Текст книги "Развод: Проживу без тебя! (СИ)"

Автор книги: Зина Зиночкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 18

Глава 18

Последний посетитель ТЦ «Спутник» растворился в сумерках за автоматическими дверями, и торговые залы накрыла та особенная, гулкая тишина, которая бывает только в огромных пустых зданиях. Эскалаторы замерли, их резиновые поручни больше не шуршали, напоминая спящих доисторических змей. Основной свет погас, оставив лишь дежурные лампы и мягкое, золотистое сияние моего «островка».

Я стояла за прилавком, сжимая в руках влажную салфетку. Мои «три квадрата» под лестницей выглядели как крошечный маяк в океане серого бетона. Я машинально терла и без того чистую поверхность бука, которую Артур отполировал с такой тщательностью, будто это была деталь космического корабля.

В голове, перекрывая гудение вентиляции, всё еще гремел голос Анны Петровны. «Мужчину до гастрита довела… С вдовцом путаешься…». Её слова, пропитанные старой пудрой и злобой, казались мне липкой грязью на подоле нового нарядного фартука.

Я опустила взгляд на деревянную шкатулку. Десять тысяч четыреста рублей. Моя первая настоящая выручка за один день. Эти бумажки должны были кричать о победе, но сейчас они молчали. Я чувствовала себя так, будто меня выставили на площади и выпороли на глазах у всех тех людей, что стояли в очереди за имбирным печеньем.

– Слишком сильно трете, Варвара. Так и лак сойдет.

Я вздрогнула. Салфетка выскользнула из пальцев.

Артур стоял у края прилавка, возникнув из полумрака коридора так бесшумно, что я не услышала шагов. На нем была всё та же рабочая куртка, но сегодня он казался еще масштабнее, еще надежнее на фоне пустых витрин закрытых бутиков. В руках он держал рулон упаковочной пленки и термос.

– ТЦ закрыт, Артур, – я попыталась улыбнуться, но губы онемели. – Как вас пустили?

– Охрана в депо у меня подрабатывает. Свои люди, – он прошел за прилавок, не дожидаясь приглашения. – Вика звонила. Сказала, у вас тут… стихийное бедствие в лице бывших родственников случилось.

Я вздохнула, чувствуя, как плотина внутри начинает подмываться.

– Она устроила здесь базар. При всех. Сказала, что я обокрала Стаса, что я позорю семью… И про вас говорила. Зло, грязно.

Артур взял салфетку, которую я уронила, и аккуратно положил её на край раковины.

– Варя, посмотрите на меня.

Я подняла голову. Его глаза, обычно цвета холодного свинца, сейчас казались теплыми, как нагретый на солнце металл.

– Собаки всегда лают, когда поезд набирает ход, – спокойно произнес он. – Им обидно, что они остаются на платформе в своей пыли, а кто-то уезжает в новую жизнь. Анна Петровна защищает не сына, она защищает свой комфорт. Ей не хочется самой варить Стасу овсянку и выслушивать его нытье. Не позволяйте им дышать вашим воздухом. Это дорогой ресурс, не тратьте его на них.

Он начал помогать мне: упаковывал остатки выпечки в пленку, убирал ингредиенты в холодильник. Его движения были скупыми и точными. Мы работали в паре, и в этой тишине ТЦ я вдруг почувствовала, как удушливый запах «Красной Москвы» выветривается, уступая место аромату ванили и морозного ветра, который Артур принес на куртке.

Когда всё было закончено, он отодвинул два высоких барных стула.

– Присядьте. Пять минут. Я чай принес, настоящий. С чабрецом.

Мы сели. Вокруг нас был спящий торговый центр, темные окна магазинов одежды и манекены, похожие на призраков. В этом полумраке наш «островок» казался единственным живым местом на земле.

– Знаете, Варя… – Артур смотрел на стакан с чаем, и в его низком голосе прорезалась нота, которой я раньше не слышала. – Я ведь долгое время думал, что я тоже манекен. Пластиковый. После Лены… я три года жил как механизм. Встал, смазал шестеренки кофе, отработал смену, лег в коробку. Я не чувствовал вкуса еды, не замечал, какая погода на улице. Думал – так проще. Если ничего не чувствуешь, то и болеть нечему.

Я слушала его, боясь пошевелиться.

– А потом я пришел к вам. Помните тот вечер? Потоп, лужи, вы на коленях…

– Я была ужасна, – я невольно коснулась своих волос.

