355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Жюльетта Бенцони » Узник в маске » Текст книги (страница 4)
Узник в маске
  • Текст добавлен: 7 сентября 2016, 19:20

Текст книги "Узник в маске"


Автор книги: Жюльетта Бенцони



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Настал долгожданный момент – передача испанской инфанты Франции. Накануне произошла наконец встреча двух королей, во время которой они поклялись друг другу в дружбе и верности и подписали договор, положивший конец войне, длившейся невесть сколько времени. В тот день в павильоне переговоров в последний раз сошлись парижский и мадридский дворы: суровые, мрачные испанцы в черных бархатных одеяниях испытывали глухое презрение к французам в кричащих нарядах, разукрашенных перьями и драгоценностями. Радость обретенного наконец мира была омрачена сценой разлуки двух людей – отца и дочери, любивших друг друга, но знавших, что им больше не суждено свидеться. Инфанта заливалась слезами, ее отец, раздавленный горем, не мог шелохнуться.

Сильви не присутствовала при этой душераздирающей сцене и не видела, как Анна Австрийская пытается утешить будущую невестку, демонстрируя сострадание и понимание. Вместе с другими дамами, предназначенными для свиты Марии-Терезии, она ждала в покоях королевы-матери церемонии представления. В отсутствие герцогини де Бетюн, которая, захворав, не смогла покинуть Париж, Сильви впервые должна была исполнять роль придворной дамы, ответственной за одевание королевы, которую некогда с таким блеском исполняла Мария де Отфор. Сильви испытывала сильное беспокойство, как актриса-дебютантка перед первым своим выходом на сцену.

Призвав на подмогу фрейлину, герцогиню де Навай, и двух «девушек» – мадемуазель де Ла Мот-Отанкур и дю Фуйю, она занялась спальней, в которой инфанте предстояло провести первую свою ночь на французской территории (и последнюю девичью ночь). В стараниях придать комнате как можно больший уют помогла взаимная симпатия, сразу же возникшая между ней и фрейлиной. Сюзанна де Бодеан была ровесницей Сильви: ей тоже исполнилось 35 лет; пробыв женой Филиппа де Навая уже 9 лет и родив сына, она осталась полной энергии откровенной молодой женщиной, любезной с теми, кто был ей по душе, и суровой с прочими, в целом же приветливой, хотя, возможно, и излишне строгой по части морали.

Муж Сюзанны, близкий родственник герцога де Грамона, служил во флоте и часто уходил в дальние плавания с эскадрами герцога Вандомского. Сюзанна заботилась о безупречности своей частной жизни и не одобряла распущенность своих современников. Собрав поутру батальон девушек-придворных, она обратилась к ним с короткой речью. Девушки услышали, что им доверено служить добродетельной и мудрой особе, выросшей в благородном Эскуриале, а посему пусть не рассчитывают на снисхождение в случае, если не выполнят своих обязанностей или, того хуже, поступятся честью. Нарушительницу будет ждать немедленное изгнание без учета заслуг ее родни. Недаром мадам де Навай приходилась кузиной будущей мадам де Ментенон, известной воспитательнице слабого пола, и росла вместе с ней.

Недовольное выражение молодых лиц свидетельствовало, что подобная программа не может вызвать энтузиазма. Оставшись вдвоем с фрейлиной, Сильви спросила, уверена ли та, что суперинтендантка королевы будет неизменно поддерживать выносимые ею приговоры.

– Я не собираюсь на нее оглядываться. Принцессу Палатин[5]5
  Не путать со второй женой Месье. Анна де Гонзага де Невер приходилась сестрой Марии Гонзага, из-за которой потерял голову – в переносном и прямом смысле – молодой маркиз де Сен-Мар и которая стала потом королевой Польши. Именно из-за титула Анна вышла замуж за баварского курфюрста Палатина; ко времени повествования овдовела.


