Текст книги "Время любить"
Автор книги: Жюльетта Бенцони
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Весенняя ночь
В тонких и изящных пальцах дона Алонсо изумруд в свете факела излучал сияние. Он не уставал играть камнем, и иногда голубовато-зеленые искры, которые отбрасывал камень, вызывали в доне Алонсо восторженные возгласы. Он разговаривал с этим камнем, словно с женщиной. Он говорил ему слова любви, которые Катрин слушала с удивлением.
– Величие морских глубин, чудо дальних земель, там в глазах божества сияет твой чудесный блеск! Какой камень краше тебя, привлекательнее, таинственнее и опаснее, несравненный изумруд! Ибо про тебя говорят, что ты порочен и пагубен…
Вдруг архиепископ остановил свою любовную молитву и, обернувшись к Катрин, силой вложил ей в руку кольцо.
– Возьмите его и спрячьте! Не искушайте меня камнем такой красоты.
– Надеюсь, – прошептала молодая женщина, – что ваше преосвященство примет его в знак благодарности за лечение и уход за моим слугой и за гостеприимство, оказанное мне самой!
– Я был недостоин носить свое имя, дорогая моя, если бы поступил иначе. И я не хочу, чтобы мне платили, ибо честь моя от этого пострадает. И, кроме всего прочего, подобная плата была бы королевской – такой камень, да еще с изображением герба королевы…
Катрин медленно надела кольцо себе на палец, а за нею страстно следили глаза дона Алонсо. Она решилась подарить свое кольцо хозяину дома в надежде, что тот пригласит ее наконец осмотреть коллекцию, хранителем которой был Фра Иньясио. Вот уже десять дней она жила в Кока, а ей ни разу не довелось вновь увидеть человека, которого она и желала, и боялась как следует рассмотреть. Фра Иньясио исчез, словно стены красного замка поглотили его. И Катрин чувствовала, как в ней все настойчивее растет любопытство. Но как заговорить с доном Алонсо, не придумав удачного предлога?
Но вот ей пришла в голову мысль, и довольно лицемерная. Она, однако, нисколько не сомневалась и поспешила немедленно ею воспользоваться. Ей нужно было проникнуть в комнаты, тайные апартаменты, где жил алхимик. С задумчивым видом поворачивая кольцо вокруг пальца, она прошептала, глядя на камень:
– Видно, камень недостоин находиться среди драгоценностей вашей коллекции… о которой говорят, что она не имеет равных!
Чувство гордости окрасило пурпуром лицо архиепископа. Он с явным добродушием улыбнулся молодой женщине и покачал головой.
– Коллекция у меня прекрасная, и ее стоит посмотреть. Если я отказываюсь взять изумруд, то только по причинам, о которых сказал, других причин нет. И вот тому доказательство: если хотите продать вашу драгоценность, я соглашусь на это с превеликой радостью!
– Этот камень мне подарили, – вздохнула Катрин, чувствуя, что ее надежда тает, – и я не могу его продавать…
– Это понятно. А что касается моей коллекции, я был бы счастлив вам ее показать… чтобы вы могли убедиться, что ваш перстень ее бы украсил.
Катрин едва смогла сдержать радостную дрожь. Она выиграла и теперь с поспешностью проследовала за хозяином дома через лабиринт коридоров и залов замка. На сей раз, вместо того чтобы повести гостью наверх, хозяин дома направился к подвалам. Узкая дверь, скрывавшаяся среди голубых керамических плиток парадного зала для приемов, открыла доступ к винтовой лестнице, которая уходила в недра земли. Лестница хорошо освещалась множеством факелов. Пышность и торжественность зала, которым заканчивалась лестница, ошеломляли.
В конце комнаты виднелась дверка, и за ней Катрин заметила помещение гораздо более сурового вида. Это, несомненно, была лаборатория алхимика. Вдруг ее сердце замерло, губы пересохли. Она обнаружила у одной из мраморных колонн фигуру Фра Иньясио. Стоя перед одним из открытых ларцов, он изучал исключительной величины топаз. Алхимик так был поглощен своим занятием, что даже не повернул головы, когда дон Алонсо и Катрин ступили в комнату, где хранились сокровища. Он обернулся, когда его хозяин положил ему руку на плечо.