– Нет, – он покачал косматой головой. – Вы были живой. В вас было столько ярости, столько желания спасти свой дом, что я… я словно искру поймал. Смотрел на вас и понимал: вот женщина, которая из пепла замок построит, если ей не мешать. И когда вы назвали кондитерскую «Ландыш и Корица»…

Он замолчал, подбирая слова.

– Лена любила ландыши. А вы… вы пахнете корицей. Для меня это название – как знак того, что можно выйти из этой серой коробки. Что мир не кончился. Вы вернули мне вкус жизни, Варя. Сами того не зная.

Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Не от холода, а от осознания того, какую силу я, оказывается, имею. Стас годами внушал мне, что я – фон. Артур же видел во мне свет.

– Артур, я ведь простая женщина, – прошептала я. – Продавщица с багажом из двадцати лет ошибок.

– Вы мастер, – он накрыл мою ладонь своей – огромной, горячей, пахнущей деревом и честностью. – И вы красавица. Просто вам двадцать лет в зеркало врали.

Расстояние между нами сократилось. Я чувствовала его дыхание, видела каждую морщинку в уголках его глаз. В этом пустом, холодном ТЦ мне вдруг стало так жарко, будто я стояла перед открытой печью.

Он коснулся моего лица, очень осторожно, словно боялся, что я исчезну. Его пальцы, огрубевшие от работы с металлом, были удивительно нежными.

– Можно? – тихо спросил он.

Я не ответила словами. Я просто закрыла глаза и чуть подалась вперед.

Поцелуй был горько-сладким, как очень дорогой шоколад. В нем не было подростковой спешки или пошлости. Это был поцелуй двух взрослых людей, которые доползли друг до друга через минные поля предательств и потерь. Я чувствовала его силу, его готовность закрыть меня от любого ветра, и в то же время – его уязвимость.

Впервые за двадцать лет я целовалась не потому, что это был мой «долг» перед мужем в субботу вечером. Я целовалась, потому что хотела чувствовать этого мужчину каждой клеткой. Мои руки сами нашли его плечи – твердые, как гранит. Медное каре рассыпалось по его пальцам. В этот момент я окончательно поняла: Стас никогда меня так не касался. Он брал, Артур – дарил.

Когда мы отстранились друг от друга, я дышала так, будто пробежала марафон.

– Варя, – Артур прислонился своим лбом к моему. – Я не умею красиво говорить. Но я не дам тебя в обиду. Ни матери его, ни ему самому. Помни об этом.

Он проводил меня до такси, которое вызвал сам, проследив, чтобы я села в машину. Я ехала домой, прижимая ладонь к губам. Они горели. Сердце пело какую-то забытую, дерзкую мелодию. «Десять тысяч выручки… Артур… Ландыши…», – крутилось в голове. Я чувствовала себя непобедимой.

У подъезда я вышла из машины, легко взбежала по ступеням. Стаса не было – ни машины, ни его тени. Видимо, ушел зализывать раны к Леоноре после моего отпора в магазине.

Я остановилась у почтовых ящиков. Привычка – вторая натура. Я открыла наш ящик ключом, ожидая увидеть там квитанции за свет или рекламную макулатуру.

Среди листовок лежал плотный белый конверт формата А4. Без марок, доставлен курьером. В углу синел штамп: «Районный суд г. Сосновка».

Внутри у меня всё похолодело. Радость от поцелуя мгновенно испарилась, оставив во рту вкус пепла.

Я зашла в квартиру, не включая свет в прихожей. Прошла на кухню, где под синим светом цифрового табло печи вскрыла конверт. Пальцы слушались плохо.

Это была копия искового заявления.

«Истец: Зимин Станислав Игоревич. Ответчик: Зимина Варвара Дмитриевна».

Я пробежала глазами юридический жаргон, пока не наткнулась на суть.

«…помимо раздела совместно нажитого имущества (автомобиль, денежные средства), Истец требует раздела недвижимого имущества – дачного строения в пос. Сосновка, ул. Лесная, 12. Несмотря на то, что объект был получен Ответчиком в порядке наследования, в период брака за счет личных средств Истца и общих семейных накоплений была произведена капитальная реконструкция строения, увеличившая его стоимость более чем в три раза. Установлены пластиковые окна, заменена кровля, произведен монтаж системы отопления…»

Я выронила листы на стол.

