Текст книги "Развод: Проживу без тебя! (СИ)"
Автор книги: Зина Зиночкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
Глава 24
Глава 24
Понедельник начался в восемь утра с гулкого звука печати, ударившей по бумаге в кабинете районного ЗАГСа. Этот звук отозвался у меня в самом позвоночнике – сухо, окончательно, как выстрел в воздух, после которого бежать уже некуда, да и не нужно.
Рядом со мной, заполняя собой тесное пространство коридора, стоял Артур. От его куртки пахло морозом и той самой надежностью, которую не купишь ни за какие бонусы Павла Аркадьевича. Он не лез с советами, не пытался держать меня за руку перед дверью кабинета, но я кожей чувствовала: стоит мне пошатнуться, и эта гранитная скала просто не даст мне упасть.
– Всё, – я вышла в фойе, сжимая в пальцах копию заявления на ускоренное расторжение. – Через месяц я официально перестану быть Зиминой.
– Ты перестала ею быть в ту ночь, когда закрутила кран, – Артур приоткрыл тяжелую входную дверь, пропуская меня вперед в ноябрьский туман. – А бумаги – это просто металлолом, который нужно сдать в переработку. Поехали, тебе сегодня нельзя опаздывать.
Он вез меня к «Спутнику», и я смотрела на свои руки. На безымянном пальце всё еще виднелась та самая бледная полоска, но теперь она не казалась шрамом. Скорее – местом, где кожа наконец-то начала дышать. В сумке лежала папка с документами от Семена Михайловича. Стас еще не знал, что его попытка вломиться в Сосновку зафиксирована на три камеры, а его «чеки на окна» уже изучаются как доказательство подлога.
Но стоило мне переступить порог торгового центра, как воздух, до этого казавшийся прозрачным и легким, вдруг стал вязким и сладким до тошноты.
Я подошла к своему «островку» и замерла.
Прямо напротив моего «Ландыша и Корицы», через узкий проход, за ночь вырос еще один кондитерский прилавок. Он был вызывающе аляпистым: розовый пластик, золотые вензеля и кричащая вывеска: «СЛАДКИЙ РАЙ: ТРАДИЦИИ И КАЧЕСТВО».
Но ударило меня не оформление. Ударил запах. Тяжелый, химический дух синтетического ванилина и дешевого маргарина – тот самый запах, который годами преследовал меня в подсобках «Эконом-Корзины».
А за прилавком, в накрахмаленном белом чепчике, сидела Светлана Петровна. Моя бывшая заведующая. Та самая, что подписала мою «недостачу» в обмен на благосклонность Сюсиных.
– Доброе утро, Варечка, – пропела она, увидев меня. Её глаза, маленькие и хитрые, масляно блеснули. – Соседствуешь? А я вот решила… зачем на дядю работать, когда можно самой? Решила людям настоящую еду дать, народную. По доступным ценам, а не по твоим… «ресторанным».
Я медленно зашла за свой прилавок. Мой отполированный Артуром бук казался сейчас слишком хрупким против этой розовой пластиковой крепости. На витрине Петровны стояли торты. Уродливые, узнаваемые копии моих десертов. «Вишня в снегу» вместо моей «Зимней вишни», капкейки, украшенные жирными розами из растительных сливок.
– Это мои рецепты, Светлана Петровна, – тихо сказала я, открывая свой холодильник. – Те самые, что я отрабатывала в подсобке, когда вы просили «сделать что-то эдакое для своих».
– Рецепты? – Петровна громко рассмеялась, привлекая внимание первых посетителей. – Мука, сахар и яйца – это общая собственность, Варя. А то, что ты там себе напридумывала… Посмотри на ценники. У меня торт – пятьсот рублей. У тебя – полторы тысячи. Как думаешь, к кому пойдет простая женщина из нашего района? К тебе, «звезде» с медными волосами, или ко мне, честной хозяйке?
