Текст книги "Первые"

Автор книги: Жозефина Яновская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

ГЛАВА XI

Книжная лавка на Невском, в доме, где Петропавловская церковь, известна всему Петербургу. Она – место общения передовой молодежи и предмет пристального внимания полиции.

Эта лавка была открыта в 1861 году Николаем Серно-Соловьевичем. При лавке библиотека для чтения. Немало хороших книг разошлось среди народа из этого магазина, немало горячих слов было сказано вполголоса при чтении за столом в библиотеке.

Когда Серно-Соловьевича арестовали и отправили в Сибирь на каторгу, лавка перешла к Черкесову, тоже революционеру.

Владимир Ковалевский здесь свой человек. Почти все его издания расходятся через этот магазин. Вот и сейчас Ковалевский в лавке, помогает Анне Николаевне Энгельгардт и Александру Николаевичу Пыпину.

Анна Николаевна, молодая миловидная женщина в синих очках – жена профессора Артиллерийской академии. Когда она встала за прилавок, от нее отвернулись дамы из общества, а муж чуть не потерял место.

Александр Николаевич Пыпин – двоюродный брат и друг Чернышевского, литератор, историк.

В лавке толпится много народа, студенты, военные, литераторы.

– Дайте, пожалуйста, Брема «Жизнь животных», – просит пожилой человек в пенсне у Анны Николаевны.

– Мне нужно пять экземпляров «Кто виноват?» – обращается молодой человек к Ковалевскому.

– К сожалению, уже ничего нет. Все раскуплено.

– Может быть, хоть один. Мне для студентов университета.

– Ничем не могу помочь.

В магазин входят Анюта и Софа Корвин-Круковские. Они останавливаются у двери, ища кого-то глазами.

– Я здесь, – говорит Надежда Суслова, спеша им навстречу.

– Молодцы, что пришли. – Она с улыбкой, подбадривающе взглянула на девушек.

– Опять выручила церковь.

– Я сейчас познакомлю вас с Владимиром Онуфриевичем.

Суслова подводит девушек к рыжеватому молодому человеку с крупным носом и голубыми глазами, дружелюбно смотрящими на сестер.

– Очень рад, – говорит Ковалевский. – Вы у нас еще не бывали?

Надя вскоре уходит; она ведь приехала в Россию ненадолго, проведать больного отца, и теперь торопится обратно в Цюрих. А Ковалевский рассказывает Анюте и Софе про лавку, какие у них есть книги.

– Я познакомлю вас позже с Анной Николаевной и Александром Николаевичем. Они работают здесь не для денег, а ради идеи, чтобы способствовать просвещению народа, – говорит Ковалевский.

Потом он ведет сестер в соседнюю комнату.

– Это наша библиотека.

За большим круглым столом люди читают газеты, журналы. По стенам шкафы с книгами. Ковалевский подходит к одному из них, показывает книги своего издания.

– Вот здесь по химии, по истории. Очень интересная книга Гексли. А это замечательный труд Чарлза Дарвина. Первый том этого сочинения нам удалось выпустить раньше, чем он вышел на родине ученого, в Англии, – говорит с гордостью Ковалевский.

– Вы увлекаетесь естественными науками? – спрашивает Анюта.

– Да. Я окончил юридический курс, но теперь жалею зря потраченного времени.

– А революционные книги у вас есть?

– Нет, таких не имеется, – громко говорит Ковалевский и вполголоса тут же Анюте: – Об этом говорите тише. Мне что-то не нравится тот молодой человек за столом. Наша лавка не дает покоя Третьему отделению.

Анюта незаметно оборачивается взглянуть на человека в клетчатом пледе. По виду похож на студента. Как будто внимательно читает газету. Но она замечает, как поверх газеты он шарит глазами по лицам всех входящих в читальный зал.

Софа перелистывает книгу Дарвина. Так вот где Алеша, сын деревенского священника, узнал о происхождении человека! Надо обязательно прочесть эту книгу.

– Вы тоже интересуетесь естествознанием? – спрашивает Владимир Онуфриевич.