[Закрыть]
интересует не должность, а титул. Должность она получила в результате длительной борьбы благодаря Мазарини: король помнит о ее неблагонадежности во время Фронды. Будет странно, если она продержится долго. Чем она занята, скажем, в данный момент, почему не приглядывает за всем, как того требует ее должность? Потому что возлежит без дела на подушках в кабинете королевы-матери и твердит, что погибает от жары! Слишком знатная особа, чтобы чего-то от нее требовать, – закончила госпожа де Навай с безжалостной улыбкой.

– Зато она поразительно красива! – заметила Сильви.

– До сих пор? Раньше она действительно была хороша. В ее романах можно было запутаться. Скажем, тот, с реймским архиепископом: то-то все разводили руками! Хорош пример для девушек из свиты королевы...

С наступлением темноты город запылал огнями. Во всех окнах стояли зажженные подсвечники, над всеми дверями зажглись фонари, сотни рук высоко несли факелы, в небо взмывали фейерверки. В десять часов вечера в город въехала королевская карета в сопровождении нескончаемой конной кавалькады – всех придворных короля. Месье скакал у правой дверцы, Мадемуазель – у левой. В глубине кареты сидела инфанта, «вся в серебре и злате». Она усиленно выгибала спину, стараясь походить на мадонну с соборной иконы. Толпы приветствовали ее радостными возгласами, она в ответ робко водила рукой и, как продолжают хроникеры, «улыбалась улыбкой неуверенности», совершенно не соответствовавшей энтузиазму, который вызывала у желающих видеть ее людей.

При приближении кареты к дому королевы-матери, где Марии-Терезии предстояло провести первую свою ночь на земле Франции, дамы ее будущей свиты дружно бросились к окнам, махая платочками. Среди мушкетеров эскорта Сильви узнала Сен-Мара, а в толпе разглядела Персеваля, который с наслаждением уподоблялся окружающим его зевакам.

Наконец инфанта, подав руку Анне Австрийской, вошла в безмолвные покои, предоставленные ей на совсем короткий отрезок времени. Вблизи было заметно, что она много плакала, хотя сейчас старалась не ударить в грязь лицом.

При виде этого безутешного дитяти в тяжелом атласном платье, расшитом золотом, которое служило ей не столько украшением, сколько каркасом, без которого она не устояла бы на ногах, Сильви испытала приступ жалости и симпатии. На нежном личике инфанты была запечатлена безбрежная покорность судьбе. Королева-мать занялась тем временем представлением: первой была названа суперинтендантка, второй – главная фрейлина. Наконец Анна Австрийская произнесла по-испански:

– Герцогиня де Фонсом! Вы с ней подружитесь, моя девочка. Это она обучила короля игре на гитаре, и теперь он отменно владеет этим инструментом. Она служит нашей короне с пятнадцатилетнего возраста, отличается прямотой и решительностью. К тому же прекрасно говорит на нашем языке...

Нежные голубые глаза инфанты, до того такие грустные, радостно вспыхнули. Выслушав протокольное приветствие, которое Сильви произнесла на безупречном кастильском языке, девушка ответила, что искренне надеется на дружеские и доверительные отношения с герцогиней.

Когда же дело дошло до представления прочих дам, выяснилось невероятное: дочь француженки не говорила на языке своей матери! Увы, никто при французском дворе, за исключением королевы-матери, мадам де Мотвиль, самой Сильви и, к счастью, короля, не владел благородным наречием Сида.

«Что ж, – подумала Сильви, ничуть не обескураженная, – надо будет заняться ее обучением».

Тем временем Марию-Терезию ввели в спальню, где уже хозяйничала ее испанская камеристка, смуглая высохшая Молина, а также дочь Молины и устрашающая карлица в невероятном одеянии, откликавшаяся на имя «Чика» и жестоко трепавшая все, что попадало ей в руки. Инфанте требовался покой; пока Молина осматривала сундуки, прибывшие из Испании, француженки смогли освободить девушку от ее бесчисленных юбок и тяжелого головного убора с перьями. Без всей этой сбруи инфанта оказалась гибкой и изящной, достойной всяческого восхищения обладательницей прекрасных, от природы вьющихся светлых волос.

