Текст книги "Узник в маске"
Автор книги: Жюльетта Бенцони
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
– Помощи против меня? Именем короля? Что за галиматья?!
– Называйте это, как вам угодно, но, не желая меня слушать, вы рискуете навлечь на себя серьезные неприятности. Господин Кольбер, отвечая вчера вечером в Фонтенбло на вопросы короля, с ходу признался, что вы направили к нему одного из своих друзей, некоего Фульжена де Сен-Реми, чтобы он воспользовался его услугами.
Наметанный глаз Франсуа сразу подметил, что румяные щеки собеседницы побледнели. Напрасно она разыгрывала безразличие, сидя к нему в профиль и обмахиваясь веером, словно в комнате внезапно стало душно.
– Что за блажь – беспокоить его величество по таким пустякам! – молвила она с улыбкой. – Какой вред я могла причинить, порекомендовав будущему министру талантливого человека, к которому жизнь пока что была слишком немилосердна?
– Никакого, – ответил Бофор, тоже с улыбкой. – Все зависит от намерений, которые вами двигали. Где вы нашли своего протеже?
– У моих дверей. Он прибыл с далеких Островов, где ему вручил рекомендательное письмо кузен моего покойного супруга, и сгорал от желания заняться делом, достойным умного человека...
– На Островах можно многого достичь, сколотить огромное состояние. Я ума не приложу, зачем ему понадобилось пересекать океан. При том условии, конечно, если он его действительно пересек!
– Что вы хотите этим сказать?
– Что в те дни, когда он якобы прибыл, на кораблях, приплывших с островов Сен-Кристоф, Мартиника и Гваделупа, не значилось никакого Сен-Реми. Если только он не совершил путешествие под другим именем – настоящим, а этим, вымышленным, воспользовался только здесь, в неблаговидных целях.
– Вы говорите загадками. Я уже ответила вам, что мне известно об этом несчастном. Предположим, мне только казалось, что я что-то о нем знаю... Во всяком случае, чистота моих намерений от этого не страдает.
Улыбка Бофора, только что благодушная, стала недоброй. Он показал великолепные зубы, словно готовился укусить собеседницу.
– Невинная овечка, святая наивность! Итак, вы действовали из чистой благотворительности? И разумеется, понятия не имели, что этот авантюрист осмелился выдать себя за старшего сына маршала Фонсома? Это же те самые Фонсомы, чье герцогское достоинство всегда не давало вам покоя!
– Право, не знаю, о чем вы толкуете...
– Короче говоря, – не унимался Бофор, – ваша наивность дошла до того, что вы не колеблясь помогли своему протеже похитить молодого герцога. Однако похитители допустили оплошность: они сами крикнули, что являются орудиями господина Кольбера. Тот, конечно, с гневом это отвергает.
Услышав эти слова, госпожа де Ла Базиньер звонко расхохоталась. Опытное ухо легко различило в этом смехе надрыв.
– Как же ему не отпираться? Ведь тот бедняга здесь совершенно ни при чем, как и я. Фарс так груб, что легко расшифровывается: ребенка похитили сторонники господина Фуке с целью свалить преступление на Кольбера и дискредитировать его.
– Чтобы друзья Фуке украли сына женщины из своего же лагеря?! По-вашему, такое можно вообразить?
– Для людей, желающих бросить на Кольбера тень, это было бы очень хитроумно.
– Готов согласиться, что вы смогли бы додуматься и не до такого. Однако сам Кольбер не оставляет от вашей версии камня на камне: по его словам, Сен-Реми ему рекомендовали вы, а тот – иными словами, вы! – похитил юного герцога де Фонсома. Так что, мадам, советую вам без промедления бежать туда, где он засел, и молиться, чтобы при счастливом исходе вам удалось избежать серьезных неприятностей. С тем и остаюсь...
Бофор развернулся на каблуках, чтобы выйти, но госпожа де Ла Базиньер остановила его криком:
– Подождите!
– Хотите сказать мне еще что-то? – бросил он презрительно.
– Да. Я сижу и гадаю: что подумает король, пожелавший вступиться за свою дражайшую герцогиню, если узнает, что молодой герцог, как вы его называете, не имеет никаких прав на имя, не говоря о титуле?