Софа не успевает ответить. К Ковалевскому подходит служащий магазина и что-то говорит ему на ухо. Анюта слышит слово «жандармы».

– Этого можно было ожидать, – говорит Ковалевский и, понизив голос, обращается к девушкам: – Прошу простить. Я должен вас оставить. У нас сейчас будет небольшое представление: жандармы ищут ветра в поле. Однако я хочу вас попросить об одной любезности: спрячьте эту книгу и ждите меня в Екатерининском сквере.

Он достает из шкафа книгу. Анюта прячет ее под шаль, и сестры направляются к выходу. В это время в читальне появляется жандарм.

– Прошу оставить помещение, – обращается он к присутствующим. – Лавка закрывается.

В первой комнате трое жандармов снимают с полок книги, перелистывают их и бросают. Книги валяются на прилавках, на стульях, на полу.

Анюта и Софа с независимым видом, о чем-то болтая, проходят мимо жандармов.

В Екатерининском сквере они сели на дальнюю скамейку. Анюта достала книгу. Она называлась «Кто виноват?», фамилии автора не было. Девушки стали читать вполголоса вслух.

Через полчаса пришел Ковалевский.

– Ну вот, теперь вы наши. Побывали в деле. Что, наверное, струсили, когда проходили мимо жандармов? – весело говорит он.

– Нет, мы шли высоко подняв голову, – улыбается Анюта.

– А что искала полиция? – спрашивает Софа.

– Вот эту книгу, которую вы держите в руках. Вы нас выручили.

Софа протягивает Ковалевскому «Кто виноват?».

– Боитесь. Скорей отдаете книгу, – смеется Ковалевский. – В ней динамит не заложен. Впрочем, она сильнее Динамита. Это замечательная книга. Возьмите ее домой. Теперь она не может находиться в нашей библиотеке. Она изъята, конфискована. Только что же конфисковать – название? Поздненько схватились господа жандармы. Эти книги давно уже на руках у добрых людей.

Сестры и Ковалевский выходят из сквера, идут по Невскому, и Владимир Онуфриевич рассказывает, как была издана книга и кто ее автор.

– О, я знаю о Герцене. Я читала «Колокол» и «Полярную звезду», – говорит Анюта.

Софа тоже хочет вставить словечко о восстании поляков, о том, что Герцен был ведь на стороне восставших, об их соседе, пане Буйницком, который ушел к повстанцам в леса, но она молчит, стесняется говорить с малознакомым человеком.

День стоит теплый, хотя и пасмурный. На улице много народа. Снуют разносчики мороженого, пирожков, сбитня. Женщины продают ранние весенние цветы.

– А вот калачи горячие, а вот калачи! – громко кричит рослый парень, неся на голове корзинку с булками.

На Невской башне мелодично зазвонили куранты. Вверху на площадке ходит часовой. Он зорко смотрит во все стороны – спокойно ли в городе, нет ли где пожара.

Возле Полицейского моста люди столпились вокруг букиниста. Свой товар он вынимает из холщового мешка и раскладывает тут же на рогожке. Чего только у него нет! Старинные церковные книги, написанные славянской вязью, французские романы, лубочные картинки.

– Порой здесь можно достать кое-что интересное, – говорит Ковалевский. – Даже то, за чем охотится полиция, – добавляет он тихо.

Они идут дальше, переходят через Неву. Навстречу им из университета гурьбой выходят студенты. Вместо пальто у многих клетчатые пледы.

Длинные волосы и бороды придают студентам солидный вид.

Софа смотрит на них, на здание университета. Глаза у нее блестят, на щеках проступает румянец.

Ковалевский, разговаривая с Анютой, искоса поглядывает на Софу и вдруг спрашивает:

– Софа, вы чем мечтаете заняться в жизни?

Софа смущается.

– Я хотела бы здесь учиться, в университете. Заниматься математикой. В ней такая ясность и строгость мысли. Но ведь женщин не принимают…

«Занятная девушка, – думает Ковалевский, – так внимательно слушала, когда я говорил про Дарвина. И, оказывается, любит математику».