– Как же повезло нашему королю, госпожа! – тихо сказала ей Сильви и удостоилась в благодарность за свои слова милой улыбки.

Удачливый король выслушивал тем временем выговор от своей матушки-королевы за то, что высказал желание вступить в супружеские права в первую же ночь. Затем пристыженный монарх, обе королевы и Месье приступили к ужину. Мария-Терезия вышла к трапезе в легком батистовом платье, обильно украшенном кружевами и лентами, и небрежно причесанной, чем вызвала у своего супруга снисходительную улыбку.

Оставив венценосное семейство спокойно насыщаться, Сильви возвратилась в спальню, чтобы совместно с госпожой де Навай привести ее в порядок. Их встретила взволнованная Молина, сообщившая о пропаже шкатулки с драгоценностями.

– Вы уверены? – спросила Сильви.

– Совершенно! При снаряжении повозки, до сих пор находящейся внизу, я сама положила туда три маленькие шкатулки. А сюда принесли всего две...

– Ничего, принесут и третью.

– Нет, я проверяла. Повозка уже полностью разгружена.

– Кто занимался разгрузкой?

– Большие сундуки носили слуги, коробки – двое солдат.

– Надо бы поставить в известность госпожу суперинтендантку, – сказала госпожа де Навай. – Впрочем, она уже отправилась на ужин к кардиналу. Придется самой заняться. Сейчас я вызову слуг. Госпожа де Фонсом, не спуститесь ли вы вниз? Любопытно узнать, что там происходит.

– Охотно.

Перед домом двое придворных королевы-матери тщательно обыскивали пустую повозку. За их трудами с безразличным видом наблюдал кучер. Толпа, собравшаяся было поглазеть на разгрузку роскошного багажа, уже разошлась, но около двери вели оживленную беседу два мушкетера.

– Если не ошибаюсь, вы – капитан Д'Артаньян? – спросила Сильви у одного из них, приблизившись.

– Всего лишь лейтенант, госпожа, – ответил он, отдавая честь.

– Не объясните ли мне, что здесь происходит? Я – герцогиня де Фонсом из свиты новой королевы.

– Кажется, дело приняло серьезный оборот, герцогиня. Желая сделать честь инфанте, король повелел, чтобы этой ночью двери дома охраняли мои мушкетеры. Повозки встречал караул из двух моих молодцов: господина де Лессака – вот он, и господина де Сен-Мара.

– Сен-Мар?

– Вы его знаете?

– Не очень хорошо. Прошу вас, продолжайте.

Д'Артаньян рассказал, что после прибытия повозок, испанское сопровождение которых осталось у ворот города, слуги принялись таскать кожаные сундуки, тогда как багаж с печатями испанского королевства был распоряжением интенданта королевы-матери доверен караульным, то есть мушкетерам. Лессак и Сен-Мар подняли наверх по одной коробке каждый, причем пока один ходил, другой дожидался его внизу. Спустившись, господин де Лессак не нашел ни последней коробки, ни Сен-Мара.

– Неужели вы полагаете, что он мог?.. Ведь он – дворянин и солдат! – возмутилась Сильви.

– Знаю, и мне тоже вовсе не доставляет удовольствия его подозревать, но...

– Зачем ему это добро? Если господин де Сен-Мар оставил свой пост, то, наверное, по какой-то очень важной причине. Вам не хуже моего известно, как сильно его влечет к дому господина Эшевери, где проживаю и я.

– Отлично известно. Но, на его беду, его видели.

– Видели, как он схватил коробку и скрылся с ней?

– Именно.

– Кто это говорит?

– Видите двоих моих людей? Они стерегут паломника из приюта. Он и видел, как Сен-Мар побежал в сторону моря.

Ошеломленная Сильви пыталась сообразить, что все это могло означать. Свидание Сен-Мара и Маитены должно было состояться только следующим вечером, поэтому у Сен-Мара не было ни малейших причин... А если?..