– Продолжайте!
– Боюсь, он сразу поймет, почему вы так заступаетесь за герцогиню.
– Он и так это понимает: я убил на дуэли отца этого ребенка и мой долг теперь – заменить ему отца в минуту смертельного испытания.
– Вы его отца не убивали: ведь вы и есть его отец!
– Опять сплетни, которыми вы так любите тешиться! Конечно, ведь у вас подлая душонка...
– Возможно. Но если вам не хочется, чтобы король узнал правду, я вам советую не впутывать меня в эту историю и искать своего Сен-Реми в других местах, а не у меня под столом.
Тут Бофор окончательно лишился самообладания. Молниеносно выхватив шпагу, он приставил кончик к горлу де Ла Базиньер.
– Говорите, куда дели ребенка, иначе вам конец!
Бледная, как мел, с побелевшими дрожащими губами, она еще продолжала хорохориться:
– Вы не убьете женщину...
– Вы не женщина, а чудовище. Я жду! Но лучше вам не испытывать мое терпение дольше пяти секунд. Раз, два...
На счет «три» дверь открыл слуга. Возможно, он стучался, но слишком робко, потому что смертельные враги увлеклись враждой и ничего не слышали. В руке слуга держал записку. Франсуа опустил шпагу так же молниеносно, как занес ее, и женщина со вздохом облегчения упала в кресло. Слуга обратился к Бофору так, словно не заметил ничего странного:
– Оруженосец монсеньора просил немедленно передать ему эту записку.
Бофор развернул бумажку и обнаружил единственное слово: «Сюда!» Спросить, что оно означает, он не успел: за спиной первого лакея появились еще трое, вооруженные дубинами. Бофор понял, что эта публика подслушивала под дверью и явилась на подмогу своей хозяйке. Та уже оправилась от испуга.
– Успокойтесь, мои храбрецы! – молвила она с улыбкой, хотя еще не совсем уверенной. – У монсеньора случился приступ бешенства, но сейчас все прошло, и он уходит.
Франсуа потянулся за шляпой, водрузил ее себе на голову и замахнулся на лакеев, заставив их расступиться. На пороге он обернулся.
– Послушаем, что скажет на все это король, – бросил он. – А вы зарубите на носу: ребенок должен быть возвращен матери или мне не позже завтрашнего утра, иначе сюда нагрянут слуги короля.
Госпожа де Ла Базиньер повела роскошными плечами и ответила на презрение Бофора не меньшим презрением:
– Пускай, если их это забавляет.
Он великодушно оставил последнее слово за ней. У лестницы его ждал Гансевиль, уже готовившийся ринуться наверх.
– Тут творятся странные вещи! – прорычал он, убирая в ножны наполовину извлеченную шпагу. – Только что я стал свидетелем подозрительной суеты среди слуг...
– Ты не ошибся. Быстрее уйдем отсюда.
Пока они садились на коней на глазах у настороженного привратника, Гансевиль шепнул на ухо господину:
– Объедем вокруг и вернемся...
На улице Ботрей он заговорил:
– Вскоре после нашего прихода по лестнице, под которой я сидел, спустилась молодая и чертовски привлекательная дама. Притворившись, будто оступилась, она ухватилась за меня, чтобы не упасть...
– Приятная неожиданность! – пробормотал Бофор. – Ты прав, она действительно хороша.
– Она проявила неожиданный интерес к вам. Пока я ее поддерживал, она успела мне шепнуть: «Передайте своему господину, чтобы он меня навестил. Дом напротив. Это очень важно...»
– Скажи, пожалуйста... Эта дама – дочь королевского судьи. Ее зовут... погоди-ка... маркиза де...де...
– Де Бринвилье, – закончил за него Гансевиль. – Я навел справки у одного из цепных псов Шемеро. Тот не удивился моему любопытству: дама и впрямь красавица.
Не желая привлекать внимание слуг госпожи де Ла Базиньер, Бофор решил возвратиться на улицу Нев-Сен-Поль один, пешком. Лошади остались у таверны вблизи монастыря. Герцог направился к дому Дре д'Обре, а оруженосец притаился у дома де Ла Базиньер.