Она была права в одном: цена била наповал. Люди в «Спутнике» не были богачами. Они считали каждую сотню. Я видела, как покупатели останавливались у моего островка, вдыхали аромат настоящей корицы, смотрели на мои карамельные ландыши… а потом переводили взгляд на ценники Петровны и уходили к розовому прилавку.
К полудню у «Сладкого Рая» выстроилась очередь. Петровна торжествовала. Она упаковывала свои маргариновые поделки в дешевый картон, не забывая громко комментировать:
– Берите, берите! У нас всё свежее, без лишних понтов! Мы за честную торговлю, а не за золото на бисквитах!
Внутри меня поднималась холодная, колючая обида. Мне хотелось крикнуть, что её крем – это яд, что её бисквиты пахнут содой, а не радостью. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
«Качество – это тишина», – всплыл в голове голос бабушки Зины. – «Подделка всегда орет, Варенька. Потому что ей страшно, что её раскусят».
Я глубоко вдохнула. Достала из-под прилавка большой нож и доску. Взяла один из своих тортов «Зимняя вишня» – тот, в который я вчера вложила три часа труда и лучший бельгийский шоколад.
Я начала резать его на крошечные, ювелирные кусочки.
– Уважаемые покупатели! – мой голос прозвучал чисто и уверенно, перекрывая базарный гул Петровны. – В честь понедельника у нас открытая дегустация. Не верьте цене. Верьте своему вкусу. Просто попробуйте. Один кусочек – бесплатно.
Люди в очереди у Петровны начали оглядываться. Одна женщина, с сомнением державшая в руках коробку от «Сладкого Рая», подошла первой. Она взяла шпажку с моим бисквитом. Положила в рот.
Я видела, как изменилось её лицо. Сначала – недоверие, потом – удивление, и наконец – то самое замирание, которое бывает только тогда, когда человек пробует что-то по-настоящему прекрасное.
– Боже мой… – выдохнула она. – Он же… он же тает. А вишня… она как настоящая, терпкая.
– Потому что это и есть настоящая вишня в коньяке, – улыбнулась я. – А крем сделан из сливок, которые еще вчера были в фермерском хозяйстве, а не из порошка в банке.
К моему островку потянулись руки. Петровна за прилавком позеленела.
– Да она туда наркотики подмешивает! – заверещала она. – Это химия! Не может нормальный торт так пахнуть!
Но её уже никто не слушал. Контраст был слишком чудовищным. После глотка моего «Ландыша» маргариновый рай Петровны казался людям куском мыла.
В этот момент, словно по заказу, в холл влетела Вика Матроскина. Она была в своей «боевой» тельняшке и с телефоном на штативе.
– Всем привет! Город Сосновка, вы это видите?! – закричала она, начиная прямой эфир. – Я – Виктория Матроскина, и я нахожусь на передовой великой кондитерской войны! Посмотрите налево: здесь у нас Варвара, мастер, чей торт ел сам мэр на юбилее. Натуральные продукты, авторский стиль, душа в каждом грамме. А теперь посмотрите направо: филиал «Эконом-Корзины» под лестницей. Маргарин, пальмовое масло и рецепты, украденные у нашей Вари! Люди, вы что, серьезно хотите кормить своих детей этим розовым пластиком?!
Вика была гением хайпа. Она начала совать телефон под нос покупателям, спрашивая их мнение. Она снимала составы на коробках Петровны, где мелким шрифтом были прописаны все «Е-шки» мира.
– Варя, дай в кадр срез торта! – командовала Вика. – Смотрите, люди! Здесь – шоколад, здесь – ягода. А теперь посмотрите на это… Света, а почему у тебя крем не тает под софитами? Он что, из цемента?!
Очередь Петровны растаяла за пять минут. Люди начали возвращать ей коробки, требуя деньги назад. Петровна металась за прилавком, как крыса в лабиринте, выкрикивая проклятия.