– Лжец… – прошептала я в пустоту. – Какая кровля? Какие окна? Ты там даже забор не поправил за десять лет!

Стас врал. Врал нагло, расчетливо, юридически выверенно. Он приложил к иску какие-то чеки на стройматериалы – видимо, те самые, которые он проводил через свою базу «для нужд Павла Аркадьевича» или просто подделывал.

Он решил не просто уйти. Он решил отобрать у меня Сосновку. Моё единственное убежище. Моё место силы, где я только что начала строить свое будущее с Артуром. Он знал, что земля там подорожала. Он знал, что этот дом – моя душа. И он решил вырвать её с корнем.

Я посмотрела на новый кран в раковине. Он блеснул в темноте холодным, безжалостным лезвием.

Стас думал, что я сломаюсь, увидев гербовую печать. Он думал, что я приползу просить мира, лишь бы он оставил мне бабушкин дом.

Я взяла телефон, чтобы позвонить Артуру, но остановилась. Нет. Не сейчас. Сначала я должна пережить эту ярость сама.

Я подошла к зеркалу в прихожей. В слабом свете из кухни моё медное каре казалось огненным. Помада «Пыльная роза» была стерта поцелуем Артура, но глаза… глаза светились небывалой, злой решимостью.

– Хочешь войны, Стасик? – спросила я своё отражение. – Ты её получишь. Но помни: я теперь не одна. И я больше не боюсь ни твоих связей, ни твоих судов. Потому что ты воюешь за деньги, а я – за свою жизнь. И в этой битве у тебя нет ни единого шанса.

Я аккуратно сложила иск обратно в конверт. Завтра будет воскресенье. Завтра я испеку самый большой торт в своей жизни. И завтра я найду самого лучшего адвоката в этом городе.

Глава 19

Глава 19

Белый конверт с гербом районного суда лежал на кухонном столе, словно ядовитая гадина, пригревшаяся под лампой. Я смотрела на него, и мне казалось, что от бумаги исходит могильный холод. «Капитальная реконструкция… увеличение стоимости в три раза… личные средства Истца». Стас врал так же легко, как дышал. Он хотел забрать у меня не просто сотки земли – он хотел вырвать мои корни, лишить меня того единственного места, где я чувствовала себя защищенной.

Я накрыла иск чистым кухонным полотенцем. С глаз долой – из сердца вон. Хотя бы на одну ночь. Потому что в девять вечера воскресенья мой телефон взорвался звонком от Глеба Борисовича.

– Варвара, выручайте, – голос владельца «Старого Города» был непривычно резким. – У моего шеф-кондитера аппендицит, его увезли час назад. Завтра в полдень – юбилей мэра. Пятьдесят человек, высший свет. Торт должен был быть визитной карточкой банкета. Трое ярусов, золото, статус. Если я подам покупную ерунду, мне этого не простят. Вы сможете?

Я замерла, сжимая трубку так, что побелели костяшки. Трое ярусов. Мэрия. Это был не просто заказ – это был мой эшафот или мой трон.

– Смогу, – ответила я, и мой голос прозвучал удивительно твердо. – Присылайте курьера с предоплатой на продукты. Мне нужны лучшие сливки и бельгийский шоколад.

Через сорок минут, когда курьер оставил на столе пухлый конверт, я поняла: обратного пути нет. Я высыпала деньги – это была сумма, которую в «Эконом-Корзине» я зарабатывала за два месяца.

В десять вечера моя кухня превратилась в операционную. Ноябрьский ветер бился в окно, пытаясь прорваться сквозь стекло, но новая печь уже вовсю обдавала меня жаром. Я разложила ингредиенты: тридцать яиц комнатной температуры, гора просеянной муки, бруски горького шоколада, золотая поталь.

Бабушкина тетрадь лежала на почетном месте. Я открыла раздел «Свадебные и торжественные».

– Ну что, Зинаида Павловна, помогай, – шепнула я, разбивая первое яйцо.

Начало работы – это всегда тишина. Нужно поймать ритм. Шоколадный бисквит для нижнего яруса должен был быть плотным, чтобы выдержать вес всей конструкции. Я взбивала масло с сахаром до состояния шелка, чувствуя, как напрягаются мышцы плеч. Стас всегда говорил, что у меня «тяжелая рука». Теперь эта тяжесть превращалась в точность.