Привратник не стал спрашивать Бофора, как о нем доложить. Видимо, прелестная маркиза ни минуты не сомневалась, что он сразу откликнется на ее приглашение, и подробно описала его облик. Привратник молча провел его в прихожую и передал лакею.
В доме было на удивление мало света, так что он казался необитаемым. Тишина успокоила посетителя, которому не улыбалось очутиться нос к носу с королевским судьей, хоть тот и не походил на своего предшественника, покойного Лафма, ни изворотливым опасным умом, ни жестокостью, ни коварством, а свой долг исполнял без намека на оригинальность и не слишком успешно. Однако ни он, ни его зять, по всей видимости военный, так и не появились. Пройдя по застекленной галерее, Бофор оказался в маленьком кабинете, обитом синим шелком и увешанном хрусталем, где его ожидала хозяйка в домашнем платье, расшитом кружевами и с таким глубоким декольте, что он заподозрил банальную любовную ловушку. К тому же ему было трудно себе представить, какой разговор ему готовит эта особа. Но недоумение длилось недолго. Присев перед гостем в изящном реверансе, дама предложила ему присесть.
– Полагаю, монсеньор, я поставила вас в тупик своим приглашением, как вы сами поставили своим визитом в тупик любезную госпожу де Ла Базиньер. По вашему виду я поняла, что дружбой там и не пахнет...
– Ваши глаза не только прекрасны, но и зорки, маркиза. Как вы догадались?
– У вас был такой вид, словно вы явились требовать расчета, а не для легкомысленной беседы. Должна вам честно признаться: я не очень-то жалую свою соседку.
– Что вы в таком случае у нее делали?
– Проявляла бдительность. Видите ли, мой отец – богатый вдовец. Эта де Ла Базиньер решила его соблазнить и женить на себе. Мой отец – человек упрямый, но, не будучи уверена, что он не готов кинуться в сети этой особы, я стараюсь не показывать ей своего недружелюбия. Напротив, я играю в добрососедство и благодаря этому получаю возможность за ней следить.
– Весьма разумно, только я не вижу, какой может быть моя помощь в благородном деле предотвращения этого брака.
Госпожа де Бринвилье взяла со столика вазочку с засахаренными фруктами и протянула гостю. Тот отрицательно покачал головой, но она настояла:
– Обязательно попробуйте! Это очень вкусно: я сделала их сама.
Не желая ее огорчать, он выбрал сливу и нашел ее действительно приятной, хоть и липкой. Хозяйка тоже полакомилась, после чего возобновила разговор:
– Вы ошибаетесь, монсеньор. Я не прошу вас о помощи, во всяком случае, напрямую, зато сама могу оказаться вам полезна. Но для этого вам следовало бы объяснить мне причину своего появления у Ла Базиньер. Можете не торопиться с ответом, лучше выслушайте: по причине уже известных вам намерений этой женщины в отношении моего отца я и двое моих слуг денно и нощно наблюдаем за ее домом.
Франсуа навострил уши.
– Вы заметили что-то необычное?
– Судите сами. Четыре дня назад я возвращалась домой поздним вечером. Меня провожал знакомый. Внезапно нас обогнала закрытая карета, сопровождаемая двумя всадниками. Она въехала во двор к Ла Базиньер. Я не усмотрела бы в этом ничего странного, если в узком месте улицы, где кучеру пришлось придержать коней, до нас не донеслись возмущенные крики. Они быстро стихли, но я готова поклясться, что кричит ребенок.
Бофор радостно вскочил.
– За этим ребенком я и пришел! Это сын одной дорогой мне женщины, украденный как раз четыре дня назад!
– Вы скажете мне, что это за ребенок?
– Молодой герцог де Фонсом, сын придворной дамы молодой королевы.
Прекрасные голубые глаза маркизы загорелись, но огонь был быстро притушен опустившимися веками.
– Похитить герцога! Монсеньор, вы возрождаете меня к жизни! Если эта женщина будет изобличена в подобном преступлении, то она исчезнет...
– Не торопитесь. Ничто не свидетельствует о том, что ребенок до сих пор у нее.