Вечером, когда поток покупателей схлынул, а моя шкатулка снова наполнилась бумажками (я продала всё под чистую, несмотря на цену), у «Сладкого Рая» не осталось ни одного клиента. Светлана Петровна сидела на стуле, сбив чепчик набок, и яростно тыкала пальцами в экран телефона.
– Не получится, Варя… – прошипела она, глядя на меня через проход. – Ты думаешь, ты победила? Да у меня за спиной такие люди, что ты завтра в этом ТЦ даже полы мыть не сможешь. Мне убытки покроют, а тебя выжрут!
Я ничего не ответила. Я просто начала протирать свой бук.
Через десять минут к служебному входу ТЦ, который был виден сквозь стеклянную перегородку, подкатил белый «Range Rover». Я узнала его по хищному оскалу радиаторной решетки.
Леонора не зашла внутрь. Она опустила тонированное стекло. Светлана Петровна, подобострастно согнувшись, выбежала к машине. Я видела, как Леонора протянула ей пухлый белый конверт. Она даже не смотрела на Петровну – её взгляд был направлен мимо, вглубь зала, прямо на меня.
Леонора улыбнулась – медленно, обещающе. Подняла руку, на которой сверкнул мой сапфировый браслет, и сделала жест, будто перерезает себе горло. Окно закрылось, и машина сорвалась с места.
Я стояла за прилавком, сжимая в руке влажную тряпку.
Она спонсировала этот цирк. Она купила Петровну, купила розовый пластик и тонны маргарина только для того, чтобы стоять у меня на пути. Ей было плевать на прибыль – ей нужен был мой крах. Ей нужно было, чтобы я каждый день видела лицо своего предательства через три метра прохода.
В этот момент за спиной раздались тяжелые шаги. Артур. Он пришел закрывать смену. Он увидел конверт в руках Петровны, увидел уезжающий внедорожник.
– Значит, Сюсина играет в «бизнес»? – спросил он, кладя руку на мой прилавок.
– Она хочет выжать меня, Артур. Она будет платить Петровне за то, чтобы та демпинговала и поливала меня грязью. У них миллионы, а у меня – только печь в «хрущевке».
Артур посмотрел на розовый островок Петровны, потом на меня. В его глазах отразились золотистые искры моих ландышей.
– У неё миллионы дяди, Варя. А у тебя – талант и правда. Знаешь, в чем разница? – он наклонился к самому моему уху. – Миллионы могут закончиться. Дядя может передумать. А талант отобрать нельзя. Ты привыкла работать бесплатно и выживать на пятьсот рублей. А она – нет. Мы посмотрим, у кого первого кончится дыхание в этой гонке.
Он взял мою руку. Его ладонь была горячей и сухой.
– Завтра я привезу тебе витрину с замком. Чтобы эта крыса ничего не подсыпала в крем. И еще… – он замолчал на секунду. – Не бойся их конвертов. В моем депо говорят: самый крепкий узел – тот, который затянули на морозе. Твой узел сейчас самый крепкий.
Я посмотрела на Светлану Петровну, которая жадно пересчитывала деньги из конверта Леоноры. Мне вдруг стало её жаль. Она продала свою совесть за маргариновый рай, не понимая, что в этой игре она – такая же пыль под ногами Леоноры, какой была я для Стаса.
– Пойдем домой, Артур, – сказала я, снимая фартук. – Мне нужно испечь что-то очень сложное на завтра. Чтобы даже конверты Сюсиной не смогли перебить вкус настоящей жизни.
Я выключила свет на своем островке. В темноте ТЦ мой «Ландыш и Корица» всё еще пах надеждой, а «Сладкий Рай» Петровны – дешевой химией и близким концом.
Глава 25
Глава 25
Вторник в торговом центре «Спутник» обычно замирал в полуденной дреме, но мой островок жил по своим законам. Пока напротив, в «Сладком Раю», Светлана Петровна уныло ковыряла пальцем маргариновую розу на своем нераспроданном «шедевре», я упаковывала тринадцатый за утро заказ.