К полуночи кухня напоминала цех. Пахло какао, коньяком и ванилью. Я выпекала коржи один за другим, следя за таймером так, будто от этого зависела жизнь. Мои ноги, привыкшие к двенадцатичасовым сменам у прилавка, начали гудеть. В пояснице ворочался знакомый тупой нож боли.

В двенадцать тридцать в дверь негромко постучали. Я вздрогнула, едва не уронив миску с кремом. На пороге стоял Артур. Он был в своей рабочей одежде, волосы растрепаны ветром, в руках – пакет с эмблемой круглосуточной кофейни.

– Вика сказала, у тебя тут марафон, – он прошел на кухню, оглядывая мой фронт работ. – Не помешаю?

– Артур, тут такой завал… – я махнула рукой на гору грязных деж и венчиков в раковине.

– Вижу. Поэтому и пришел.

Он не стал спрашивать разрешения. Просто снял куртку, засучил рукава рубашки, обнажая мощные, покрытые мелкими шрамами предплечья, и подошел к раковине.

Я смотрела на него и не верила своим глазам. Огромный мужчина, мастер из депо, чьи руки привыкли к чугуну и стали, начал методично и аккуратно отмывать мои кондитерские принадлежности.

– Артур, вы не обязаны…

– Варя, – он обернулся, вытирая руки полотенцем. – Я три года мыл посуду в одиночестве. Мне не привыкать. А тебе нужно силы беречь. Твой торт сам себя не соберет.

За двадцать лет брака Стас ни разу не помыл за собой даже чашку. Он считал это «бабьим делом», унижающим его мужское достоинство. А сейчас Артур, молча и сосредоточенно, создавал для меня тыл. Он выносил мусор, протирал столешницы, подавал мне нужные формы. Его присутствие действовало как обезболивающее. Тишина в квартире перестала быть давящей – она стала созидательной.

В три часа ночи мы устроили перерыв. Сели прямо на полу, привалившись спинами к холодному боку холодильника. Артур протянул мне стакан с крепким кофе.

– Боюсь, Артур, – честно призналась я, глядя на свои руки, перепачканные мукой. – Стас подал в суд на Сосновку. Хочет отобрать дом. Говорит, он его строил.

Артур накрыл мою ладонь своей. Его кожа была горячей и шершавой.

– Документы – это просто бумага, Варвара. Он воюет за цифры, а ты – за память. Память не продается и не отсуживается. Завтра я отвезу тебя к одному человеку, он лучший юрист по имущественным спорам. А сейчас – забудь про него. Смотри на свои торты. Они настоящие. А он – нет.

В этот момент я поняла: опора – это не когда тебя несут на руках. Опора – это когда тебе дают стоять самой, просто прикрывая спину.

В четыре утра началась сборка. Это была высшая математика. Я пропитывала коржи, прослаивала их вишневым конфитюром и кремом на основе маскарпоне. Каждый ярус я укреплял специальными кондитерскими осями – Артур завороженно наблюдал, как я выравниваю поверхность шпателем.

– Это как чертеж, – заметил он. – Допуск в миллиметр – и всё рухнет.

– В этом и смысл, – ответила я, нанося финальный слой крема.

К семи утра торт стоял на столе. Огромный, белоснежный монолит. Он казался невесомым, несмотря на свои двенадцать килограммов. Наступил самый важный этап – декор.

Я достала карамель, которую варила заранее. Медленно, капля за каплей, я создавала из неё тонкие, прозрачные колокольчики. Каскад ландышей должен был спускаться с верхнего яруса к самому подножию, переплетаясь с тонкими нитями сусального золота.

Когда последний цветок занял свое место, я выдохнула и опустилась на табуретку. Солнце начало пробиваться сквозь ноябрьскую хмарь, и его первые лучи упали на торт. Золото вспыхнуло, карамель заиграла искрами. Это был шедевр. Бабушка Зина бы гордилась.

Артур подошел сзади и осторожно положил руки мне на плечи. Его пальцы слегка сжали мои мышцы, разгоняя застой.

– Ты сделала это, Варя. Невероятно.

В девять утра мы погрузили короб с тортом в его грузовичок. Артур вел машину так плавно, будто вез хрустальную вазу, объезжая каждую ямку. Мы приехали в ТЦ «Спутник» за два часа до доставки.

Мой островок «Ландыш и Корица» встретил нас утренним холодом еще не проснувшегося торгового центра. Мы водрузили торт на центральную витрину. Вокруг начали собираться охранники и ранние сотрудники бутиков – люди замирали, глядя на это чудо.