– Даю голову на отсечение, он там! Во-первых, карета так и не уехала с ее двора. Повторяю, за домом наблюдают день и ночь, я навещаю его хозяйку каждый день. Инстинкт подсказал мне, что пора изобразить вспышку дружеского расположения. Я придумываю самые разные предлоги для визитов, дурачусь, появляюсь без предупреждения, приношу подарки. Позавчера я застала ее за разговором с мужчиной в ливрее, которого никогда прежде не видела. Лет сорока, длиннолицый...
Бофор вынул из кармана рисунок, сделанный Персевалем, и показал ей.
– Похож?
– Действительно, одно лицо!
– Ваш отец дома?
– Нет, он уехал в наш замок Оффмон.
– Жаль. Я пригрозил этой женщине, что если ребенка завтра же не вернут матери, то к ней пожалуют с обыском слуги короля.
Красавица Мари-Мадлен покинула подушки, на которых до того изящно возлежала.
– Этого можно добиться и без него. У негодницы остается единственный выход: этой же ночью перепрятать мальчика.
– Есть и другой: убить его! – мрачно проговорил Бофор.
– Не думаю, что она на это пойдет. Эта женщина умеет взвешивать степень риска. В данном случае риск был бы недопустимо велик. Убийство оставляет следы, поэтому сам убийца не миновал бы колесования, а она лишилась бы головы. Где ваш оруженосец?
– Снаружи, наблюдает за домом.
– Тем же занят мой слуга Ла Шоссе. Не могу вам указывать, монсеньор, но вам лучше позвать помощника, забрать коней и отойти на какое-то расстояние. Нюх подсказывает мне, что ребенка перевезут на новое место сегодня ночью. Я распоряжусь перегородить улицу перевернутой телегой с дровами.
«Вот это женщина! – подумал Бофор. – Держу пари, папаша-судья не годится ей в подметки!»
– Если мы его спасем, то только вашими стараниями, маркиза! Как мне вас благодарить?
Госпожа де Бринвилье улыбнулась.
– Если герцогиня получит своего сына живым и невредимым, то мне бы хотелось, чтобы она представила меня королеве. Мы – свежеиспеченная знать. Моего супруга зовут Антуан Гоблен, он происходит из потомственных зажиточных вязальщиков, но дворянской приставки, как видите, в его настоящей фамилии можно не искать. Мы, конечно, не деревенщина, но в маркизах ходим без году неделя.
– Ваш муж принят на военную службу, а это предоставляет немало прав.
– Разумеется, и все же мне хотелось бы увидеть двор вблизи.
– Я об этом позабочусь, маркиза. Герцогиня тоже будет счастлива оказать вам содействие.
Выйдя на темную улицу, Бофор послал Гансевиля за лошадьми, а затем засел вместе с ним в узком зловонном простенке между двумя домами. Здесь сваливали отбросы, поэтому место было облюбовано крысами. Пришлось разгонять их пинками. Прошло всего несколько минут – и от особняка д'Обре отъехала, надсадно скрипя, тяжело груженная повозка, чтобы с грохотом перевернуться, как и было обещано, в конце улицы. Теперь оставалось только ждать.
Ожидание оказалось долгим. Часы на колокольне церкви Сен-Поль пробили девять, десять, одиннадцать, полночь... Герцог и его друг-оруженосец уже начали терять терпение, как вдруг двери особняка Ла Базиньер бесшумно распахнулись, и носильщики в сопровождении двух мужчин, вооруженных шпагами, понесли кого-то в темноте в сторону улицы Сен-Поль.
– Куда она отправилась среди ночи? – пробормотал Бофор, уверенный, что в паланкине расположилась коварная Ла Базиньер. – За ней!
– Вдруг это уловка, призванная нас отвлечь?
– Если из дома появится еще кто-то, ими могут заняться люди госпожи де Бринвилье. Впрочем, ты прав: нам лучше разделиться. Я поспешу за носилками, а ты останься здесь.
Бофор был ярым охотником, привык красться в потемках с ружьем в руках и умел перемещаться бесшумно. Устремившись за маленькой процессией, он убедился, что ее путь лежит к новой иезуитской церкви. Рядом располагалось кладбище, куда можно было попасть и через церковь, и через калитку. Носилки остановились у калитки. Из них никто не появился. Один из охранников подошел к калитке и открыл ее без труда – видимо, располагал ключом. Вернувшись к носилкам, он достал из них продолговатый сверток и взвалил его на плечо. Его напарник и носильщики вооружились заступами.