Запахи в нашем проходе воевали не на шутку. От Петровны несло тяжелым, липким духом дешевого кондитерского жира, который оседал на небе серым налетом. От меня – тонким, дразнящим ароматом натуральной цейлонской корицы и свежего сливочного крема. Люди шли на этот запах, как моряки на свет маяка.
– Варвара Дмитриевна, – администратор ТЦ, Галина, подошла к прилавку, поглядывая на пустующую точку Петровны с явным неодобрением. – У вас тут звонок был на городской номер администрации. Просили ваш контакт. Сказали, частный заказ для жильцов «Панорамы». Хотят кейтеринг на небольшое мероприятие сегодня к трем. Возьметесь?
Я замерла, придерживая атласную ленту на коробке. «Панорама». Тот самый комплекс, где Стас теперь обживал пентхаус своей Музы. Ирония судьбы была колючей, как ноябрьский иней.
– Возьмусь, Галина, – я улыбнулась, и эта улыбка была спокойной. – Мастеру всё равно, где накрывать стол. Главное, чтобы посуда была чистой.
Через два часа я уже грузила коробки в такси. Артур был занят в депо, и я решила, что пора учиться справляться самой. Я больше не боялась этого города. Каждая проданная «Зимняя вишня» добавляла мне веса в этом мире – веса настоящего, а не того, что Стас пытался имитировать своими поддельными отчетами.
ЖК «Панорама» встретил меня блеском панорамного остекления и вышколенными охранниками в черных костюмах. Здесь всё было пропитано запахом больших денег – тех самых, что пахнут не трудом, а связями и холодным расчетом.
Я зашла в холл. Потолки высотой в три этажа, мрамор под ногами, тихая музыка. Консьерж, увидев логотип «Ландыш и Корица» на моих коробках, вежливо кивнул:
– Для апартаментов 402? Оставьте здесь, заказчик просил передать через сервисную службу.
Я кивнула, оформляя документы. Работа была сделана. Я развернулась к выходу, поправляя на плече сумку, в которой лежала бабушкина тетрадь. И в этот момент стеклянные двери парадного входа буквально вылетели наружу.
Шум разбил стерильную тишину холла. Я инстинктивно шагнула за массивную мраморную колонну.
На крыльцо, прямо под ноги изумленным прохожим, вылетела большая картонная коробка. Она ударилась об асфальт, лопнула, и из неё посыпались вещи. Знакомые вещи. Темно-синяя сорочка, которую я утюжила через марлю. Набор шелковых галстуков – мой подарок на его прошлый день рождения. Дорогие туфли, которые он купил на мои «холодильные» деньги.
Следом за коробкой, едва не задев косяк, вылетел сам Стас. Он не шел – его буквально вытолкнули.
– И не смей возвращаться, ничтожество! – голос Леоноры Сюсиной звенел над площадью, как звук разбивающегося хрусталя.
Она вышла на крыльцо. В белом кашемировом пальто, безупречная, если не считать пылающих гневом глаз. В её руке был зажат телефон, а на запястье привычно подрагивал сапфировый браслет. Стас стоял перед ней, его пальто было расстегнуто, галстук съехал набок. Он выглядел как побитый пес, который до сих пор не понимает, почему его выставили на мороз.
– Лео… Леонора, ну послушай… – Стас попытался сделать шаг к ней, протягивая руки. – Это ошибка! Дядя просто не так понял отчеты! Я всё исправлю, я всё закрою! Мы же… мы же любим друг друга!
Леонора издала короткий, лающий смешок. В нем было столько презрения, что мне за колонной стало физически холодно.