Она вспомнила удрученный шепот молодого мушкетера: «Я беден. Если бы не это прискорбное обстоятельство, я обошелся бы без чужой помощи, а просто нанес бы Манешу Эшевери визит и попросил руку его дочери». На душе у нее стало нехорошо. Неужели бедняга не сумел воспротивиться соблазну, каковой представляли для него драгоценности инфанты? В конце концов, она плохо знала этого человека и могла только гадать, куда его может завести необузданная страсть. И все же внутренний голос подсказывал ей, что он не мог совершить подобную низость. Слишком искренен и прям был взгляд Сен-Мара! К тому же Маитена была слишком горда, чтобы выстроить свое счастье на зыбкой почве банальной кражи, тем более совершенной таким глупым способом, на глазах у зевак! Темнота темнотой, но бежать с коробкой под мышкой и воображать, что тебя никто не заметит, – непостижимая наивность.

Оказалось, что она размышляет вслух, потому что Д'Артаньян подхватил:

– Очень хотел бы с вами согласиться. Кажется, я хорошо знаю своих подчиненных, но где уследить, что творится в голове у влюбленного юноши! Если бы не этот свидетель...

– Можно мне с ним побеседовать?

– Разумеется. Пойдемте.

Паломник, не снимавший огромную мятую шляпу из фетра, украшенную по традиции ракушками святого Иакова, сразу не понравился Сильви. Несмотря на стрижку богомольца, елейный вид и смиренную речь, он производил неприятное впечатление. Слишком ревностно он повторил свое обвинение: якобы он видел мушкетера, который слез с повозки с коробкой в руках, а потом вместо того, чтобы войти в дом, оглянулся, словно желая убедиться, что за ним никто не наблюдает, и со всех ног бросился в темноту, к берегу океана.

– Как же он не заметил вас? – удивленно осведомилась Сильви.

– Я стоял в тени вон той часовенки. Когда он побежал, я не поверил своим глазам. Но ничего не поделаешь: правда есть правда... Несмотря на свой великолепный мундир, этот человек – простой воришка.

– Вас удовлетворяет его рассказ, капитан, простите, лейтенант?

Прежде чем задать этот вопрос Д'Артаньяну, Сильви отвела его в сторонку. Он пожал плечами.

– Признаться, не совсем, госпожа графиня. Но не обращать внимания на его слова у меня нет оснований. К тому же мне трудно представить себе причину, по которой какой-то паломник станет развлекаться, водя нас за нос. Да и Сен-Мара я, по правде говоря, не успел толком изучить.

– Вы собираетесь отпустить паломника на все четыре стороны?

– Боюсь, у меня нет другого выбора. Божий человек! Инфанта придет в ужас, если мы причиним вред кому-нибудь из этой братии.

Взяв офицера за рукав, Сильви отвела его еще дальше.

– Не могли бы вы по крайней мере...

Она умолкла на полуслове. Персеваль де Рагнель и герцог де Грамон спокойно пересекали площадь, где готовились к представлению танцоры-испанцы. Оставив мушкетера, Сильви, подобрав юбки, бросилась к Рагнелю.

– Прошу меня извинить, господин маршал, но мне надо срочно переговорить с вашим спутником. Придется мне вас разлучить.

Маршал, который оживился при приближении Сильви, не скрыл огорчения.

– Я, наоборот, надеялся, что вы к нам присоединитесь... Мы шли на ужин к Мадемуазель.

– Поверьте, я удручена не меньше вас, но мое дело не терпит отлагательства.

Персеваль слишком хорошо знал Сильви, чтобы не прислушаться к ее словам. Учтиво извинившись перед маршалом, он поспешил за ней. Объяснив ему в нескольких словах, что произошло, она указала на паломника, которого как раз в этот момент отпускала восвояси стража.

– Надо за ним проследить! Кажется, он лжет.

– Можете на меня рассчитывать.