Глаза Бофора застлала розовая пелена, сердце упало: эти люди определенно намеревались тайно предать земле тело – не иначе, Филиппа! Он выхватил шпагу и готов был броситься на негодяев, как вдруг ощутил на плече чью-то сильную руку.
– Их четверо, монсеньор! Одному вам не справиться.
– Кто ты?
– Ла Шоссе, слуга маркизы. Потерпите, я приведу вашего оруженосца.
– Сперва помоги мне перелезть через стену.
Носилки остались у калитки, а вся четверка ушла на кладбище, заперев калитку изнутри. Ла Шоссе без слов согнулся и подставил Бофору скрещенные руки. Рывок – и Бофор взлетел на стену, откуда бесшумно спрыгнул вниз. Тем временем четверка остановилась в глубине кладбища, но не для того, чтобы копать могилу, а чтобы сдвинуть плиту, открывавшую проход в склеп. Бофор услышал хруст и, не дожидаясь подмоги, бросился на звук, сжимая шпагу.
Четверо, занятые своим делом, не заметили его вовремя, что тут же стоило жизни одному из них, пронзенному насквозь. Однако остальные трое быстро оправились от неожиданности. Пока Бофор тащил из груди убитого свою шпагу, на него набросился оставшийся в живых вооруженный охранник. Бофор, раненный в руку, прижался спиной к кладбищенской стене, готовый обороняться. Носильщики тоже были вооружены – один заступом, другой тяжелым ломом. Но Бофор был так разъярен, что не чувствовал боли и так ловко действовал шпагой, что трое противников отступили на шаг-другой, надеясь воспользоваться какой-нибудь его оплошностью. Двое носильщиков были напуганы, но человек со шпагой оказался умелым фехтовальщиком. Внезапно Бофора осенило, и он крикнул:
– Ты от меня не скроешься, Сен-Реми, или как тебя там! Я прикончу тебя, как бешеного пса!
– Сначала дотянись до меня! Нас трое, а ты один...
Значит, это он и есть! У Бофора словно выросли крылья, и он с ревом кинулся на своих противников. Заступ, занесенный носильщиком, чуть не угодил ему по голове; в следующее мгновение носильщик взвыл и рухнул, как подкошенный, пронзенный шпагой Гансевиля, вовремя подоспевшего на помощь своему господину. Носильщика с ломом ожидала та же участь. Сен-Реми, видя, что соотношение сил сменилось на противоположное, сразу раздумал драться, бросился наутек, как заяц, и исчез с такой стремительностью, словно под ногами у него разверзлась кладбищенская земля.
Гансевиль кинулся за ним вдогонку, а Франсуа опустился на колени рядом с завернутым в материю телом, оставшимся лежать рядом со вскрытым склепом. Разворачивая ткань, он дрожал всем телом и заливался слезами: то был ребенок Сильви, жертва авантюриста и подлой интриганки. Ему, Бофору, придется доставить тело матери... Он был близок к обмороку, представляя себе ее ужас.
Он уже нагнулся к неподвижному мальчику, чтобы запечатлеть на его челе прощальный поцелуй, но тут почувствовал тепло и различил дыхание... Радость грозила обмороком не меньше, чем горе.
– Гансевиль! – гаркнул он, больше не заботясь о соблюдении тишины. – Скорее сюда, Гансевиль! Он жив! Жив!
Он обнял ребенка и, забыв про раненую руку, поднял лицо к звездному небу, мысленно благодаря судьбу за этот подарок.
Прибежавший на зов оруженосец осмотрел мальчика и сказал:
– Он жив, но без сознания. Наверное, его усыпили. Но чем?
– Вдруг это какой-то яд, действующий медленно? – снова встревожился герцог.
– Не похоже.
– Эти негодяи хотели похоронить его заживо! Как можно так низко пасть?
Гансевиль, не отвечая, приблизился к открытому склепу и обнаружил лестницу, уходящую в густую тьму. Спустившись на несколько ступенек, он вернулся назад.
– Вряд ли они собирались его убить, скорее намеревались спрятать на время обыска в особняке Ла Базиньер, которым вы пригрозили. Сен-Реми ни к чему, чтобы мальчик исчез без следа, ведь он намерен тянуть из матери деньги...