Я ушла в свою крошечную подсобку под лестницей. Мне нужно было переодеться, смыть с лица серость бессонной ночи и снова надеть свою броню – коралловый фартук и «Пыльную розу».

Я стояла перед маленьким зеркалом, поправляя медное каре, когда услышала цокот каблуков. Слишком уверенный, слишком знакомый.

– Ой, какая прелесть! Неужели это наше «бакалейное недоразумение» сотворило?

Я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар. Этот голос я узнала бы из тысячи. Леонора.

Я вышла из подсобки. Леонора Сюсина стояла за моим прилавком. На ней было белое пальто, а в руках она сжимала большой пластиковый стакан с ярко-красным свекольным смузи. Она смотрела на торт, и в её глазах не было восхищения. В них была чистая, концентрированная ненависть хищницы, которая увидела, что её добыча не просто жива, а процветает.

– Стас говорил, ты печешь какой-то хлам, – Леонора лениво поправила волосы рукой, на которой сверкал мой – нет, уже её – сапфировый браслет. – Но Глеб Борисович так распинался о твоих талантах на вчерашнем ужине… Пришлось заехать посмотреть.

Она подошла к торту вплотную. Расстояние между краем её стакана и белоснежным кремом составляло не больше десяти сантиметров.

– Красиво, – пропела она, и её губы растянулись в хищной улыбке. – Жаль только, что белое так легко испачкать. Один неловкий жест – и твоя карьера кондитера закончится, не начавшись. Мэр очень не любит неаккуратность.

Она медленно, демонстративно начала наклонять стакан со смузи прямо над верхним ярусом торта. Красная, густая жидкость подступила к самому краю пластика.

– Что ты делаешь? – мой голос был тихим, но в нем звенела сталь.

– Ой, Варечка, у меня так дрожат руки в последнее время… – Леонора сузила глаза. – Наверное, это стресс от того, что твой муж никак не может выселить тебя из нашей будущей квартиры. Помоги мне, подпиши бумаги, и тогда, возможно, я не пролью этот сок.

Я посмотрела на торт, в который вложила всю свою душу и ярость этой ночи. Посмотрела на Леонору. И в этот момент я поняла: она боится. Боится этого торта, этого золота, этой моей новой силы. Потому что этот торт был доказательством того, что я больше не пыль.

Леонора дернула рукой, имитируя случайное падение капли.

– Оп! – выдохнула она, и алая струя смузи устремилась вниз, к безупречно белой поверхности моего шедевра.

Глава 20

Глава 20

Алая струя густого свекольного смузи медленно, словно в замедленной съемке, начала переваливаться через край пластикового стакана. Леонора улыбалась – тонко, торжествующе, предкушая, как ярко-красные кляксы изуродуют белоснежное совершенство моего трехъярусного торта. Один миг, и плод моей бессонной ночи, моей ярости и надежды превратился бы в грязное месиво.

Мои руки, привыкшие за последние дни к килограммам тугого, сопротивляющегося теста и тяжелым противням, сработали быстрее, чем её капризная совесть. Я не закричала. Я не отшатнулась. Я просто шагнула вперед и перехватила её запястье.

Пальцы сомкнулись на тонкой кости Леоноры как стальные тиски. Стакан замер в сантиметре от верхнего яруса. Пара капель сорвалась вниз, но упала не на крем, а на мою ладонь, обжигая кожу холодом и липкостью.

– Пусти! Ты что, с ума сошла, бакалейщица?! – Леонора дернулась, но я только крепче сжала пальцы. Её лицо, до этого сиявшее превосходством, исказилось от неожиданной боли и страха.

– Посмотри вверх, Леонора, – мой голос был тихим, почти шепотом, но в нем лязгнуло железо, которое я когда-то слышала в голосе Артура. – Видишь тот черный купол? Там камера. Она пишет в высоком разрешении. А вон там, у входа, стоит охрана ТЦ. Через три минуты здесь будет Глеб Борисович и официальный представитель мэрии.

Я чуть сильнее довернула её руку, заставляя стакан выровняться.

– Если хоть одна капля упадет на этот торт, я не буду с тобой судиться. Я просто подожду десять минут, пока приедет телевидение для репортажа, и покажу им запись, как племянница Павла Аркадьевича Сюсина срывает муниципальный заказ из мелкой женской мести. Как думаешь, через сколько секунд после этого твой дядя вышвырнет и тебя, и твоего «льва» на улицу, чтобы спасти остатки своей репутации?