– Я никогда не слышал, чтобы девушки тяготели к столь строгой науке, – с улыбкой говорит он Софе.

– Уже близко дом, – замечает Анюта. – Мы дальше пойдем одни.

Ковалевский прощается.

– Мне сказала Надежда Прокофьевна, что вы хотите обрести свободу, уйти из родительского дома. Я помогу вам, – говорит он, крепко пожимая руки сестрам.

ГЛАВА XII

В Петербурге женское общество волновалось: «Почему нам не дают возможности учиться? Почему нас ставят ниже мужчин? Разве мы не сумеем?»

На съезде естествоиспытателей писательница Елена Конради подала записку.

Записка была составлена красноречиво и страстно. В ней звучал голос половины человечества, рабынь, задавленных вековыми традициями и законами. Ставился вопрос о разрешении женщинам получать высшее образование.

Когда закончили чтение записки, раздались аплодисменты. Они звучали громко, со всех концов зала. Ученые приветствовали тяготение женщин к знаниям.

Женщины решили подать петицию в правительство. С этого дня двери трех петербургских домов не закрывались. Это были дома вожаков женского движения – Анны Павловны Философовой, Надежды Васильевны Стасовой и Марии Васильевны Трубниковой.

Сюда шли молодые девушки и женщины подписывать петицию. В одну неделю было собрано более четырехсот подписей.

Через несколько дней на квартире у Марии Васильевны Трубниковой, дочери декабриста Ивашева, состоялось женское собрание с присутствием профессоров университета, Медико-хирургической академии. Говорили об организации Высших женских курсов, о программе, о средствах. Если даже правительство разрешит открыть курсы, где взять деньги на оплату лекций?

Первым взял слово профессор химии Дмитрий Иванович Менделеев. Он встал и низко поклонился женщинам.

– Я рад, что приглашен вами сюда. Я рад служить этому благородному делу. Мне кажется, никто из нас не пожалеет времени и сил и даже найдет возможность отдать их безвозмездно.

Затем говорили Сеченов, Бородин, Страннолюбский.

При баллотировке все профессора единогласно написали: «Первый год даром».

Итак, о деньгах можно было не беспокоиться. Лишь бы разрешили открыть курсы.

Петицию и прошение послали министру просвещения. Все с нетерпением ждали ответа. Об этом говорили в гостях, на вечерах, в каждом доме. Разрешат или не разрешат?

_____

«Бум-бум-бум!» – гудит басом большой колокол.

«Тили-бом, тили-бом!» – тонко подпевают ему малые колокола.

Это звонят к обедне. Старушки, нищие, разодетые дамы толпою входят в церковь. Священник в расшитой золотом ризе появляется на амвоне.

Посреди церкви, ближе к выходу, стоят Анюта и Софа. Они усердно крестятся, а сами все украдкой поглядывают на дверь.

Вошел Ковалевский. Софа первая заметила его. Толкнула в бок Анюту. Близоруко щурясь, Владимир Онуфриевич оглядывает церковь. Увидел сестер, стал к ним пробираться.

– Чтой-то ты, милай, на людей лезешь, – зашипела какая-то старуха.

– Окаянный пошел народ, – шепотом сказала другая.

– «…И ныне и присно и вовеки веков…» – басом загудел дьякон.

Все становятся на колени. Только Ковалевский остался один посреди церкви. На него все смотрят.

– Тьфу, чистый супостат!

Сестры оглядываются и не могут удержаться от смеха. Какая-то разодетая дама зло посмотрела на девушек.

Наконец Ковалевский спохватывается и тоже становится на колени. Он уже не пытается подойти к сестрам.

После службы они встречаются в садике возле церкви.

– Вот и выдали сразу себя, Владимир Онуфриевич!

– Безбожник! Вы даже молиться не умеете, – смеются Анюта и Софа.

– Признаться, не заметил, что все стали на колени, – с улыбкой оправдывается Ковалевский.

– А у нас плохо. Мама что-то стала подозревать. Больше не пускает нас одних в церковь. Только с горничной Дуняшей. Это мы договорились с ней на сегодня, она будет нас ждать возле дома.