С этими словами Персеваль поспешил следом за паломником. Сильви поторопилась обратно в дом королевы-матери. Ей непременно нужно было присутствовать при отходе инфанты ко сну, и она успела увидеть, как Людовик XIV церемонно прикладывается к ручке Марии-Терезии, прежде чем удалиться к себе. За время ее отсутствия госпожа де Навай сумела при поддержке Мотвиль успокоить Молину и убедить ее, что лучше не портить инфанте первую ночь во Франции историей о краже. Лишь только инфанта коснулась головой подушки, Сильви присела в реверансе, хотя инфанта не могла ее видеть, и поспешила назад в дом Эшевери, не обращая внимания на праздник, устроенный на площади. Она должна была во что бы то ни стало увидеться с Маитеной.

Несмотря на поздний час, повсюду в доме горел свет и витал сильный запах шоколада: видимо, напиток готовили к возвращению маршала. В большой гостиной она застала сильный беспорядок: перевернутые кресла, разбитая посуда. Впрочем, хозяин дома, Манеш Эшевери, не обращал внимания на этот разгром. Он сидел перед камином, сгорбившись и упершись локтями в колени, и с яростным видом пыхтел трубкой, не сводя взгляда с пламени. При появлении Сильви он даже не соизволил встать. Одно это свидетельствовало о расстройстве духа.

– Вы еще не спите? – спросила Сильви тихо.

– Попробуйте уснуть в этом обезумевшем городе! Инфанте очень повезет, если она сумеет сомкнуть глаза.

– Все равно надо попытаться. А я хотела побеседовать с вашей дочерью... Может быть, она тоже до сих пор на ногах?

– Ее вообще нет!

У Сильви упало сердце. Она тут же представила себе худшее: бегство двоих влюбленных со шкатулкой, полной драгоценностей! Тем не менее, задавая следующий вопрос, она старалась не разволновать огорченного отца еще больше:

– Наверное, она задержалась на празднике? Пошла смотреть на танцоров? Это так естественно.

Эшевери резко встал и обернулся. Сильви поняла, что он с трудом сдерживает ярость и готов грубо оборвать ее, вместо того чтобы отвечать на вопросы.

– Нет, она направилась в монастырь.

– Судя по обстановке в этой гостиной, прощание было бурным...

– Могу я узнать, госпожа герцогиня, почему вы так живо интересуетесь делами моей дочери?

– Я прониклась истинной симпатией к гордой и красивой девушке. Впрочем, если вам так больше нравится, давайте играть в открытую: она действительно ушла в монастырь или...

– Хотите знать, не удрала ли она с безумцем, набросившимся на меня с требованием отдать дочь ему и с обвинениями, будто я спрятал ее с намерением выдать замуж за кузена? Это какой-то бред!

– Влюбленные часто бредят. Значит, здесь побывал господин де Сен-Мар?

– Да. Этот молодчик словно с цепи сорвался! Кричал, что его слишком поздно предупредили, что он искал ее повсюду, даже у вас и у маршала, где он чуть не устроил пожар, опрокинув печку, на которой слуга-испанец готовил это адское варево! Потом удрал неведомо куда... Как я благодарен Небу за то, что оно надоумило меня этим вечером отправить дочь подальше! Пусть этот безумец проваливает ко всем чертям!

– Давно он ушел?

– Правильнее сказать, удрал... За несколько минут до вашего прихода.

– Значит, я не ошиблась! – воскликнула Сильви, торжествуя. – Его заманили в ловушку. Не мог же он одновременно учинить разгром у вас в гостиной и сбежать с драгоценностями инфанты! Остается узнать, где он находится сейчас. У меня уже есть кое-какие соображения...

– Не желаете объяснить, о чем, собственно, речь?

– Объяснение заняло бы слишком много времени. Если хотите, можете составить мне компанию. Только сперва дайте мне одну минуту. – Состояние ее атласных туфелек требовало срочного переобувания.

С последним Жаннета справилась играючи. Ей хотелось сопровождать госпожу, но та не позволила, приказав остаться дома. По прошествии минуты, как и было обещано, Сильви уже торопилась в обществе судовладельца в сторону приюта. По дороге она посвятила своего спутника в курс дела, после чего спросила, в чем предстал перед ним Сен-Мар: не в голубом ли мушкетерском мундире? Ответ был отрицательным. Услышав от Эшевери реплику, что у него нет никаких причин помогать человеку, вызывающему у него только презрение, Сильви пожала плечами.

