почему так плохо устроена жизнь?

Вопрос этот уже не раз вставал перед Яшей, но сейчас вместе с вопросом этим пришло не отчаяние, не чувство потерянности, а нечто другое. Он подумал: «Ведь должно же быть что-то в этой жизни твоим, кровным, родным и близким. Оно должно быть с тобой и в тебе, даже в неволе. Что же это?»

Вспомнилось ему: муза Клио, это она ведет рукой летописца – так люди придумали, но историю они не придумали, она в делах человеческих.

Стояли перед глазами картины прошлого, навеянные чтением книги о Соловках, и Яша с удивлением обнаруживал: в этом есть и то, что близко ему. И он приходил к пониманию, что история борьбы и трудов людей хотя несла с собой вместе с добром еще и страдания, а вместе с истинным и настоящим приносила людям и заблуждения, но это его мир, его история, его кровное прошлое. Крепкими нитями оно связано с сегодняшним, и тот, кто найдет эту связь свою с прошлым и с тем, что вокруг, тот не так уж одинок и вправе считать себя одним из тех, кто и сегодня сражается в тесном строю…

5

Наступила зима с густыми снегопадами и трескучими морозами. На целых восемь месяцев отрезала она Соловецкие острова от сообщения с материком. Свирепые шторма носят по морю тяжелые льдины, и, из опаски столкнуться с ними, пароходы отстаиваются до весны в затонах. Съезжает еще осенью в зимнюю свою резиденцию на материковый берег и архимандрит Мелетий; и пока не пойдут пароходы, обитель соловецкая управляется без него.

Часто наведывался к Яше в «чулан» Паисий. Приходил с Библией в порыжелом переплете и поучал Яшу умению «жить достойно». Приносил книги, прихватывал иногда из трапезной для Яши что-нибудь лакомое из монашеского обеда.

– Вы меня вроде бы жалеете, – как-то сказал ему Яша. – А за что? Я же все равно не исправлюсь: на меня и страх господний-то не действует. Я неприкаянный.

– Ничего, – усмехался Паисий. – Прикаем тебя, сломаем…

Он так и говорил: «сломаем» (а не уломаем), но не зло, даже потреплет Яшу по голове, словно бы в знак ласки и расположения, а затем раскрывает свою рыжую Библию. Яша усаживался рядом, и начинался урок.

Библейские сказания, на взгляд Яши, мало подвигали его в понимании науки жить достойно, и, не таясь, он так прямо и говорил своему наставнику. И снова тог с усмешкой отзывался:

– Все познается во благовремении, нерадивое дитя ты мое. Не берись доказывать мне своим богопротивным поведением извечную оправданность греха. Пытались уже многие…

Яша порою не понимал Паисия – «извечная оправданность греха». Что бы это значило? Вместо ответа Паисий вдруг сказал с любопытством, поглядывая сверху вниз на Яшу:

– Послушай, расскажи мне о себе. Откуда ты родом и что это было с тобой в Петербурге? Чем ты царя-батюшку прогневал?

– Царя? – Яша хлопает глазами, стараясь вникнуть в смысл услышанной фразы. – Я – его? Да что вы?

– Ну да. Ты государев пленник.

– Государев? Я?

– А ты не прикидывайся и расскажи как на духу, что там у вас было? С чего это все у тебя началось, с какого греха? Ты против царя-императора кричал?

– А разве не сказали вам? – недоумевает Яша и даже поражен: как могут не знать этого те, кто держит его здесь под замком?

Мало-помалу из пояснений Паисия Яша начинает понимать: в бумагах, присылаемых сюда вместе с преступником, часто не говорится, за что ему остров определен. Иногда пишут: «За великоважную вину». Правда, его высокопреподобие архимандрит Мелетий, бывая зимой на материке, имеет возможность вникать более подробно в обстоятельства жизни и грехопадения содержащихся здесь и отданных под его власть арестантов.

– А про тебя слух идет, будто ты в нехорошую историю попал. – С непонятным для Яши огорчением Паисий качает головой. – Жаль, не было тогда с тобой доброго наставника, вроде меня, скажем, кто удержал бы тебя, неразумного, отговорил.