Катрин оцепенела, вновь увидев на ярком свету лицо своего первого мужа. Она почувствовала, как на лбу проступил пот, кровь прилила к сердцу. Не замечая, какая буря всколыхнула сердце его гостьи, дон Алонсо сказал несколько быстрых слов Фра Иньясио, который в знак согласия кивнул головой. Потом дон Алонсо повернулся к молодой женщине:
– Вот Фра Иньясио, мадам Катрин. Это мужественный человек и вместе с тем поистине святая душа, но его изыскания в алхимии, направленные на изготовление драгоценных камней, заставляют других монахов смотреть на него как на колдуна. Не знаю более знающего эксперта, чем он, в том, что касается драгоценных камней. Покажите же ему ваше кольцо…
Молодая женщина, державшаяся в тени одной из колонн, прошла несколько шагов до освещенного места и подняла голову, чтобы посмотреть на монаха, прямо ему в лицо. Она пожирала глазами это лицо, вышедшее из небытия, с дикой жадностью, ожидая, что тот вздрогнет, окаменеет от неожиданности, может быть, забеспокоится… Но нет! Фра Иньясио сдержанно кивнул головой, приветствуя женщину, одетую в лиловый бархат. Ничто не выдало в его лице, что этот человек ее узнал.
– Ну что же, – нетерпеливо сказал дон Алонсо, – покажите ему изумруд…
Она подняла изящную руку и показала перстень, поворачивая его на свету. Но взгляд ее не упускал из виду монаха. Так же бесстрастно монах взял протянутую руку, чтобы рассмотреть камень. При соприкосновении с его сухими горячими пальцами Катрин задрожала. Фра Иньясио вопросительно посмотрел на нее и принялся изучать камень. Он с восхищением кивнул головой. Нервы Катрин не выдержали такого поведения. Что, этот человек немой? Она хотела услышать его голос.
– Ваш изумруд очень понравился Фра Иньясио! – улыбаясь, произнес архиепископ.
– Разве этот монах нем? – спросила Катрин.
– Нисколько! Но он не разговаривает на вашем языке. Я сейчас покажу вам мои изумруды! – сказал архиепископ.
Он отошел, чтобы открыть нужный ларец. Катрин, оставшись один на один с Фра Иньясио, задала вопрос, который жег ей губы.
– Гарен, – прошептала она, – это же вы! Признайтесь!
Монах повернул к ней удивленный взгляд. Едва заметная печальная улыбка слегка растянула тонкие губы. Он медленно покачал головой…
– No comprendo!.. – прошептал он, возвращаясь к своему топазу.
Катрин подошла ближе, словно тоже хотела полюбоваться на огромный камень. Бархат ее платья коснулся монашеского облачения. Она могла поклясться, что этот человек – Гарен… и, однако, у него была некая медлительность жестов, нечто вроде хрипоты в голосе, которые ее сбивали.
– Посмотрите на меня! Не делайте вида, что не узнаете! Я не изменилась до такой степени! Вы же хорошо знаете, что я Катрин!
Но опять загадочный монах молча качал головой. За спиной Катрин услышала голос дона Алонсо. Он звал ее полюбоваться на только что вынутые им камни. Она чуть замешкалась, бросила быстрый взгляд на Фра Иньясио: тот спокойно укладывал огромный топаз в ларец. Казалось, он уже забыл о молодой женщине.
Он ограничился коротеньким кивком, когда Катрин и дон Алонсо выходили из комнаты. Они молча поднялись к жилым комнатам.
– Я провожу вас! – любезно сказал архиепископ.
– Нет… пожалуйста! Благодарю, ваше преосвященство, но я хотела бы, перед тем как пойти к себе, узнать о здоровье моего слуги.
Она все же решилась:
– Этот Фра Иньясио кажется мне невероятным человеком. Он уже давно занимается своим делом?
– Семь или восемь лет, – ответил дон Алонсо. – Мои люди нашли его однажды, он умирал от голода на большой дороге. Его выгнали его братья по Наваррскому монастырю, где он занимался своими странными делами. Он шел в Толедо, где хотел изучить Каббалу. Но для вас в этом мало интереса. Покидаю вас, мадам Катрин, и иду отдохнуть. По правде говоря, я чувствую себя крайне усталым.