– Любим? Стас, ты совсем из ума выжил от своей изжоги? – она подошла к самому краю ступеней, глядя на него сверху вниз. – Ты мне был нужен только для того, чтобы Глеб увидел: я могу приручить любого серьезного мужика. И чтобы дядя перестал капать на мозги, что я гуляю с мальчиками-моделями. Мне нужен был фасад. «Перспективный зам», «серьезный человек».
Стас замер, его рот смешно приоткрылся.
– Но ты не перспективный зам, – продолжала Леонора, и каждое её слово впивалось в него, как осколок стекла. – Ты – проворовавшийся кладовщик. Дядя сегодня утром показал мне результаты ревизии. Ты думал, ты самый умный? Ты думал, Сюсины не умеют считать свои деньги? Ты стал «токсичным», Стас. Из-за твоих махинаций под ударом бизнес Павла Аркадьевича. Он тебя слил. А я… я не коллектор, чтобы возиться с твоими долгами и судами.
– Я ради тебя бросил всё! – взвизгнул Стас, теряя остатки достоинства. – Я жену бросил! Двадцать лет жизни в помойку выкинул! Я квартиру ей оставил, чтобы у нас с тобой…
Леонора расхохоталась – в этот раз громко, на весь элитный квартал. Прохожие начали останавливаться, кто-то достал телефон.
– Оставил? Стас, не смеши моих байеров! Твоя жена была единственным человеком на этой планете, который верил в то, что ты – мужчина. Только такая дура, как твоя бакалейщица, могла двадцать лет выбирать кости из твоих котлет и считать тебя львом. А для меня ты – просто стареющий неудачник. У тебя плохие зубы, у тебя вечно болит желудок, и ты скучен до зубного скрежета. Твой предел – пересчитывать стулья на складе.
Она сделала шаг назад, к дверям, которые уже начал блокировать охранник.
– И запомни: ты не просто скучен. Ты беден. А бедность – это единственная болезнь, которую я не переношу. Забирай свои тряпки и катись обратно в свою «хрущевку». Ах, да… ты же из неё выписаться хотел? Ну так удачи с поиском койко-места в общежитии. Там твоим сорочкам самое место.
Леонора развернулась, взмахнув полами белого пальто. Охранник мягко, но решительно задвинул Стаса плечом со ступеней. Двери закрылись с тихим, дорогим шелестом.
Стас остался стоять на тротуаре. Ноябрьский ветер подхватил один из его галстуков и потащил по грязному асфальту. Он медленно опустился на колени среди рассыпанных вещей, пытаясь собрать какие-то бумаги, но руки его дрожали так сильно, что листы разлетались.
Я вышла из-за колонны.
Я не хотела мести. Я не хотела наслаждаться его падением. Я просто хотела выйти из этого здания и поехать к Артуру. Но мой путь лежал прямо мимо него.
Стас поднял голову. Наши взгляды встретились.
В его глазах я увидела всё: шок, узнавание и ту самую надежду, от которой меня стошнило бы еще неделю назад. Он увидел меня – мою новую стрижку, моё пальто, моё спокойствие. Он увидел женщину, которая больше не пахла хлоркой.
– Варя… – прохрипел он, не поднимаясь с колен. – Варечка… Ты видела? Ты слышала, что эта дрянь несет? Она же… она же ненормальная. Варя, помоги мне. Ты же знаешь, я не вор, это они меня подставили… Давай домой поедем, а? Ты же всегда меня понимала… Варя!
Я остановилась в двух шагах от него. Посмотрела на его рассыпанные вещи, на его красное, испуганное лицо. Я вспомнила, как в прошлую пятницу он отодвигал меня плечом, забирая деньги из жестяной коробки. Вспомнил, как он называл меня «пылью под ногами».
– У тебя изжога, Стас, – тихо сказала я.
Он моргнул, не понимая.
– Что?
– У тебя изжога. Иди в аптеку, купи себе лекарство. И больше никогда не называй моё имя. В твоем рту оно звучит как ложь.
Я сделала шаг, обходя его коробку.