– Ничего, не волнуйтесь. Я уже нашел общих знакомых, которые введут меня в ваш дом.

– Когда же вы придете? – спрашивает Софа. Ее ясные глаза прямо и серьезно смотрят на Ковалевского.

– Попытаюсь поскорее, – отвечает Владимир Онуфриевич.

Анюта и Софа идут домой довольные, веселые. Суслова молодец. Подсказала им такую идею… Фиктивный брак. Оказывается, так делают многие девушки.

Выйти замуж только для того, чтобы обрести желанную свободу. Уйти от родителей, получить паспорт, разрешение от мужа учиться, а там можно разъехаться в разные стороны. Конечно, муж должен быть «своим», понимающим.

Их освободителем будет Владимир Ковалевский. Наверное, он сделает предложение Анюте, ведь родители скорее согласятся выдать старшую дочь. А потом Софа переедет жить к замужней сестре.

– Какой он смешной и милый, – говорит Софа.

Обе вспоминают неловкую фигуру Ковалевского в церкви и заливаются веселым смехом.

– Софка, давай по дороге забежим к Лизе Кушелевой, – предлагает Анюта. – Может быть, она уже приехала.

Лиза – подруга сестер Корвин-Круковских. Их имения расположены близко друг от друга. И здесь, в Петербурге, дома тоже близко, оба на Васильевском острове.

Лиза увидела их в окно угловой гостиной и постучала.

– Что же ты так долго не появлялась? – спрашивает Анюта, входя в комнату.

– Мама болела.

– Ой, знаешь, сколько новостей! А что ты читаешь?

– «Неделю». Здесь хорошая статья Конради.

– Мы не читали. Хочешь, я дам тебе одну книжку, такую книжку… Только после Жанны. Эту книгу я привезла из Женевы.

– Ну что там, в Женеве?

– Я все тебе расскажу, – говорит Анюта. – Но сейчас нам некогда. Приходи к нам.

– И еще мы тебе расскажем что-то очень важное – как добыть свободу, – наклонившись к Лизе, вполголоса говорит Софа.

Попрощавшись, сестры уходят. А Лиза идет в комнату к своему брату Саше.

Саша – студент, будущий инженер. Он много и серьезно занимается науками. Но это не мешает ему быть веселым и общительным. Дома у Саши часто собираются товарищи.

К Лизе брат относится покровительственно. Он любит над ней подтрунивать.

– Эх ты, борец за равноправие. У тебя одни оборочки и фестончики в голове. И так и этак повернется. Чтоб ты делала, если б вдруг исчезли все зеркала?

Но с прошлого года Саша стал замечать, что Лиза очень повзрослела. Много читает. И все приходит выяснять «вопросы из жизни», как говорит она сама.

Вот и сейчас.

– Саша, – спросила Лиза, – почему мужики так плохо живут?

– Что – без зеркал? – попробовал отшутиться Саша.

Лиза сердито взглянула на брата.

– Я тебя спрашиваю серьезно.

Саша пожал плечами.

– Ну, плохо живут. Так что ты придумала?

– Я не знаю – что, но надо что-то делать. Может быть, попросить царя, чтобы он всех собрал и поговорил?

Саша рассмеялся.

– Нет, так не выйдет, оборочка. Сытый голодного не разумеет.

– Так что же делать?

Саша внимательно посмотрел на сестру.

– Это все не вдруг делается, Лизок. Просвещать народ надо. Собирать вместе. Люди думают над этим. И жизни своей не жалеют. Есть такие люди. Может быть, когда-нибудь я тебя познакомлю кое с кем из них. Вот когда мы сидели в Петропавловской крепости, там же был поэт Михайлов…

– Кто сидел в Петропавловской крепости? – спрашивает Лиза.

Саша вдруг спохватывается. Ведь ни мать, ни сестра не знают, что он был арестован.

– Ты думаешь – только мужики плохо живут? А мастеровые? – переводит он разговор. – Взять хотя бы ткачей здесь у нас, в Петербурге, да и везде, в Иванове, в Нарве на Кренгольмской мануфактуре… Там и женщины работают, и дети.