Катрин провела дрожащей рукой по влажному лбу… Семь или восемь лет! Прошло уже десять лет после казни Гарена. Что же произошло, каким чудом он добрался до Наваррского монастыря, откуда его изгнали за колдовство? Впрочем, обвинение в колдовстве ее смущало. Гарен обожал драгоценные камни и в этом сходился с таинственным монахом. Между тем никогда Катрин не видела его за занятием алхимией. Или же к нему пришло это увлечение, после того как рухнула карьера и пропало его состояние?
Катрин оторвалась от своих размышлений и направилась к башне, делая вид, что не заметила Томаса, внезапно появившегося во дворе. Со времени ее появления в замке она постоянно встречала темную фигуру пажа. Катрин, которую раздражал этот юнец, взяла себе за правило никогда не замечать его. Она и теперь поступила так же и поднялась к Готье.
Нормандец быстро выздоравливал после операции, которую ему сделал Хамза. Его могучий организм и умелое лечение, а также прекрасный уход делали свое дело. К несчастью, гигант, видимо, совершенно потерял память.
Само собой разумеется, он пришел в полное сознание. Но, что с ним было до той минуты, когда он впервые открыл глаза после операции, Готье не помнил. Забыл даже свое собственное имя. Когда Катрин наклонилась над кроватью, ей пришлось пережить разочарование. Гигант смотрел на нее полными восхищения глазами, словно она явилась ему в мечтах, но явно не узнавал. Тогда она заговорила с ним, назвала себя, повторяя, что она – Катрин, что он не мог не узнать ее… Но Готье покачал головой.
– Простите меня, мадам, – прошептал он. – Вы прекрасны как свет, но я не знаю, кто вы, я даже не знаю, кто я сам, – печально добавил он.
– Тебя зовут Готье Нормандец. Ты мне слуга и друг… Ты что, так и позабыл обо всех наших горестях, о Монсальви, о Мишеле? О Саре? О мессире Арно?
Рыдание надорвало ей голос при имени супруга, но в тусклом взгляде гиганта не загорелось ни малейшего света воспоминаний. Опять он потряс головой:
– Нет… Я ничего не помню!
Тогда она опять обернулась к Хамзе, а тот, молчаливо скрестив руки под своим белым облачением, наблюдал за сценой из угла комнаты.
– Разве… ничего нельзя сделать?
– Нет, – тихо сказал Хамза. – Я ничего больше не могу сделать. Только у природы есть сила и власть возвратить ему память о прошлом.
– Но каким путем?
– Может быть, ему нужен толчок! Я, признаюсь, надеялся, когда ты перед ним появилась, но был разочарован.
– А ведь он был ко мне очень привязан… Могу даже сказать, что он меня любил, никогда не осмеливаясь в этом признаться.
– Тогда попытайся оживить его любовь. Возможно, чудо и произойдет.
Катрин повторяла про себя эти слова по дороге в комнату Готье. Он, сидя у окна, смотрел на ночь. Готье повернул голову, когда Катрин вошла, и свет упал на его измученное лицо. Болезнь облагородила грубые черты, лицо стало мягче, моложавее.
Он захотел встать, когда молодая женщина подошла, но она помешала ему в этом, живо положив руку на костлявое плечо.
– Нет… не двигайся! Ты еще не лег?
– Мне не спится. Я задыхаюсь в этой комнате. Она такая маленькая!
– Ты в ней надолго не останешься. Когда наберешься сил, чтобы сесть на лошадь, мы уедем…
– Мы? Вы разве возьмете меня с собой?
– Ты всегда ездил со мной, – печально произнесла Катрин. – Ты больше этого не хочешь?
Готье молчал, и сердце Катрин болезненно сжалось. А если он откажется? Неужели она нашла его и вырвала из рук гнуснейшей на свете смерти только для того, чтобы еще безнадежнее потерять? Она почувствовала, как слезы наворачиваются ей на глаза.
– Ты не отвечаешь? – прошептала она едва слышно.