– Варя! Ты не можешь меня так оставить! Я твой муж! – закричал он мне в спину.
Я обернулась. Совсем на секунду.
– Нет, Стас. Мой муж остался в той комнате в общежитии двадцать лет назад. Он грел гвоздики под курткой и умел держать слово. А ты – ты просто тот самый «кладовщик», про которого говорила твоя Муза. И знаешь что? Она права. Ты действительно очень скучный.
Я пошла к стоянке такси. Спина была прямой, как натянутая струна. Я чувствовала на себе его взгляд – тяжелый, липкий, полный осознания того, что он только что уничтожил единственный настоящий мир в своей жизни ради зеркального отражения, которое его раздавило.
Глава 26 (Стас)
Глава 26 (Стас)
от лица Стаса
Лампочка под потолком, голая и пыльная, раскачивалась на коротком проводе, отбрасывая на стены дерганые, эпилептические тени. В этой комнате пахло так, будто здесь десятилетиями квасили капусту, курили самый дешевый табак и умирали в одиночестве, не дождавшись стакана воды. Желтые обои, изъеденные грибком, пузырились и отслаивались, обнажая серые пласты старых газет – «Правда» за восемьдесят пятый год.
Я сидел на краю кровати. Сетка прогибалась почти до самого пола, впиваясь в бедра холодными металлическими кольцами. Мои туфли – те самые, из мягкой итальянской кожи, за которые я отдал почти половину Вариного «холодильного» фонда – сейчас выглядели здесь как инопланетные артефакты, случайно забытые в склепе. На правом носке виднелось темное пятно – грязь с того самого тротуара у ЖК «Панорама».
Панорама. Мать её за ногу, какая ирония.
Я закрыл глаза, и перед внутренним взором тут же всплыло лицо Леоноры. Искаженное, злое, с этой её идеальной кожей, которая в лучах ноябрьского солнца казалась фарфоровой маской.
«Стареющий кладовщик с плохими зубами».
Слова хлестали меня по лицу до сих пор. У меня внутри всё горело. Изжога, ставшая моей единственной верной спутницей, поднялась до самого горла, обжигая пищевод кислым огнем. Я судорожно нащупал в кармане блистер с таблетками, выдавил последнюю и разжевал её. Меловая безвкусная масса не принесла облегчения.
В коридоре послышались тяжелые шаги и характерное шарканье. Дверь без стука распахнулась, и в комнату ввалился Семёныч – хозяин этого гадюшника, мужик неопределенного возраста в засаленной майке-алкоголичке и семейных трусах, из-под которых торчали худые, покрытые синими венами ноги.
– Слышь, постоялец, – Семёныч икнул, обдав меня густым ароматом перегара и несвежего лука. – Ты там это… в туалете-то сильно не засиживайся. У нас очередь по утрам, жильцы нервные. И свет за собой гаси. Электричество нынче – золото, а ты мне за комнату копейки сунул.
– Я заплатил по вашему тарифу, – процедил я, не открывая глаз. – Уйдите. Мне нужно подумать.
– Ишь ты, мыслитель, – Семёныч хохотнул, почесывая волосатый живот. – В пальто за сто тыщ, а спишь на сетке. Видал я таких. С бабой, небось, повздорил? Или из органов попросили? Ты не горюй, у меня тут вчера один полковник жил, тоже всё в окно смотрел, пока за ним не приехали. Коньячку хочешь? Пятизвездочный, «свойский». Сто грамм – и жизнь как песня.
– Уйдите! – я рявкнул так, что Семёныч вздрогнул и, пробормотав что-то про «недоделанных аристократов», выкатился в коридор.
Я снова остался один.
Как я здесь оказался? Ведь еще неделю назад я был «львом». Я был человеком, который держит судьбу за горло. У меня была Леонора, была перспектива кресла зама, были связи…
Я посмотрел на свои коробки в углу. Те самые, которые Леонора так грациозно вышвырнула на асфальт. Весь мой «новый статус» уместился в три картонки. Галстуки, сорочки, флакон парфюма – всё это сейчас казалось мусором.