– А посмотреть самой можно, побывать у ткачей? – спросила Лиза.

– Хочешь убедиться? – Саша задумался. – Может быть, устрою. У нас учится один, сын хозяина ткацкой фабрики. Да как бедствует народ, можно увидеть не только на фабрике. Мужики толпами со всех сторон, из деревень идут в Питер, в лаптях, в рваных зипунах. Идут от голода, от холода, от повальных болезней. Тысячи верст идут. Здесь надеются найти заработок, хоть какой. А их тут собирается больше, чем нужно. И работы нет. Так и толпятся целыми днями и месяцами на Сенном, там и живут.

– Где толпятся?

– На Сенном рынке, а бабы на Никольском. Там можно увидеть тяжелые сцены.

Лиза умолкает. Ей никогда не приходилось бывать ни на Сенном рынке, ни на Никольском. Закупкой продуктов ведают дворецкий, повар, кухарка. Если нужно набрать материю на платье, или ленты, или кружева, мать с вечера велит кучеру Илье приготовить карету, и они едут в Гостиный двор.

– Мы можем с тобой побывать там, – говорит Саша. – Одной-то тебе неудобно. А вместе – встанем пораньше и поедем.

ГЛАВА XIII

На одном из семейных вечеров генералу Корвин-Круковскому был представлен Ковалевский. Это получилось тем более естественно, что Владимир Онуфриевич был земляком Круковских, тоже из Витебской губернии.

Генерал церемонно подвел его к жене, потом к дочерям. Сестры едва не расхохотались, когда, галантно наклонившись к ним, Ковалевский произнес:

– Рад познакомиться. Очень сожалею, что до сих пор не имел счастья…

– Так вы, оказывается, еще и врать умеете! – тихонько говорит Софа.

Владимир смотрит в ее милое, лукавое лицо, в лучистые глаза, которые бывают то золотисто-ясными, то с какими-то зелеными огоньками, и думает о том, что действительно он знает ее давно-давно. И не было, и не могло быть такого времени, когда он не был с ней знаком.

– Первый вальс вы танцуете со мной, – говорит он тоже негромко.

С этого вечера Ковалевский стал бывать у Корвин-Круковских часто, чуть ли не ежедневно. Он привозил девушкам книги, читал с Анютой ее повести, изучал теоремы с Софой. Родители терялись в догадках. Для чего он ездит? Уж не имеет ли виды на свадьбу? Но с которой?

Во всяком случае, генерал был того мнения, что этот молодой человек не подходит ни для одной. Для своих дочерей он желал более богатых и родовитых женихов.

А Ковалевский, кажется, никогда не чувствовал себя таким счастливым.

«Я познакомился нынешней зимой с двумя девушками. Это сильно работящие и замечательно развитые существа, – писал он брату, который в это время был за границей. – …Вообще это такое счастье свалилось на меня, что трудно себе и представить»;

Как-то Ковалевский зашел к Корвин-Круковским днем. Генерала и генеральши не было дома. Тетушки сидели где-то по своим комнатам. Анюте нездоровилось – она не выходила. В гостиной была одна Софа.

– А вы все решаете задачи? – сказал Ковалевский, увидев на столе открытую тетрадку. – Ой, сколько их тут. И все по ответу?

Владимир взял тетрадь и стал перелистывать.

– Вы просто откуда-то списали решение.

Софа вспыхнула.

– Ах, так! Отдайте тетрадь.

Но Ковалевский вдруг увидел что-то интересное.

 
Пришлось ли раз вам безучастно,
Бесцельно средь толпы гулять
И вдруг какой-то песни страстной
Случайно звуки услыхать?
 
 
На вас нежданною волною
Пахнула память прежних лет,
И что-то милое, родное
В душе откликнулось в ответ.
 

Он не успел дочитать. Софа схватила тетрадь. Владимир задержал ее руку в своей.

– Нет, не получите. Это что такое! Среди задач – стихи.

– Эти стихи не для вас. Все равно не поймете, – сердито сказала Софа.