Леонора замерла. Её зрачки расширились, отражая золотистые искры карамельных ландышей на моем торте. Она была хищницей, но мелкой. Она привыкла бить тех, кто не может дать сдачи. Мой отпор стал для неё коротким замыканием.

– Ты мне руку сломаешь, – прошипела она, но напор смузи иссяк.

– Я ломаю твой сценарий, – я разжала пальцы. – Забирай свою жижу и уходи. Ты здесь посторонняя. И охране я сейчас скажу именно это: посторонняя мешает выполнению важного заказа.

Леонора отступила на два шага, потирая покрасневшее запястье. Её лоск мгновенно облупился, обнажив обычную злую девчонку. Она хотела что-то крикнуть, но в этот момент со стороны центрального входа раздались уверенные шаги. Глеб Борисович шел в сопровождении подтянутого мужчины в строгом сером пальто.

– О, Варвара! Добрый день! – голос владельца «Старого Города» разнесся под лестницей, как праздничный гонг. – Позвольте представить: Андрей Петрович, помощник главы города по протоколу. Андрей Петрович, а вот и наш шедевр.

Леонора мгновенно нацепила на лицо маску вежливой скуки, но оставаться под прицелом взглядов таких людей не рискнула. Она развернулась и, цокая шпильками, почти бегом скрылась в галерее бутиков.

Я вытерла руку о салфетку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, но внешне оставалась неподвижной.

– Боже мой… – Андрей Петрович подошел к витрине и замер. – Глеб, ты не преувеличивал. Это… это ювелирная работа. Карамельные ландыши? Как живые. И золото… Это выглядит по-настоящему величественно.

– Это и есть ювелирная работа, – Глеб Борисович посмотрел на меня с нескрываемым уважением. Он заметил красные пятна на моей руке и пустой взгляд Леоноры в толпе, но как истинный дипломат не задал ни одного лишнего вопроса. – Варвара Дмитриевна совершила чудо за одну ночь.

Следующий час прошел как в тумане. Приехал специальный фургон-рефрижератор. Торт бережно упаковали. Я подписала акты приемки. Глеб Борисович выложил на прилавок конверт с остатком суммы – там было столько, что у меня на секунду потемнело в глазах. Это была не просто оплата. Это был мой выкуп из рабства.

– Варвара, – Глеб Борисович задержался, когда курьеры уже ушли. – Мой телефон у вас есть. С сегодняшнего дня вы – официальный поставщик десертов для наших вип-залов. И не только наших. Фото этого торта уже в чате рестораторов города. Готовьтесь, у вас будет очень мало времени на сон.

Когда они ушли, в ТЦ стало непривычно тихо, хотя вокруг вовсю кипела жизнь. Я стояла на своих трех квадратных метрах, за пустым прилавком, который всё еще пах свежим буком и лаком, и вдруг поняла, что у меня трясутся колени.

Я опустилась на стул. Достала из кармана конверт. Пересчитала. Шестьдесят тысяч. Вместе с первой выплатой и вчерашним заработком у меня на руках было почти восемьдесят тысяч рублей. За несколько дней я заработала то, на что в «Эконом-Корзине» ушло бы полгода жизни.

Телефон завибрировал. Вика.

– Варя! Ты жива? Мне Ленка из «Корзины» написала, что Сюсина туда заезжала, вся в пене, требовала твой адрес у Петровны!

– Она была здесь, Вик. Пыталась залить торт свеклой.

– Что?! Да я её…

– Успокойся, – я невольно улыбнулась. – Она ушла. Торт уехал к мэру. Глеб Борисович в восторге.

– Моя ты девочка! – Вика закричала в трубку так, что я отстранила телефон от уха. – Слушай сюда. Шампанское отменяется, переходим к тяжелой артиллерии. Я нашла нам адвоката. Его зовут Семен Михайлович, он из тех, кто завтракает акулами. У него завтра суд в Сосновке по другому делу, но он готов принять нас сегодня в семь вечера. Я уже всё подготовила.

– Что «всё», Вик?

– Компромат, дорогая. Помнишь мою клиентку из бухгалтерии мебельной базы? Так вот, она очень не любит Сюсиных. И она нашла интересные накладные на те самые стройматериалы, которыми Стас якобы «реконструировал» твою дачу. Жду тебя у памятника Ленину в шесть сорок. Не опаздывай!