– Она меня подставила, – прошептал я в пустоту, сжимая кулаки. – Эта дрянь специально всё подстроила. С дядей своим сговорилась. Им нужен был козел отпущения для налоговой, и они выбрали меня.
Я искренне верил в это. Мозг отказывался принимать правду – то, что я сам, ослепленный запахом её духов и обещаниями власти, подписывал те липовые накладные. Я ведь хотел как лучше. Я хотел соответствовать! Я хотел, чтобы она мной гордилась!
А Варя…
Я вспомнил её взгляд там, во дворе «Панорамы». Она стояла такая спокойная, такая… другая. В этом дурацком медном каре, которое ей, черт возьми, удивительно шло. Она смотрела на меня не с ненавистью, даже не с обидой. В её глазах было… сочувствие? Нет, хуже. Равнодушие. Как будто я был для неё старым, сломанным телевизором, который давно пора вынести на помойку, но руки не доходили.
«У тебя изжога, Стас. Иди в аптеку».
Стерва. Какая же она стала стерва. Раньше она бы уже бегала вокруг меня с грелкой и бульоном. Она бы плакала, она бы кляла Леонору, она бы тащила мои коробки в нашу уютную – мою! – квартиру.
Я встал и подошел к общему крану на кухне, чтобы набрать воды. Кран свистел, плевался ржавчиной и дрожал, словно в лихорадке. Я вспомнил Артура. Этот молчаливый медведь, который теперь ошивается возле моей жены. Это он ей голову вскружил. Это он научил её так нагло смотреть мне в глаза.
Механик. Путеец. Человек, от которого пахнет мазутом. Как она могла променять меня, Станислава Игоревича, на это ископаемое?
Я вернулся в комнату, достал из коробки пачку лапши «Доширак». Другой еды у меня не было. Денег на карте осталось всего пара тысяч – дожить бы до зарплаты, если меня завтра не арестуют прямо на проходной.
Заварив лапшу, я сел за хромоногий стол. Вкус химии и кипятка показался мне омерзительным. В горле встал ком. Перед глазами поплыли Варины щи. Густые, на говяжьей косточке, со сметаной и ржаным хлебом, натертым чесноком. Я вспомнил, как ворчал на неё: «Опять щи, Варя? Слишком жирно, у меня печень тяжелая».
Дурак. Каким же я был дураком.
Я ведь не из-за любви к Леоноре ушел. Я ушел, потому что мне стало тесно. Мне казалось, что Варя со своими занавесками и пирогами – это болото. А Леонора – это океан. Оказалось, что океан – соленый, ледяной и в нем очень легко утонуть, если у тебя нет спасательного жилета. А спасательным жилетом все двадцать лет была Варя.
Она – моя жена. По закону, по совести, по факту. Мы прожили двадцать лет! Я же её знаю как свои пять пальцев. Она не может меня просто так вычеркнуть. Это невозможно. Весь этот её «Ландыш и Корица», эти торты для мэров – это же просто крик о помощи! Она просто хочет мне доказать, что она чего-то стоит. Она хочет, чтобы я оценил её.
– Конечно, – я даже улыбнулся, отхлебывая мутную юшку из пластикового стакана. – Она просто играет роль. Маленькая обиженная девочка. Она ждет, когда я приползу. Ну что же… я приползу.
В моей голове начал выстраиваться план «великого возвращения». Я представлю всё так, будто Леонора меня приворожила. Опоила чем-то. Я скажу, что очнулся, как от дурмана. Что я всё осознал. Что семья – это святое. Варя добрая. Варя всё простит. Она поплачет, конечно, для вида повозмущается, но потом нальет мне щей, даст чистую сорочку и… и мы заберем эти чертовы иски. И Сосновку оставим в покое. Мне просто нужно вернуться в свою крепость, где я – царь и бог.