Как она ему нравилась вот такая, нахохлившаяся! Мысленно он назвал ее «воробышком». Этот воробышек может быть энергичен и смел, и застенчив, как дитя. В его маленьком сердечке горит неугасимая любовь к науке, жажда знаний, так созвучных стремлениям Владимира. Этот воробышек далеко полетит, если развязать ему крылья!

– Ну нате, возьмите, моя принцесса. Кладезь мудрости и поэзии. Преподношу вам.

Он встал на одно колено и церемонно протянул тетрадку.

– То-то! Теперь вы не забыли встать на колени? – засмеялась Софья.

– Перед вами всегда готов. Слуги, где мои слуги! Несите дары в этот дом. Сегодня же буду просить у отца руки его младшей дочери.

– Моей? – вдруг растерялась Софья. – Вы шутите. Анюта ведь старше…

Ковалевский встал с колен. Он смотрел на девушку. Там, в ее глазах, широко распахнутых, смотревших удивленно, он хотел прочесть какой-то ответ…

– Нет, я серьезно, Софа, – сказал он мягко. – Вы не верите в сродство душ?

Когда Ковалевский ушел, Софа побежала к Анюте.

– Анюта, он сказал, что будет просить моей руки.

– Твоей?

– Да. Почему так?

– Значит, ты больше понравилась.

– Но при чем тут понравилась? Ведь брак фиктивный!

– Ты лучше думай, что делать.

– Он хороший, добрый. Я рада. Он мне как брат. И ты будешь с нами… – задумчиво говорит Софа.

Она прижимается к плечу старшей сестры.

– Анюта, а что будет… А если я на самом деле кого-нибудь полюблю?

– Что ж… Тогда не знаю. Нужен будет развод. Но этого очень трудно добиться. Почти невозможно…

Они замолчали.

– Мне так кажется, словно я, закрыв глаза, бросаюсь с высокой горы, – сказала Софа.

– Эх, ты, сурок… Сурок, ты жив? – громко, как в детстве, спрашивает Анюта и приподнимает лицо сестры за подбородок.

– Жив-жив, – отвечает Софа и начинает улыбаться. – Жив-жив! – кричит она и, вскочив, кружится по комнате. – О чем я думаю! Это счастье, огромное счастье! Хочу быть свободной! Хочу учиться!

_____

Было восемь часов утра. Лиза тихонько встала, оделась и прошмыгнула в кухню. Кухарка растапливала плиту.

– Вы куда это, барышня, ни свет ни заря? – спросила она Лизу.

Лиза приложила палец к губам.

– Никому не говори. Я скоро вернусь.

Она вышла на улицу. Стояло обычное осеннее утро. Темные тучи низко ползли по небу, накрапывал дождь. Кое-где дворники в картузах и фартуках сверх теплых фуфаек дометали тротуары. Открывались мелочные лавки, питейные заведения. За углом мужики в рваных полушубках копали какой-то ров. Сидя в пролетках, дремали извозчики.

– Подвезу, барышня! – сказал один из них, причмокнув на лошадь и лихо подкатывая к Лизе.

– Не надо, я пешком.

С Невы дул резкий, холодный ветер. Лиза плотнее закуталась в мантилью, отороченную соболем. Туже завязала капор.

По реке туда и обратно плыли суда с лесом, камнями, барки с сеном, песком. У спусков яличники предлагали перевезти на ту сторону.

Лиза пошла через мост и дальше – к Никольскому рынку. Она шла уверенно – еще раньше она выспросила у кухарки дорогу. Сразу же после разговора с братом Лиза решила побывать там – собственными глазами увидеть, где толпятся бабы, много ли их, кто их нанимает на работу, за сколько. Саше Лиза ничего не сказала – она хотела убедиться во всем одна.

Прохожих было немного – мастеровые уже прошли, чиновники еще допивали чай дома. Ближе к рынку стали попадаться кухарки с корзинами. Старушки в темных суконных пальто, в салопах, с кошелками из рогожки. Некоторые с удивлением оглядывали Лизу: куда это одна спешит в такую рань молодая девушка да, видно, из богатого семейства. Из проезжей пролетки выглянул подвыпивший кутила, верно возвращавшийся с бала, нагло взглянул на Лизу и ухмыльнулся.