– Я не знаю, что сказать… Вы такая прекрасная, что мне хочется пойти за вами… как за звездой. Но если я хочу вспомнить о своем прошлом, может быть, лучше мне идти одному. Мне что-то говорит, что я должен быть один, что я всегда был один…
– Нет, это неправда! В течение трех лет мы были почти неразлучны. Мы вместе переносили страдания, вместе боролись, вместе защищали свои жизни, ты столько раз спасал меня! Как же мне быть, если ты меня оставишь?
Она опустилась на край кровати и, спрятав лицо в дрожавшие руки, прошептала с болью в голосе:
– Умоляю тебя, Готье, не оставляй меня! Без тебя я же пропаду… пропаду!
Горькие слезы покатились из-под ее пальцев. Она почувствовала себя одинокой, покинутой всеми. Да еще этот монах, этот ходячий кошмар, призраком бродивший по замку! И надрывавшая душу ностальгия, страшная тоска по родному краю, по сыну, яростная ревность, которая грызла Катрин и переворачивала все нутро каждый раз, как она вспоминала своего супруга. Теперь и Готье от нее отворачивался, он все забыл. Это было уже сверх всяких сил. Она услышала, как Готье бормотал:
– Не плачьте, мадам, раз вы так расстраиваетесь, я поеду с вами…
Она подняла заплаканное лицо:
– Это похоже на жалость! Но ты же когда-то любил меня! Ты же жил только для меня, только мной… Если память тебе изменила, хоть сердце твое, по крайней мере, должно было меня узнать!
Он наклонился к ней, заглядывая в нежное лицо:
– Я так хотел бы вспомнить! – произнес он печально. – Вас полюбить нетрудно. Вы так прекрасны!
Робкой рукой он взял молодую женщину за подбородок, поднял его, чтобы лучше рассмотреть бархатные зрачки, которые от слез сияли еще ярче. Смятенное лицо нормандца оказалось теперь совсем близко от лица Катрин, и она более не смогла с собою совладать, совладать со своим желанием. Будто в ней звучал голос Хамзы, нашептывая ей: «Попробуйте разбудить в нем любовь…» Тогда она попросила Готье:
– Поцелуй меня!
И увидела, как он замялся. Тогда, потянувшись к нему, она сама нашла губы Готье, прильнула к ним и обняла обеими руками массивную шею. Сжатые губы не сразу ответили на ее ласку, словно нерешительно выжидали у самого края удовольствия. И потом Катрин почувствовала, что губы Готье ожили, внезапно став пылкими, а руки нормандца сжали ее. Сплетясь, они упали на кровать.
От его губ, которые теперь сильно и жадно завладели ее собственными, Катрин почувствовала вспыхнувшее в ней желание. Она всегда чувствовала к Готье глубокую нежность, и когда Катрин целовала его, она думала только о том, как создать тот самый шок, способный возвратить ему память. Но теперь пробудилось ее собственное желание, которое вторило желанию Готье. Яркой искрой ее пронзила мысль о супруге, но она с гневом отбросила ее. Из чувства мести близкое удовольствие удесятерило в ней желание. Она заметила, что руки Готье не справляются с тесемками сложной шнуровки на платье. Катрин мягко оттолкнула его:
– Подожди! Не спеши!..
Гибким движением она выпрямилась, встала. Слабый свет свечи показался ей недостаточным. Она не пожелала отдаться ему тайно, исподтишка, в темноте. Ей захотелось, чтобы было много света, чтобы как следует осветились ее лицо, ее тело, когда Готье овладеет им… Схватив свечу, она зажгла оба канделябра, стоявшие на ларце у стены. Сидя в ногах кровати, он смотрел на нее, не понимая, что она делает.
– Зачем все это? Иди ко мне… – умолял он, протягивая к ней нетерпеливые руки.
Но она удержала его взглядом.
Заметив нож, лежавший на столе, Катрин одним ударом разрезала тесемки и поспешно освободилась от одежды. Жаждущий взгляд следил за каждым ее движением, скользя по телу. Когда с нее пала последняя одежда, она потянулась в золотистом свете свечей, потом, скользнув в кровать, легла и наконец протянула руки:
– Теперь иди ко мне!
* * *
– Катрин!..
Он крикнул ее имя, как призыв, в самый острый момент наслаждения и теперь, задыхаясь, в смятении смотрел на нежное лицо, которое держал в своих руках.