– Ты только представь себе, как бы этот бедняжка очнулся в могиле... Наверняка умер бы от страха!
– Очень может быть... Если бы труп обнаружили, на нем не было бы ни следов насилия, ни признаков отравления.
– Я еще не убедился, что снадобье, которым его опоили, – не яд. Надо разбудить мальчика, привести в чувство...
Помощь подоспела незамедлительно. Необычная суета на кладбище и крики Франсуа всполошили отцов-иезуитов. На подмогу уже спешил человек в черной сутане и квадратной шапочке, вооруженный фонарем. Бофор назвал себя и рассказал, что тут только что произошло. Священник бросил взгляд на бесчувственного ребенка.
– Среди наших братьев есть отменный лекарь. Он его осмотрит. А это, – он указал на вскрытый склеп, – не могила, а погреба дворца Сен-Поль, которые мы замуровали, когда возводили свою церковь. Замуровали и забыли... Идемте со мной!
Торопясь за священником и Бофором, несущим Филиппа, Гансевиль усмехался в усы. Иезуиты вряд ли позабыли бы про такую важную находку, как потайной вход в подземелье. Оставалось выведать, как об этом пронюхал Сен-Реми...
В низком темном помещении, украшенном только настенным распятием, стояло несколько скамей. Иезуит зажег от своего фонаря свечи перед святыми образами и вышел. Бофор и Гансевиль уложили Филиппа на скамью. Ребенок дышал ровно, хоть и слабо. Старый монах тщательно его осмотрел, нагнулся ко рту ребенка, понюхал и устремил на Бофора живой взгляд глаз из-под криво сидящих на носу очков.
– Большая доза опиума, – заявил он. – Более слабый организм не выдержал бы, но за этого мальчугана беспокоиться не стоит. Отнесите его домой и дождитесь, когда он очнется. Я слышал, что злоумышленники собирались похоронить его на нашем кладбище.
– Да, святой отец. Я счастлив, что по божьей воле успел вовремя предотвратить злодейство. Сказать по правде, для этого нам пришлось убить троих... К несчастью, четвертому удалось скрыться.
– Господь не даст ему уйти далеко. Не тревожьтесь за трупы, мы сами предадим их земле. У вас есть, на чем увезти мальчика?
– Мы приехали верхом. Мой оруженосец сходит за лошадьми. Завтра я снова буду здесь, чтобы отблагодарить вас и вашу обитель так щедро, как мне подсказывает чувство глубокой признательности.
Совсем скоро Франсуа, испытывая счастье, какое давно его не посещало, передал Сильви сына по-прежнему спящего, но живого и здорового. В доме де Фонсомов никто не спал, ожидая развязки. Возвратившись из Фонтенбло, хозяйка нашла письмо с требованием выкупа: ей приказывали в следующую полночь оставить пятьдесят тысяч ливров у основания статуи Генриха IV на Новом мосту, вернуться домой и ждать час, по истечении которого ей вернут сына. Занимаясь вместе с Персевалем сбором требуемой суммы, Сильви тем не менее почти не питала надежды на возвращение Филиппа. Какое может быть доверие к людям такого сорта? И все же в предложенную ими игру следовало сыграть до конца.
Когда перед ней предстал Франсуа с неподвижным Филиппом на руках, у Сильви потемнело в глазах. Герцог на всю жизнь запомнил ее взгляд и слова, перемешанные со слезами радости:
– Однажды я уже назвала тебя Ангелом, когда ты нашел меня в лесу, и долго пребывала в этом убеждении. Теперь ты снова подтвердил его правоту.
Как Франсуа ни расчувствовался, задерживаться в доме Жана де Фонсома он счел для себя невозможным. Он торопился побыстрее напасть на след похитителя, припереть его к стене и заодно с ним избавить мир от бывшей мадемуазель де Шемеро. Мечтая о мести, он строил планы поджога ее дома, вспоминая, как когда-то предал огню замок Ла Ферьер. Однако ворвавшись вместе с Гансевилем и собранной тем подмогой в проклятый дом на улице Нев-Сен-Поль, он не застал там ни души. Исчез даже привратник... Никто, даже его недавняя голубоглазая союзница, не мог ему подсказать, куда подевались хозяйка дома и ее челядь.