В семь вечера мы входили в здание старой постройки с тяжелыми дубовыми дверями. В кабинете Семена Михайловича пахло хорошим табаком, старой бумагой и уверенностью. Сам адвокат – сухощавый мужчина с глазами-сверлами – даже не предложил нам присесть, пока не дочитал иск Стаса.

– «Капитальная реконструкция», значит? – он хмыкнул, откладывая бумаги. – Ваш муж, Варвара Дмитриевна, либо очень глуп, либо слишком самоуверен. Он приложил к иску чеки на окна и кровлю, датированные прошлым августом. А вот выписка, которую принесла ваша подруга, – он постучал пальцем по папке Вики. – В это же время на мебельной базе была списана партия «некондиционного пластика и кровельного железа» именно на те суммы, что указаны в чеках. И отгружена она была на адрес… пентхауса Леоноры Сюсиной.

Я замерла.

– То есть… он просто подделал документы?

– Он использовал отчетность базы, чтобы создать видимость вложений в вашу дачу, а материалы ушли на отделку гнездышка его любовницы, – Семен Михайлович тонко улыбнулся. – Это не просто гражданский спор. Это мошенничество и служебный подлог. Если мы дадим этому ход, ваш Станислав Игоревич сменит кожаное кресло зама на казенную табуретку.

– Я не хочу сажать его, – тихо сказала я. – Я хочу, чтобы он оставил меня и Сосновку в покое.

– Тогда мы подаем встречный иск, – адвокат пододвинул ко мне лист бумаги. – Требуем возврата присвоенных личных денежных средств в размере ста двадцати тысяч рублей. Требуем компенсации рыночной стоимости ювелирных изделий, незаконно изъятых из квартиры. И, конечно, раздел автомобиля. Машина куплена в браке, и нам плевать, на кого она оформлена. Мы потребуем её ареста в качестве обеспечительной меры.

Я взяла ручку. Бумага была плотной, официальной. Каждый пункт иска отдавался во мне звонким эхом.

– Подписывайте, Варвара Дмитриевна. Мы устроим ему такую «ревизию», что он забудет имя своей Музы.

Я расписалась. Раз, другой, третий. Ощущение было такое, будто я заколачиваю гвозди в крышку гроба, где лежало мое прошлое.

Когда мы уже собирались уходить, я остановилась у края стола. Мой взгляд упал на правую руку. На безымянном пальце всё еще оставалась та самая светлая полоска кожи. След от двадцати лет терпения.

Я медленно, преодолевая легкое сопротивление сустава, потянула за обручальное кольцо. Оно соскользнуло легко, словно само хотело уйти. Тонкий золотой ободок, когда-то казавшийся мне символом вечности, теперь выглядел как обычная металлическая шайба.

Я положила кольцо на стол Семена Михайловича, прямо поверх искового заявления.

– Что это? – адвокат удивленно поднял бровь.

– Это гонорар за вашу первую консультацию, – спокойно ответила я. – Сдайте его в ломбард. Хватит как раз на бутылку хорошего коньяка. Отпразднуйте начало моего развода. Это золото больше не имеет для меня веса. У него неприятный привкус.

Семен Михайлович посмотрел на кольцо, потом на меня. В его жестких глазах впервые мелькнуло нечто, похожее на симпатию.

– С удовольствием, Варвара Дмитриевна. Обещаю, Стас получит копию иска завтра утром. И поверьте, в Сосновку он приедет только в качестве свидетеля… своего собственного фиаско.

Мы вышли на улицу. Ноябрьский вечер больше не казался мне холодным. Ветер пах снегом и свободой.

– Ну ты даешь, мать! – Вика обняла меня за плечи. – Кольцо на стол! Это было эпично! Теперь ты официально завидная невеста с кондитерским бизнесом и зубастым адвокатом.

Я посмотрела на свои руки. Они были свободны. Без золота, без ран, пахнущие миндалем и успехом.

Где-то там, в ЖК «Панорама», Стас наверняка уже примерял на себя новую жизнь, не подозревая, что почтальон уже несет ему билет в один конец – из рая в реальность.

– Знаешь, Вик, – я поправила сумку на плече. – Я ведь только сейчас поняла. Сладкое – это не то, что я пеку. Сладкое – это то, как я себя сейчас чувствую. И этот вкус я не отдам больше никому.

Я шагнула в свет уличных фонарей, чувствуя, как медно-рыжие пряди каре танцуют на ветру.