– Катрин! – повторял он. – Мадам Катрин! Неужели я все еще вижу сон?
Волна радости захлестнула молодую женщину. Хамза был прав. Любовь Готье проснулась вновь и сотворила чудо… Он вновь стал самим собой… И она чувствовала себя необыкновенно счастливой. И когда Готье попытался отстраниться, она удержала его в объятиях и прижала к себе.
– Останься!.. Да, это я… Ты не во сне, но не оставляй меня!.. Я тебе все объясню позже! Будь со мной! Люби меня… Этой ночью я принадлежу тебе.
Ее губы были так сладостны, так нежно и желанно было тело, которое Готье сжимал в своих объятиях! Обладать наконец этой обожаемой женщиной было слишком давней мечтой, и эту мечту он слишком долго сдерживал, казалась она недостижимой! Ему все чудилось, что он пробуждался от грез, но горячая кожа, одурманивающий аромат тела были поразительной действительностью. И он отдавался Катрин со страстью, опьянялся ею, как терпким вином, утолял свою жажду. А Катрин, счастливая, удовлетворенная, с живой радостью отдалась этому урагану любви.
Между тем к середине ночи ей показалось, что происходит что-то странное. Она вроде бы услышала, что дверь в комнату отворилась. Она выпрямилась, на миг прислушалась, подав знак Готье молчать. Догоравшие свечи все же в достаточной мере освещали комнату: увидела, что дверь закрыта. Не слышно было никакого шума… Катрин подумала, что просто у нее разыгралось воображение, и, забыв, вернулась к утехам любви, к своему любовнику.
Рассвет уже был совсем близок, когда Готье наконец заснул. Он погрузился в тяжелый и глубокий сон, наполняя башню звучным храпом, который вызвал у Катрин улыбку. Вот это были настоящие фанфары ее победы! Она чувствовала к нему глубокую нежность. Любовь, которую он ей дал, была – она это знала! – редкостного качества: Готье любил ее, только ее саму, ничего не требуя себе, и эта любовь согревала заледеневшее сердце Катрин.
Она наклонилась над спавшим и нежно поцеловала закрытые веки. Потом поспешно оделась, так как хотела вернуться к себе до наступления утра. Не так-то просто ей было одеться, тесемки были разрезаны.
Справившись с одеждой, Катрин выскользнула в коридор, спустилась на цыпочках по каменной лестнице. Небо начинало светлеть. Дозорные спали, облокотившись на свои пики. Катрин вернулась к себе в комнату, не встретив ни одной живой души. Поспешно сбрасывая одежду, молодая женщина со сладким вздохом скользнула в свежие простыни. Она чувствовала себя усталой, до предела разбитой целой ночью любовного жара, но в то же время странным образом она избавилась от всех призраков и теперь засыпала почти счастливой. Конечно, это не было тем опьяняющим и чудесным отрешением, которое давал ей только Арно. В руках этого единственного человека, которого Катрин только и любила в жизни, она забывалась, растворялась в счастье. Но в эту ночь та глубокая нежность, которую она испытала к Готье, ее страстное желание вырвать его из угрожавшего тумана безумия и болезненный голод ее молодого тела заменили настоящую страсть. Она обнаружила, какое успокоение для тела и души могла дать любовь пылкого и искренне влюбленного мужчины… Даже беспокоившая загадка Фра Иньясио смягчилась, и до какой-то степени она освободилась от мистики…
Что же до того, что за этим последует, какие изменения принесет эта ночь, во что выльются ее взаимоотношения с Готье, Катрин отказывалась об этом думать. Не теперь… Позже… Завтра! А сейчас она так устала, так устала… Ей так хотелось спать! Веки смежились, и она провалилась в счастливое небытие…
Легкое прикосновение чьей-то руки к ее животу, ягодицам разбудило Катрин. Было еще очень рано. Свет едва голубел в окне комнаты. Сонный взгляд Катрин обнаружил сидящую на кровати фигуру, но она не сразу узнала своего гостя. Рассветная прохлада и легкое прикосновение руки, которая продолжала ее ласкать, вернули ее к действительности. Простыни и одеяла были отброшены в ноги, она лежала нагая, поеживаясь от холода. В тот же момент фигура наклонилась над ней. Онемев от ужаса, Катрин, наконец, увидела, что это был Томас де Торквемада. В полном ужасе Катрин уже готова была закричать, но его рука грубо легла ей на губы… Она попыталась сбросить ее, напрасно… Ногти поцарапали ей грудь, сильный удар коленки заставил раздвинуть ноги, и сразу на нее обрушилось влажное от холодного пота едко пахнувшее голое тело.