Кипя от ярости при мысли, что близится конец отсрочки, предоставленной ему королем, он уже собирался скакать в Фонтенбло и умолять о дополнительном времени и ордере на арест негодяев, когда к нему подбежал взволнованный Гансевиль с сообщением:
– Она здесь!
– Кто?!
– Госпожа де Фонсом. Она желает с вами поговорить.
Франсуа просиял. Сильви в его доме, куда он приглашал стольких женщин в напрасном ожидании, что они заставят умолкнуть его память! Это появление показалось ему чудесным, но одновременно немного скандальным. Прежде чем броситься ей навстречу, он посмотрел в окно и убедился, что солнце сияет вовсю, а значит, гостью можно принять в саду. Он встретил ее уже на лестнице, схватил за руку и потащил за собой.
– Идем в сад! Этот дом недостоин тебя.
Садик был невелик, но в теплых утренних лучах осеннего солнца казался залитым золотом. Деревья осыпали сухими листьями фонтан со статуей нимфы, выливающей воду из кувшина. Тут же стояла каменная скамья. Он усадил на нее Сильви, сам же остался стоять перед ней.
– Ты в моем доме... – начал он недоверчиво. – У меня нет слов, чтобы выразить свою радость!
Вместо ответа она протянула ему вскрытое письмо, извлеченное из кармана просторного плаща из серого бархата. Письмо состояло всего из нескольких слов, но до чего угрожающих, несмотря на неконкретность! «То, что не удалось в полдень, может получиться вечером». Видимо, Сен-Реми был знаком с наставлениями Макиавелли... Герцог взволнованно скомкал бумагу.
– Когда ты это получила?
– Час назад письмо принес мальчишка. Отдал привратнику и сбежал.
– Значит, этот ничтожный субъект не только не провалился ко всем чертям, но еще смеет нас задирать? И как меня угораздило позволить ему уйти! Надо любой ценой защитить на... твоего сына. Я собираюсь обратиться к королю. Возможно, он...
Она остановила его нетерпеливым жестом.
– Нет! Получив это, мы с шевалье де Рагнелем хорошенько поразмыслили. Где бы ни находился Филипп, в этом королевстве ему будет грозить опасность, пока бандита не схватят. Даже за монастырскими стенами он не будет в безопасности. Разве что...
– Говори!
– Разве что его станешь оберегать ты сам. Франсуа, я приехала просить тебя забрать его с собой: сначала в Брест, потом в море...
– Ты хочешь мне его доверить?
Не веря счастью, которое она ему предлагала и из-за которого долго будет проливать горькие слезы, он опустился перед ней на колени и протянул к ней раскрытые ладони, словно опасаясь, что иначе выронит ее щедрый дар, но одновременно не осмеливаясь к нему притронуться. Сильви наклонилась вперед и дотронулась до его больших ладоней.
– Кто позаботится о нем лучше, чем родной отец? – прошептала она. – Я верю, что ты воспитаешь его достойным имени, которое он носит.
– Клянусь самой своей жизнью! Но что будет думать он сам? Ты говорила с ним?
На ее прекрасном лице появилась ласковая улыбка, которую не могла омрачить даже острая тревога.
– Он без ума от радости! Вместо того чтобы учиться в коллеже, он станет пажом принца, а главное, увидит море, корабли...
– Он все это любит?
– Не меньше, чем ты. Мечтает об океанских просторах. Когда ты уезжаешь?
– Раз так, то уже завтра. Собирай его вещи. Я сам заеду за ним в карете. Прибыв в Брест, я отправлю королю письмо о том, что его повеление исполнено.
Держа Франсуа за руки, Сильви поднялась со скамьи.
– Я увижу короля раньше, чем он получит твое письмо. Отправив Филиппа с тобой, я вернусь в Фонтенбло.
Они медленно брели бок о бок по саду. Естественным жестом, повергнувшим Франсуа в дрожь, Сильви взяла его под руку, и он накрыл ее пальцы ладонью другой руки. Несколько минут оба наслаждались пленительной близостью, связанные огромной любовью, которую им не дано было прежде познать.