Рука сама потянулась к телефону. Я боялся звонить – вдруг не возьмет? Поэтому я зашел в её профиль.
Лента была забита фотографиями десертов. Цветы, глазурь, восторженные комментарии. Я листал и листал, чувствуя, как внутри закипает ревность. Это были МОИ деньги. Это Я дал ей этот шанс, уйдя к Леоноре! Если бы я остался, она бы так и сидела в своей бакалее. Она мне обязана этим успехом!
И тут я увидел фото, которое выложила эта рыжая бестия – Вика Матроскина.
Снимок был сделан в сумерках. Крыльцо какого-то деревянного дома. В окнах горит теплый свет. А на ступенях сидят двое. Варя и Артур.
Они не целовались. Они даже не держались за руки. Но то, как они сидели… Плечо к плечу. Варя была одета в какой-то огромный, явно мужской шерстяной свитер. Он висел на ней мешком, скрывая её новую фигуру, но она выглядела в нем такой… защищенной. Такой домашней. И Артур. Этот громила смотрел на неё так, будто она была сделана из тончайшего стекла.
Внутри меня что-то лопнуло. Это не была изжога. Это была черная, густая ярость собственника, у которого на глазах грабят его дом.
– Моё… – прорычал я, сминая пластиковый стакан в руке. Мутная жижа брызнула на мои итальянские туфли, но я не заметил. – Это всё моё, Варя! Твоя квартира, твоя дача, твои руки, этот чертов свитер!
Я смотрел на экран телефона, и мне казалось, что Артур усмехается мне прямо в лицо. Механик. Путеец. Ты решил, что можешь занять моё место? Ты решил, что можешь греть МОЮ женщину в СВОЁМ доме?
Я вскочил с кровати, едва не перевернув стол.
– Ты не отдашь ему ничего, Варя! – я мерил комнату шагами, от стенки до стенки, задевая коробки. – Я заставлю тебя вспомнить, кто твой муж. Я уничтожу этого твоего мастера. Я найду способ. У меня есть иски, у меня есть мать, у меня есть право!
Я вспомнил про сообщение от «Котика-2». Леонора меня предала. Мир элиты выплюнул меня. Но Варя… Варя – это мой тыл. Моя собственность. И я не позволю какому-то железнодорожнику топтать мои грядки в Сосновке.
Я схватил куртку. Мне нужно было выпить. Настоящего, крепкого алкоголя, чтобы заглушить этот вой внутри.
– Ты еще приползешь, Варя, – шептал я, выходя в темный, вонючий коридор. – Ты еще будешь умолять меня вернуться, когда поймешь, что я – единственный, кто знает, какой сахар ты любишь в чае. А этот твой Артур… он просто временная неисправность в твоей жизни. И я её устраню.
Я вылетел из подъезда в морозную ночь. Моя машина, мой серебристый кроссовер, стоял во дворе, покрытый тонкой коркой льда. Я забыл, что на нем летняя резина. Я забыл, что у меня нет денег на бензин. Но я знал одно: завтра я начну свою войну за возвращение в рай. И в этой войне я не буду жалеть никого.
Потому что лев, даже если он ранен и сидит в вонючей коммуналке, всё равно остается львом. А пыль… пыль должна знать свое место. Под моими ногами.
Я зашел в круглосуточный ларек.
– Бутылку водки. Самую дешевую.
Продавщица, заспанная женщина с лицом, похожим на печеное яблоко, равнодушно выставила бутылку на прилавок.
– Триста рублей.
Я выгреб из кошелька мятые купюры. Это были последние деньги, на которые я мог бы купить лекарство от изжоги. Но сейчас мне нужно было другое лекарство.
Лекарство от осознания того, что Варя Зимина больше не смотрит на меня как на бога. И это осознание жгло сильнее любой соляной кислоты в моем желудке.