Мимо по рельсам проехала конка. Впереди стоял кондуктор в форме со светлыми пуговицами, в фуражке с каким-то значком и с большим кожаным кошелем на боку. Наверху, во всю длину конки, прикреплена доска с рекламой. «Для смягчения кожи рук «Крем Симон» Париж. I. Simon, Paris. Требуйте нашу настоящую марку», – прочитала Лиза.

На Никольском рынке возле лавок купцы зазывают покупателей. На дверях висят где веревки, где дуги с колокольцами.

На столах разложена разная снедь, стоят огромные кувшины и чайники.

– А вот пироги горячие с рыбой, с визигой! – кричит женщина.

– Шанежки, шанежки, крендельки с маком! – старается перекричать ее другая.

– Печенки, рубцы, печенки, рубцы!

– Спички, спички, кому спички!

– Клюквельный квасок! Подходи отведать!

В углу, возле канала толпятся женщины в лаптях, в зипунах, с узелками в руках. Их много, наверное, больше ста. Некоторые между собой разговаривают, другие стоят молча.

Лиза подошла к толпе. Женщины сразу бросились к ней, окружили.

– Вам кого надоть – кухарку али горничную?

– Возьмите меня, я все умею…

– Не слухайте ее, она пьяница.

– Мне никого не надо, – сказала Лиза. – Я так пришла, посмотреть.

– Тю-ю! – разочарованно протянула молодая остроносая женщина в клетчатом платке. – Чего нас смотреть? Нешто тут ярманка?

– Ты, добрая барышня, хучь бы не с пустыми руками пришла глядеть, – сказала другая.

– Подарила бы мне на платье. Вишь, как я обносилась. А у тебя мантилька-то, глянь, какая, – со смешком подхватила третья, дотрагиваясь до Лизиной мантильи.

– Возьми мою девчонку в услужение. Изголодались мы. Погорельцы… – запричитала пожилая морщинистая женщина, проталкиваясь к Лизе. Она держала за руку девочку лет семи, грязную, оборванную.

– Нам не надо, – сказала опять Лиза. – У нас есть девочка на кухне.

– Да возьми хотя даром, за харчи. Истомились мы, сколь верст шли…

Девочка вдруг исподлобья взглянула на Лизу и тоненько протянула:

– Есть хочу.

У Лизы больно защемило в груди.

– Нате вот для девочки, – сказала Лиза, снимая с пальца перстенек с голубым камешком, который она очень любила.

– Ахти, барышня, да ведь тебе небось за кольцо-то попадет, – сказала мать девочки.

– Возьмите, возьмите!

– Благодари барышню, в ножки падай! – толкнула мать девочку.

– Вот тебе счастье!

– В деревне с голоду пухнем. И здесь сколь времени ни работы, ни харчей, под забором ночуем, – загалдели женщины.

Лиза стояла бледная, прижавшись к решетке канала. Она не знала, что сказать всем этим голодным, оборванным женщинам. Чтобы шли просить? Но кого же? Лиза вспомнила, как недавно у них в гостях один генерал сказал: «Для черни нужна дубина и плетка. И ничего больше. Иначе они выйдут из повиновения». Прав Саша – сытый голодного не разумеет. Тогда что же делать?

– А раз так плохо, вам бы собраться всем вместе и потребовать, – горячо сказала Лиза.

– Ишь какая вострая, – откликнулась женщина в клетчатом платке. – Энто с кого же требовать? Был у нас в деревне один такой Пашка. Он стребовал. Бубновый туз на спину.

В это время к толпе женщин подъехала пролетка. Из нее выбралась дородная барыня с пальцами, унизанными кольцами. Женщины бросились к ней. Возле Лизы осталась только молоденькая девушка. Она была хорошо одета, в недорогом, но приличном пальто, в высоких суконных ботинках. Но все это пообносилось, выглядело несвежим.