«Нехорошая история», Яшу задевают эти слова, и, сам того не желая, он попадается на удочку коварного иеромонаха, заводится – и пусть его что угодно думает! Это казанская-то демонстрация – «нехорошая история»? Не знает он, значит, о событиях последних лет в Питере? Не пробились, значит, сквозь эти толстые стены вести о потрясающих всю Россию событиях?

О хождении в народ он знает? О судебных процессах по «казанскому делу», по делам «50-ти» и «193-х» слыхал?

Яша рассказывает обо всем этом, торопясь, захлебываясь словами, будто боится, что не успеет, не даст ему Паисий договорить. Но тот молчит, не перебивает Яшу, не останавливает его, а только часто с нескрываемой опаской оглядывается на дверь. Но чувствуется – откровенный этот разговор ему интересен.

– И ты там на площади флагом размахивал?

– Размахивал.

– Красным?

– Да, красным. И про землю было на знамени, и про волю. Могу перекреститься, что правда!

– И народу вашего много было?

– Да порядочно.

– Земля и воля… – бормочет про себя Паисий, и будто все не верится ему. Он наклоняется ближе к Яше, как бы давая этим понять, что тот должен говорить тише. – И что народ кричал?

– Чего кричали? «Ура!» кричали. И речь хорошая была… За все это и разогнали нас, да в кутузку, кого успели сцапать. Потом уж и суд был…

И опять, в который раз, Яша просит у Паисия перо, чернила и бумагу. И снова слышит в ответ:

– Говорил я с его высокопреподобием насчет твоей просьбы – не позволяет. Теперь до весны без него не решится это. Ты уж…

– Несусветная ерунда, чушь! – кричит без стеснения Яша. – Аж до самой весны ждать кусочка бумаги на письмо!

– Зачем такие слова говоришь: ерунда, чушь?

Слова такие произносятся токмо разве для досады слуха. – И Паисий со вздохом добавляет: – Не войдешь ты никак в свое положение. Ты от всего отрешен приговором Синода святейшего и волею самого государя!..

– Неправда! – вырывается вопль у Яши. – Я на поселение сюда приговорен, а не в каземате сидеть!..

– И не знаешь ты, что с узниками у нас тут бывает, – тем же тоном продолжает Паисий и будто сокрушается за Яшу, а тот твердит свое:

– Неправда ваша! Неправда! До весны дождусь, а там уж с настоятелем вашим окончательно поговорю!..

Паисий не раз говорил Яше во время бесед: сила духа в том, чтобы преодолевать свою природу. Иеромонах и сейчас повторяет эти слова, но вдруг спрашивает:

– А что бы ты делал в миру, если бы получил свободу?

Яша колеблется только одну минуту, сжимает кулаки, будто это придает ему силы, и говорит честно:

– Буду с погибающими вместе стоять… в одном строю… Как это предки наши делали… Против зла и всякого тиранства!.. Много зла и кривды в мире… За великое дело любви! – выпаливает Яша, но невольно для себя так громко, что Паисий торопливо затыкает ему рот и, успокоив его, спрашивает тихо:

– А как Некрасова хоронили, не скажешь ли? Ведь это его слова, знаю…

Иеромонах ждет ответа. Некрасова, видно, читал. Но Яша занят мелькнувшей сейчас мыслью: из прошлого, из того, о чем он читал в книге о Соловецком монастыре и из других книг, которые читал Яша, из событий минувшей истории России тянется прямая нить к тому, что было у Казанского собора, к хождению в народ, ко всем страданиям смелых людей в борьбе с «кнутами рабства», как написала ему неизвестная доброжелательница в единственном письме, которое он получил за последний год.

– Не было ж меня там, когда Некрасова хоронили, – наконец отвечает Яша иеромонаху, опомнившись. – Знаю только, что упокоен Некрасов на Новодевичьем кладбище в Питере…

Привычка к раздумьям в одиночестве часто уводит Яшу в ходе разговора с Паисием далеко: сейчас у Яши перед глазами стоит Юлия, и кажется ему – она одобряет его слова, его поведение, его мысли.