Катрин тошнило от отвращения, она извивалась под мальчишкой. Он царапал ее, она застонала. А он тихо насмехался:
– Нечего притворяться, потаскуха!.. Я тебя видел ночью в башне с твоим слугой!.. А! Там ты небось отдавалась с радостью, мерзавка поганая! Мужчины тебя хорошо знают, бесстыдница? Ну же, показывай мне, что ты умеешь!.. Сейчас моя очередь… Целуй меня! Шлюха!..
Он перемежал свою ругань слюнявыми поцелуями и глухими стонами. Он удерживал молодую женщину, зажав ей рот железной ладонью, и пытался судорожно овладеть своей жертвой, но это у него не выходило. Под костлявой рукой, которая давила ей на губы, Катрин почувствовала, что совсем задыхается. Как он был отвратителен!
На миг рука чуть ослабла. Она воспользовалась этим и постаралась укусить ее. Томас закричал и инстинктивно отдернул руку. Тогда Катрин изо всех сил завопила, как зверь на краю гибели… Мальчишка принялся ее бить, но ему не удалось заставить ее замолчать, и теперь он сам принялся кричать так же громко, как и она, во власти настоящего приступа слепой ненависти. Катрин едва расслышала стук в дверь, затем последовали сильные удары, раздался мощный треск ломавшегося дерева. Она увидела Жосса, который рванулся к ней на помощь. Бывший бродяга устремился к кровати, выхватил оттуда Томаса и принялся дубасить его. Спрятавшись за занавески кровати, Катрин закрыла глаза, чтобы не видеть драки, но слышала глухие удары кулаков Жосса по голому телу пажа, при этом Жосс не скупился выливать на гнусного мальчишку фонтан отборных ругательств.
Последний удар кулака, последний пинок ногой по худому заду молодого сатира, и вот Томас в чем мать родила был выброшен в коридор. Едва приземлившись, он тут же бросился бежать, пока Жосс, бурча ругательства, пошел вытаскивать из-за шкафа обеих служанок, которые, прибежав на шум, забились туда от страха. Он показал им на Катрин: та свернулась у себя в кровати в клубок, натянула простыни и смотрела на них полными ужаса глазами.
– Займитесь мадам Катрин! Я пойду скажу господину архиепископу, что я думаю о его драгоценном паже. Отвратительный гаденыш! Вам не очень больно, мадам Катрин? Он же избивал вас, как озверелый, когда я ворвался!
Ровный голос парижанина вернул Катрин самообладание. Она даже попыталась ему улыбнуться.
– Ничего серьезного. Спасибо, Жосс. Без вас… Господи! Какая гадость! Я долго не забуду этого кошмара! – добавила она, готовая расплакаться.
– Наверное, в этого Томаса вселился дьявол. Мне жаль тот монастырь, куда он себя прочит, я даже жалею Бога! В этом мальчишке он получит гнуснейшего служителя!
Задумавшись и нахмурив брови, Жосс словно врос в пол посередине комнаты, уставившись невидящим взглядом на солнце, которое теперь уже сияло с лучистым ликованием наступившего дня. Неожиданно он прошептал:
– Мальчишка получил хорошую взбучку, мадам Катрин, но лучше вам поскорее уехать. Как только Готье сможет ехать…
– Он может, я думаю, ехать. К нему вернулась память.
Жосс Роллар поднял брови, бросая на молодую женщину искренне удивленный взгляд.
– Выздоровел? Но ведь вчера еще, перед тем как стали гасить огни, я зашел к нему, и он все еще был в том же состоянии.
Катрин, царапины которой разглядывали служанки, почувствовала, что начинает краснеть. В смущении она отвела глаза.
– Чудо произошло этой ночью! – только и сказала она.
Наступило короткое молчание, которое довело до предела смущение и замешательство Катрин.
– Ах так! – в конце концов сказал Жосс. – Тогда отправляемся в путь.
Он вышел из комнаты, оставив Катрин заботам служанок.
* * *
Через час у нее в комнате появился дон Алонсо. Он казался еще более нервным и возбужденным, чем когда-либо. Хозяин дома высказал молодой женщине красноречивые и многословные извинения.
– Это печальный инцидент, моя дорогая. Завтра же этот мерзавец уедет в доминиканский монастырь в Сеговии, куда он рвется.
– И я тоже хотела бы уехать завтра.
– Как? Уже? А ваш слуга?
– Он вполне в состоянии продолжить дорогу вместе с нами. Я вам многим обязана, монсеньор! За вашу доброту, щедрость…
– Ну-ну! Это уж вы оставьте…
Какой-то миг он смотрел на молодую женщину. Одетая в черный бархат, который закрывал ее до подбородка, она была воплощением достоинства и изящества.
– Ну что же, летите дальше, прекрасная птица! Но я буду скучать по вашему обществу! Ваше присутствие привнесло солнечный свет в этот суровый замок… Я прослежу за подготовкой вашего отъезда.
– Монсеньор, – смущенно произнесла Катрин, – вы так добры!
Катрин скользнула на колени и с уважением поцеловала перстень архиепископа. Фонсека был растроган. Он быстро совершил над ней знак благословения, потом, положив руку на склоненную голову, сказал:
– Не знаю, куда именно вы едете, дочь моя, и не спрашиваю вас об этом. Но интуиция говорит мне, что вы идете навстречу погибели. Если испытания, что ждут вас, будут слишком тяжелы, помните, что здесь у вас есть всегда друг и дом.
Шурша пурпурной парчой, его преосвященство архиепископ Севильи удалился, объявив, что они встретятся двумя часами позже для того, чтобы вместе откушать.
Только он исчез, как Катрин устремилась в башню. Ей не терпелось увидеть Готье, и она испытывала разочарование, что сам он до сих пор не удосужился прийти к ней. Может быть, он все еще спал? Обеими руками приподняв платье, она взлетела по крутой лестнице, толкнула дверь, которая не была закрыта, и оказалась лицом к лицу со своим другом. Он сидел в ногах кровати, обхватив голову руками, спрятав в ладони лицо. Вид у него был такой удрученный, что Катрин почувствовала себя совершенно сбитой с толку.
Она встала на колени около гиганта, схватила его большие руки.
– Готье! Что с тобой?
Он поднял к ней расстроенное лицо, а в его серых глазах сквозили неверие и отчаяние. Он смотрел на нее, словно она была не совсем реальна.
– Так это… – медленно прошептал он, – не сон! Это именно вы… Мне не приснилось!
– Что?
– Ночь… невообразимая ночь! Я не стал жертвой бреда? В моей голове уже с давних пор происходили такие странные вещи… столько невероятных вещей! Теперь я не знаю, что было в действительности, а что мне просто приснилось.
Катрин вздохнула с облегчением. Она боялась, что болезнь вернулась.
– Нет! Этой ночью ты стал самим собой. И… ты стал моим любовником, – тихо произнесла она.
Он схватил ее за плечи, жадно всматриваясь в красивое лицо.
– Почему? Но почему вдруг вы пришли в мои объятия? Что произошло? Как же мы до этого дошли? Я вас оставил в Монсальви и вот нахожу вас… да, кстати, где мы находимся?
– В Коке, в Кастилии. У архиепископа Севильи дона Алонсо де Фонсека.
Он стал повторять словно во сне:
– В Коке… в Кастилии! Как же мы сюда попали?
– А что ты все-таки помнишь?
– Мои последние воспоминания – это сражение. На бандитов из леса Ока, которые держали меня в плену, напали альгвасилы. Солдаты подумали, что я тоже – разбойник. Мне пришлось защищаться. Меня ранили… потом… потом – ничего! Ах нет, однако… Помню, что мне хотелось пить, мне было холодно… Последнее, что я помню, это сильный ветер, бесконечный и непрерывный…
«Клетка», – подумала Катрин, но не стала напоминать ему об ужасной пытке. Но все же нужно помочь Готье полностью восстановить память.
– А те бандиты из Ока, – сказала она, – как же ты попал к ним? Тот флорентийский менестрель, с которым ты повстречался по дороге в Ронсеваль, сказал, что видел, как ты упал под ударами наваррских горцев… Не стану от тебя скрывать, я думала, что ты умер!
– Я был ранен. Они напали на меня, набросились, как рой ос. Потом они сняли с меня одежду и бросили в овраг, но деревце остановило падение. Я очнулся от холода, на мне не было никакой одежды, наступала ночь. Я цеплялся за ветки дерева и молил Господа о спасении.
Я все думал об этом, когда в долине подо мной я увидел, как зажглись огни. Это придало мне мужества. Думая, что это устроились на ночь пастухи или дровосеки, я принялся спускаться, медленно, цепляясь за камни и стволы.
– Пастухи приняли тебя и вылечили? – спросила Катрин.
– Да, но это не были пастухи! А люди одного сеньора и грабителя, который обосновался в том районе, сеньора Вивьена д'Эгремона.
Катрин нахмурила брови. Это имя она уже слышала. Его с ужасом произносили и монахи в Ронсевале, и крестьяне в Сен-Жан-Пье-де-Пор.
– Как же ты от них спасся?
– Вот именно я от них не спасся. Меня подлечили, конечно, а потом заковали в цепи. Когда я окреп, меня повели в цепях в Памплону, где этот выродок продал меня как раба, и очень дорого, уж поверьте! – сказал Готье с горькой иронией. – Меня купил епископ Памплоны для того, чтобы я присматривал за его псарней. В тот день, когда собакам отдали на съедение маленького мальчика, я убежал. Но я не знал страны, не знал их проклятого языка. Я встретил человека и заговорил с ним, но тот оказался одним из бандитов Ока. Он отвел меня прямехонько к своим собратьям. Я еще раз стал размышлять над тем, как бежать, и в этот момент нагрянули альгвасилы. Из-за моего роста, конечно, они приняли меня за главаря. Впрочем, я не понимал, что они там говорили. Меня оглушили, связали… И вы, конечно, знаете продолжение истории лучше меня…
– Конечно, знаю… – Катрин нежно провела рукой по шероховатой щеке нормандца. – Ты ужасно страдал, Готье, но я все время верила, что смерть не властна над тобой!
Рука Катрин задержалась на его лице, он мягко снял ее и сказал:
– Теперь вы, мадам Катрин! Если вы хотите, чтобы я до конца все понял, мне нужно все рассказать… все, вы слышите?
Она подошла к скамье у окна и села. Катрин не хотела ничего скрывать.
– Ты все узнаешь! У меня нет стремления скрывать от тебя подробности. Так вот, когда флорентийский менестрель пришел к нам и сообщил, что видел твою гибель…
Рассказ длился долго. Катрин говорила медленно, подыскивая слова, стараясь ничего не пропустить. Готье ни разу не прервал ее. Когда она закончила рассказ, он глубоко вздохнул и, встав, пошел к окну, поставил ногу на угловую скамью.
– Так значит, – медленно сказал он, – мессир Арно в плену у мавров?
И немедленно ревнивый гнев вновь охватил Катрин.
– В плену по собственному желанию! Разве я не сказала тебе, что он охотно последовал за той дамой? Мой супруг влюбился в нее с первого взгляда.
– И вы поверили Фортюна? Вы же помните его фанатичную привязанность к хозяину? Он клялся, что вы еще заплатите за измену. Фортюна вас ненавидел, мадам Катрин. Он сказал бы все что угодно, чтобы вас задеть!
– Но не до такой же степени! Разве он не клялся спасением своей души, что в сей час Арно пребывает в любовных утехах во дворце своей принцессы! Кто же станет подвергать угрозе свое вечное спасение, чтобы утолить жажду мщения?
– Вы даже не представляете, сколько на свете есть таких людей! Во всяком случае, возможно, что мессир Арно познал там любовь. Но кто вам сказал, что он на нее отвечает? Впрочем…
И Готье, резко повернувшись к Катрин, встал над ней во весь свой рост.