– Есть, и самые убедительные. Во-первых, такой славный человек, как вы, обязан уважать право ближнего на справедливость. Во-вторых, ваш собственный интерес состоит в том, чтобы этот бедняга, единственное прегрешение которого заключается в том, что он полюбил девушку из богатой семьи, сам, будучи бедняком, смог продолжить свою карьеру. Пройдет всего несколько дней – и он по долгу службы покинет ваш город, после чего вы, наверное, никогда больше его не увидите. Сами знаете, как часто гибнут воины на королевской службе...

– В этом они не отличаются от моряков. Китобойный промысел – самое опасное для жизни ремесло на свете. Мне хочется, чтобы мой зять был с ним знаком.

Сильви подмывало спросить, не означает ли это, что он желает будущему зятю быстрой гибели, однако ей помешало появление Персеваля, вышедшего из тени квадратной башенки.

– Вы подоспели вовремя, – сказал он тихо. – Я не знал, что мне делать дальше...

– Вы стали свидетелем каких-то событий?

– Еще спрашиваете! Ваш паломник – будем называть его так – спокойно вернулся в приют, но чутье подсказало мне, что надо немного подождать. Я не ошибся. Как выяснилось, бракосочетание королей доставляет монахам-августинцам немало хлопот. Примерно четверть часа назад сюда пришли трое, поддерживавшие четвертого. Правильнее будет сказать, что они его несли. Они проникли в приют, хоть и не без трудностей: брат, карауливший дверь, упрекнул их в нечестивом желании проводить время за пределами приюта, каковое желание охватывает этим вечером слишком многих богомольцев. Троица ответила, что четвертый – их товарищ, зачем-то сунувший нетрезвую голову в ручей... Готов поклясться, что лжепьяница – это Сен-Мар.

– Отлично! Продлите свое бдение еще немного, милый крестный, а я тем временем...

– Что вы задумали?

– Отыскать Д'Артаньяна! Я буду просить его получить от короля разрешение на обыск в приюте.

– Король не допустит святотатства!

– Очень в этом сомневаюсь, учитывая, что здесь находят убежище не только смиренные паломники, но и драгоценности его супруги. Но сперва поглядим, как отнесется к этому сам Д'Артаньян.

Найти лейтенанта оказалось нетрудно. Он по-прежнему находился в доме королевы, словно не находил в себе сил с ней расстаться. Он внимательно выслушал Сильви и ее спутника, сурово сдвинув брови и не произнеся ни слова. Когда рассказ был окончен, он позвал четверых мушкетеров.

– Вы пойдете со мной в приют, господа.

– А как же разрешение короля? – удивилась Сильви. Лейтенант бросил на нее выразительный взгляд и ответил с задорной улыбкой:

– Когда речь идет о моем подчиненном, я лично сунусь хоть в пекло, ни у кого не испросив дозволения. Если надо будет, я предстану потом перед его величеством и понесу наказание.

– Вы рискуете карьерой!

– Возможно. А что делать? Если вы правы, то нам лучше поторопиться, иначе злоумышленники, прикидывающиеся паломниками, перейдут на заре испанскую границу. Вы исчерпали свои возражения?

– Видит бог, да! Разве что одно уточнение: если король призовет вас к ответу, я пойду на его суд вместе с вами.

– Что ж, я не против. Каких только чудес я не видывал!

Спустя считанные минуты сторож у ворот старого монастыря снова услыхал колокольчик, а вслед за тем – требование «именем короля» встречи с отцом-настоятелем. Дверь была отперта без промедления. Следом за офицером в нее вошли четверо вооруженных мушкетеров и дама. Судовладелец остался снаружи, оказавшись чрезмерно богобоязненным человеком.

Если дверь была открыта без промедления, то убедить настоятеля позволить солдатам короля провести в его обители обыск оказалось очень нелегким делом.