– А про злодейское покушение на жизнь нашего батюшку-царя ты знаешь? – спрашивает Паисий. Наступает его очередь отквитаться перед Яшей, и он снижает свой зычный бас до хриплого шепота: – В царя-то нашего злодей один стрелял… из ваших… этих самых… которые в народ ходили… и против языческого обожания власти… Уже повешен. Соловьев его фамилия была…

Яша об этом, конечно, не слыхал и, боясь подвоха, молчит.

– У нас тут благодарственное молебствие было по случаю избавления государя императора от страшной напасти, – сообщает далее Паисий. – И еще новость могу открыть, только по большому секрету. Сюда к нам недавно привезли из Архангельска одного из твоих…

Кого? Ответа Яша не получает. Паисию пора в церковь; звонят колокола, и мерное гудение их словно отрезвляет иеромонаха. Он захлопывает свою рыжую Библию и встает.

– А кого же привезли сюда, не скажете? – пытается узнать Яша.

– Нет, и не заикайся больше об этом! – настрого предупреждает Яшу иеромонах. – Говорено же было тебе, у нас все в секрете. Одно могу сказать: привезен арестант молодой и за такую же великоважную вину, как твоя. И забудь про то, что я сейчас сказал, ежели не хочешь причинить мучений сердца ни себе, ни мне. Ну, пойду грехи замаливать, грехи твои, свои и мира сего…

Яша не знает слова «ханжа», иначе подумал бы, что в Паисии есть что-то ханжеское, лицемерное, внешне прикрытое показной добродетельностью и набожностью. Черту эту Яша наблюдал еще у Гермогена, но тот был убежденный ханжа и простодушно верил в то, что говорил и делал. Этот в маске, в панцире лукавой изворотливости.

Когда Паисий выходит, Яша просит у него еще книг. И чтоб непременно о прошлом, о том, что не умирает, над чем время не властно и что помогает укрепляться в каждом истинной науке жить достойно.

6

По двору и стенам монастыря Паисий поводил Яшу; договорился с караульным унтер-офицером и под свою ответственность взял Яшу из камеры на целых полдня. Было это утром, но день стоял мрачный, с лютым ветром, о солнце тут все давно забыли, с осени.

Сначала обошли верхним крытым коридором кое-какие места монастырской стены – от башни до башни. Яша выглянул из одной бойницы и снова живо представил себе, как стреляли отсюда пушкари. С башни видно было – остров весь завален снегом, и только вблизи монастыря и на дворе внутри его чувствуется какое-то движение, да и еще там, где пристань, стук слышен и видны белые на морозе дымки.

Ремонт идет… Яша сказал себе:

– Ладно… Приметим это место. Дождаться бы весны…

Потом Паисий повел Яшу вниз и показал самые страшные места острога – те, что помещались под землей и куда сажали по особому повелению царя или Синода еще в давние времена.

И Паисий не только показал все Яше, но и рассказал даже про то, о чем не полагалось рассказывать. И у Яши пошел мороз по коже, когда он узнал, что творилось здесь в остроге при монастыре.

Издавна возник этот арестантский острог, еще в середине XVI века, почти вместе с основанием монастыря. По строгости обращения с узниками он долго не имел себе равных в России. Местом заточения служили каменные ниши-мешки в самой крепостной стене, внутри башен и в подземных ямах; иных держали в кандалах и колодках.

И никто из родных и близких никогда ничего не мог узнать о судьбе узников; соловецкий острог был долгое время секретной тюрьмой. Узников предписывалось держать «в крепком смотрении», и никакая связь с внешним миром не разрешалась. Ни письма получить, ни весточку дать о себе узник не мог. И были несчастные, которые томились тут по двадцать, тридцать лет и даже больше.

– Мужайся, сын мой, – говорил Паисий; он видел, как страшно Яше. – На все господня воля. Есть общий грех мира сего и отсюда все проистекающее.