– Не знаете ли вы место гувернантки? – спросила она Лизу. – Я приехала из провинции. Ушла из отцовского дома. Но не могу здесь найти места.

– Я слышала, сейчас устраивают коммуны. Там работают швеи, переплетчицы, переводчицы. Мне говорил брат. Как у Чернышевского. Вы читали «Что делать?»

Девушка оживилась. Щеки ее порозовели от волнения.

– Кто же не читал эту книгу? Я только поэтому и ушла из дома, чтобы быть самостоятельной. Как Вера Павловна.

– Пойдемте сейчас ко мне. Мы спросим у брата про коммуну. Поживете пока у нас. А потом устроитесь.

Лиза со своей новой знакомой, весело болтая, направились к остановке конки.

_____

Глаза Сергея были так близко. Нежно поддерживая Лизу за талию, он вел ее в вальсе. Волны музыки Штрауса, легкие и стремительные, поднимают Лизу, влекут и уносят куда-то далеко, в сказочную страну.

Всюду, впереди, рядом, кружатся еще пары, девушки в голубых, белых, палевых платьях. Мелькают высокие прически, банты, цветы. Вспыхнет колье на лебединой шее, сережки в ушах. Позванивают шпоры, развеваются черные фраки, золотом блеснет эполет.

– Лиза, я вас люблю! На всю жизнь… – шепчут губы Сергея.

Лиза слушает и не слушает, верит и не верит. Отвернувшись вполоборота, она летит в вихре танца, едва касаясь атласными туфельками пола. Светлый газовый шарф окутывает ее как облаком.

– Нет девушки прекрасней вас… – слышит она снова.

Ей хочется отшутиться, ответить что-то веселое, озорное, но она молчит. Ее волнуют эти слова, и эта музыка, и этот яркий, праздничный свет.

Но вот танец окончен. Сергей почтительно отводит Лизу на место, рядом с креслом, где сидит Наталья Егоровна.

– Ах, вот ты где скрываешься! – раздается веселый голос.

– Анюта! Я и не знала, что ты тоже здесь! – обрадованно говорит Лиза.

– А я тебя видела. Когда ты танцевала. У тебя было такое лицо… – повернувшись к Лизе, вполголоса говорит Анюта.

– Какое? – чуть смущенно спрашивает Лиза.

– Ну как бы тебе сказать… Неземное… Ты где-то витала… – И Анюта выразительно повертела рукой.

– Одним словом, увлечение… – лукаво засмеялась она. – Смотри у меня! – и погрозила пальцем. По праву старшей Анюта относилась к Лизе покровительственно.

– Не говори глупостей! – вспыхнула Лиза. – Просто Сергей хорошо танцует. А где Софа? – переменила она разговор.

– Сидит со своими формулами. И Жанна у нас – тоже с книгами. Их никуда не вытащишь. А по-моему, танцы не помеха. Если ими не очень увлекаться, – она опять насмешливо взглянула на Лизу.

– Впрочем, они тебе, кажется, не мешают даже производить серьезные социологические исследования, например на Никольском рынке. Но что скажет княгиня Марья Алексевна! – Анюта сделала строгие глаза.

В кругу друзей уже знали о «геройском» поступке Лизы. Однако что было бы, если б об этом узнали в свете! Тогда не избежать скандала. Какой позор! Девушка из порядочного дома рано утром одна и где – на рынке! Хорошо, что друзья умели молчать.

На хорах снова грянула музыка.

– Дамы и господа, танцуем кадриль! – объявил распорядитель бала. – Кавалеры, прошу приглашать дам!

К Анюте сейчас же подлетел высокий гвардеец, затянутый в мундир с аксельбантами, и низко склонился, прищелкнув каблуками.

Анюта не спеша встала, грациозно положила руку на плечо партнера и, обернувшись к Лизе, состроила рожицу.

– Быть можно умным человеком и думать о красе ногтей!

А Лиза опять танцует с Сергеем. Да, она счастлива, как никогда. Как он ей нравится, Сергей, веселый, остроумный, внимательный и нежный. Но об этом она не признается никому на свете, даже своей лучшей подруге.

Наверно, так приходит любовь.