– Мне хорошо известно, что не все скитающиеся именем божьим святы, но уже то, что они пустились в долгий путь к могиле святого Иакова, заставляет нас заботиться об их спокойствии и защите. Я отказываюсь! Только с разрешения моего епископа...

– На это у меня нет времени, – отвечал Д'Артаньян. – К тому же у меня и в мыслях нет кому-то досаждать. Мы будем действовать осторожно. Полагаю, в часовне никто не ночует?

– Нет, хотя во время службы мы приглашаем паломников присоединяться к нам, а там и до утренней мессы рукой подать...

– А там и рассвет. Бегите спокойно со своей добычей, воришки! Вы только вникните, святой отец: речь идет о драгоценностях инфанты, которая станет сегодня нашей королевой! Тут недалеко и до оскорбления величества... Если вы пойдете мне навстречу, мы снимем плащи и шляпы и разделимся. Мои мушкетеры знают своего товарища, госпожа герцогиня де Фонсом, представляющая инфанту, – тоже. Не будем же медлить, ваше преподобие! Как насчет разрешения?

– С чего вы взяли, что ваш подчиненный – не сообщник воров? Ведь его видели убегающим со шкатулкой в руках...

– Нет, это был другой человек, переодевшийся в нашу форму. Сначала он вдрызг напоил беднягу и заставил согласиться на переодевание. Так мы приступаем? Берегитесь, в случае вашего отказа я обращусь к королю с просьбой о закрытии вашего богоугодного заведения.

– Что ж, поступайте, как знаете, но если вы ничего не найдете...

– Я всегда держу ответ за свои поступки.

Но ответ держать не пришлось: искомое было успешно обнаружено. Найдены были и Сен-Мар без плаща, все еще находившийся под воздействием снадобья, которое влили в него силой, и четверо воров, мирно спавших в ожидании часа, когда можно будет преспокойно смешаться с толпой и удрать из города. Добыча была разделена на четыре части и лежала в корзинах этих «паломников». Последние оправдывались, пытаясь свалить вину на Сен-Мара: они утверждали, что кражу совершил он, им же предстояло только переправить драгоценности в Испанию, где они легко нашли бы покупателя в лице какого-нибудь еврея из Бургоса.

– Так вот почему вы его опоили, захватив у дома Эшевери? – насмешливо спросил Д'Артаньян.

– Дом Эшевери?.. – растерялся толстяк, валивший все на мушкетера. – Нет, мы ни при чем. Мы ждали его на берегу. Он прибежал прямо к нам...

– Без плаща? Что-то не верится. Неужели он собрался дезертировать, убежать с вами, все бросить, отказаться от чести и всего остального?

– Он хотел жениться на девушке из богатой семьи и нуждался в деньгах. С ней он обо всем договорился: она должна была убежать вместе с ним. Зачем ему было за ней идти?

– Тем не менее он за ней пошел, – вмешалась Сильви. – Манеш Эшевери засвидетельствует, что он все перевернул у него дома вверх дном.

Толстяк хитро усмехнулся.

– Вдруг он и с ним сговорился? Мы-то оставались на берегу...

– А он не ходил к Эшевери?

– Нет, не ходил. Не успел бы, к тому же это было бы слишком рискованно.

– А это что? – спросила Сильви, указывая пальцем на бурое жирное пятно на замшевом камзоле мушкетера. – Шоколад – тот, который он опрокинул в жилище маршала Грамона! Эшевери покажет то же самое.

– Можете не волноваться, госпожа герцогиня, – молвил Д'Артаньян. – Шоколад – хорошая улика, как и крепкий сон бедняги, которого эти злодеи наверняка бросили бы на позор и на королевский суд, а сами сбежали в Испанию. Дальнейшие подробности прояснятся позже, когда за этих людишек примется палач, которому будет поручено вытянуть из них правду... Увести их! А этого недотепу препроводить в наше расположение.

– Его ждет суровое наказание?