– Ты будешь хорошо о нем заботиться? – спросила она тихо и так печально, что Франсуа еле удержался, чтобы не заключить ее в объятия. Чувствуя, что, поступив так, он бы все испортил, он всего лишь сжал ее тонкие пальцы.
– Ему будет хорошо со мной.
– Да, чуть не забыла про аббата Резини, его наставника! Он ужасно боится качки, но отказывается расставаться с воспитанником. Он собирался быть рядом с ним и в коллеже, чтобы предохранять от опасных связей. Что уж говорить о моряках...
Бофор не удержался от смеха, и обоим стало легче.
– У меня уже есть капеллан, но, если твой аббат умеет играть в шахматы, я встречу его с распростертыми объятиями. Не умеет, так научится.
На пороге дома они остановились. Франсуа с бесконечной нежностью расправил вокруг лица Сильви края бархатного капюшона.
– Ступай с миром, владычица моего сердца! Ты знаешь, что, даже не будучи знаком с нашим Филиппом, я всегда его любил. Даю тебе слово, что он будет счастлив. Завтра я за ним приеду...
Она привстала на цыпочки и легко чмокнула его в чисто выбритую щеку, обдав запахом розовых лепестков.
– Да поможет тебе господь!
Спустя час после отъезда сына Сильви выехала в Фонтенбло, где была в тот же вечер принята королем, вернувшимся с прогулки. Людовику XIV не терпелось узнать, чем завершилась история, начавшаяся в его кабинете. Действия Бофора вызвали у него одобрение, и даже решение относительно безопасности юного Фонсома, принятое без его ведома, не было подвергнуто порицанию. Король лишь заметил:
– Вы не боитесь, что, доверив сына герцогу де Бофору, породите слухи?
Сильви ответила, не отводя глаз:
– Слухи могут быть порождены любыми поступками. Кстати, в связи с этим позвольте просить ваше величество сохранить его отъезд в тайне. Причина – здесь.
И она подала королю угрожающую записку, полученную уже после спасения Филиппа. Людовик взял ее, прочел, прищурился и, расправив бумагу, положил себе на стол и придавил ладонью, давая понять, что намерен оставить ее себе.
– Даю слово молчать, герцогиня. Ваше требование вполне оправданно. Преступника будут разыскивать. Что касается моего кузена Бофора, то, надеюсь, он оправдает ваше доверие. А теперь ступайте к королеве. Беременность мешает ей двигаться, и она требует вас к себе.
Сильви присела в глубоком реверансе, волнами распустив серый бархатный подол по королевскому ковру. От короля она унесла странное ощущение: несмотря на свое желание казаться добрым, Людовик неприязненно поморщился, произнося имя Бофора. Значило ли это, что он по-прежнему помнит Фронду, ничего, вопреки видимости, не простил и, посылая счастливого Франсуа бороздить моря, всего лишь отсылает его подальше от двора и от своей венценосной особы?
Тем временем в парижском доме Кольбера на улице де Пти-Шам происходили события, которые вызвали бы у Сильви большой интерес. Разгневанный министр подвергал безжалостному разносу Фульжена де Сен-Реми, не знавшего, куда деваться от смущения.
– Вы наделали непростительных глупостей! Похищение юного герцога было преждевременным и только разозлило короля!
– Мне нужны деньги, а вы мне их не даете, – огрызнулся распекаемый обиженным голосом. – В этот раз я бы вернул им щенка и стал богаче на целых пятьдесят тысяч ливров...
– Которые были бы вынуждены разделить со своей сообщницей! Ладно, я дам вам немного денег, но под обещание не показываться, пока я не дам знака.
– Должен ли я последовать за господином де Бофором в Бретань?
– Ни в коем случае! Теперь он вас знает. А зрение у него хорошее, помощники тоже. К тому же плод еще не созрел, а я еще недостаточно силен, чтобы закрутить интригу, которая приведет к его исчезновению. Сначала дождемся суда и казни Фуке. После этого мне надо будет постепенно избавиться от всех его друзей, которые никогда не простят мне его падения. А пока придется помалкивать. Пусть герцогиня спокойно наслаждается тем, что считает своей победой, не интересуясь больше тем, что ее не касается...