– Разве он не покинул свой пост? Ему оказали доверие, а он... Да еще расстался с плащом, чтобы его отсутствие было обнаружено не сразу! Он познакомится с военной тюрьмой, а дальше я позабочусь, чтобы он вернулся в семью мушкетеров. Вообще-то он хороший солдат, храбрец! Я за него заступлюсь, так и быть. Но пусть знает, что его спасительница – вы.

На следующий день Сильви получила от Сен-Мара записку:

«Я знаю, госпожа герцогиня, как вы старались ради меня. Знаю, что спасением своей жизни и чести я обязан вам одной. Отныне то и другое принадлежит только вам. Можете распорядиться ими, когда вам потребуется...»

– Бедный юноша! – прошептала Сильви, поднося его письмо к пламени свечи. – На что мне его жизнь, не говоря о чести? Быстрее бы обо всем этом забыть!

Но Персеваль схватил листок, уже начавший обугливаться, и загасил огонь каблуком.

– Такие письма не уничтожают, Сильви. Их, напротив, бережно хранят. Ведь вы не знаете, что сулит будущее вам и ему.

– Что ж, сохраните его, если желаете, – сказала Сильви со вздохом. – А мне пора наряжать инфанту к свадебной мессе.

По прошествии нескольких часов Мария-Терезия, выглядевшая восхитительной в первом своем французском туалете – платье из белого атласа, усеянном лилиями, с длинным шлейфом из пурпурного бархата, прикрепленным к плечам, – направилась к церкви. Посередине шлейф поддерживали младшие сестры Мадемуазель, а край несла принцесса де Кариньяно. Для того чтобы на густых волосах новобрачной, вымытых с необыкновенной тщательностью, удержалась корона, потребовались усилия двух дам и парикмахера.

Под приветственные крики и оглушительный колокольный звон пешая процессия приближалась к церкви, не обращая внимания на безжалостное солнце, от которого не спасали разноцветные зонтики. Первым шествовал принц де Конде, за ним ковылял Мазарини во внушительной пурпурной мантии, с унизанными драгоценными кольцами пальцами. Третьим вышагивал король в золотом камзоле с черным кружевом, без единого лишнего украшения. За ним шла новобрачная; справа ее охранял Месье, слева – господин де Бернавиль, определенный ей в рыцари. За этой троицей семенила счастливая королева-мать, а за ней – Мадемуазель, прикрывшая свои бесчисленные жемчуга черной вуалью. Шлейфы всех этих дам, хоть и уступали по длине шлейфу новобрачной, все же создавали неудобство в прекрасной церкви со скульптурным позолоченным алтарем, где звучал великолепный хор местных певчих, заполнивших все три ряда высоких галерей.

Сильви, помнившая, каким было супружество Людовика XIII и Анны Австрийской, от чистого сердца молила бога, чтобы эта молодая пара обрела счастье, которого определенно заслуживала, но которое так редко доводится познать венценосным особам. Улыбка Людовика, глядевшего на свою молодую жену, а главное, ее взгляд, уже светившийся неугасимой любовью, позволяли надеяться на лучшее.

Анна Австрийская тоже не могла пожаловаться на память. Изо всех сил хлопоча ради того, чтобы ее сын был счастливее своих родителей, она с наступлением вечера, заботясь о ранимой стыдливости Марии-Терезии, без колебаний нарушила традиции и, задернув занавеску у постели только что улегшейся пары, попросила всех собравшихся удалиться.

– Вы думаете, они будут счастливы? – спросила Сильви у госпожи де Навай под конец вечера.

– На сей счет у меня есть сомнения. Прошел слух, будто, возвращаясь в Париж, король собирается заехать в Бруаж, куда Мазарини сослал свою племянницу Марию, под предлогом посещения порта Ла-Рошель. Не ускользнули от меня и взгляды, которые он бросал на одну из фрейлин. Потребуется удвоенная бдительность...

– Или старания, чтобы королева не разонравилась своему мужу.

– Сдается мне, этого будет куда труднее достичь.

Ночь была звездной, с моря дул приятный ветерок. Женщины решили продлить приятную прогулку.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю