Текст книги "Первые"

Автор книги: Жозефина Яновская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Заканчивая свое послание к Марксу, Лиза писала:

«Я не хочу, конечно, посягать на Ваше время, но если в воскресенье вечером у Вас найдется несколько свободных часов, то я убеждена, что Ваши дочери будут так же счастливы, как и я, если Вы проведете их вместе с нами.

Прошу передать от меня привет г-же Маркс и принять уверение в моем искреннем уважении.

Елизавета Томановская.

Р. S. Жму руки мадемуазель Женни и Тусси. Извините за мое длинное письмо».

Лиза взяла со стола песочницу, присыпала песком непросохшие буквы, вложила письмо в конверт, заклеила облаткой. Завтра она его отправит. И – хватит болеть. Вокруг так много дел!

Она вскоре поправилась. Но начала думать об отъезде.

Все тревожней становилась обстановка. Газеты были полны сообщений из Франции. Там назревала революция. Лиза хотела ехать туда.

А здесь еще поступили вести из Женевы. Оказывается, бакунинцы обманным путем получили два документа за подписями членов Генерального совета.

Они извратили содержание этих документов и всюду доказывали, что их «Альянс» является составной частью Интернационала.

Нужно было разоблачить фальшивую игру анархистов. Доставить в Женеву подлинные документы Генерального совета по вопросу отношения его к «Альянсу».

Маркс и Энгельс обеспокоены. Кто поедет?

– Разрешите мне выполнить ваше поручение, – говорит Лиза. – Я поеду в Женеву. А оттуда – в Париж.

Все понимают, как это опасно и трудно. Ведь, чтобы попасть в Женеву, нужно проехать через воюющую Францию. А потом снова пробраться в осажденный Париж.

Лизу пробуют отговаривать. Можно послать кого-либо из мужчин. Но она настаивает.

Маркс по-отечески ласково смотрит на Лизу. У этой девушки отважное, преданное революции сердце. Он не смеет ее удерживать.

На заседании Генерального совета Лизу назначают корреспондентом Генерального совета во Франции.

В начале марта Лиза выехала из Лондона.

На пристани у парохода ее провожала вся семья Маркса. Тут же были Лицци и Энгельс. Все волнуются, как доберется она, дают советы. Тусси дарит ей на память маленького черного трубочиста с метлой – говорят, он приносит счастье.

Лиза в последний раз прощается со всеми и всходит на палубу.

И вот уже убран трап. Пароход протяжно загудел.

Поплыли назад пристань, пакгаузы, портовые сооружения.

Лиза машет белым платком. Она еще различает своих друзей, дорогих, милых сердцу людей. Вон мелькнуло энергичное лицо Маркса, нежный профиль Женнихен, светлая пелеринка Тусси. Но вскоре все скрывается в тумане. Вокруг только свинцовые волны и над ними свинцовое небо.

ГЛАВА XXXI

Раннее утро. На Монмартре царит предрассветная тишина. Легкий ночной туман спускается с холмов, обнажая улицы, дома, деревья. На вершине холма, на площади Сен-Пьер, стоят пушки. Мерными шагами ходит часовой. Форма национального гвардейца ладно сидит на рослой фигуре.

Вдруг часовой остановился, прислушивается. Что за шум? Посыпалась галька. Словно множество людей взбирается на Монмартр.

Неожиданно он увидел солдат. Зачем они здесь? Он успел заметить генерала… Сильный удар сзади свалил часового.

Солдаты устремились к пушкам.

Но жители Монмартра уже увидели солдат. Гулко ударил набат. Со всех сторон спешили люди – рабочие, ремесленники, женщины, дети. От казармы бежали национальные гвардейцы.

– Эти пушки наши, – говорит пожилой рабочий, выступив вперед. – Мы по крохам собирали на них деньги и сами отливали их вот этими руками.

И он потряс большими натруженными руками со вздувшимися жилами.

– Мы имеем приказ пушки отвезти в распоряжение правительственных войск, – говорит генерал. – Попрошу разойтись!

Но люди не уходят. Они еще тесней сгрудились вокруг пушек.

– Пушки принадлежат Национальной гвардии, – говорит начальник гвардейцев. – И мы их не отдадим.

– Взять пушки! – командует генерал.

Несколько солдат бросается к пушкам.

Тогда из толпы выходит седая женщина и, раскинув руки, становится перед пушкой.

– Сынок, – говорит она, обращаясь к безусому пареньку, – пушки эти наши. Я недоедала – отдала на них последний кусок…

– Ружья наизготовку! – командует генерал.

Женщина с ребенком на руках становится возле старухи.

– Стреляйте! – говорит она. – А пушки мы не отдадим!

Рядом с этой женщиной становится другая, третья, мужчины, подростки. И вот они стоят друг против друга – простые жители рабочей окраины и люди в шинелях. Генерал взбешен.

– Приготовиться! – кричит он. – Пли!

Но что это? Выстрелов нет. Еще и еще раз командует генерал, а солдаты один за другим опускают винтовки дулом вниз. Они не хотят стрелять. Они такие же простые люди, плоть от плоти и кровь от крови собравшегося здесь народа.

Пушки остались на Монмартре. Их не смогли отнять и в других рабочих районах, в Бельвиле, Батиньоле. Пушки, которые действительно были сделаны на деньги, собранные народом, когда враг подступал к Парижу, остались у народа. А офицеры, приказывавшие стрелять в народ, были арестованы.

Это произошло 18 марта 1871 года. Так началась революция в Париже.

В этот день Национальная гвардия, армия народа, двинулась к центру, заняла правительственные учреждения, казармы, вокзалы. Над Ратушей взвился красный флаг.

«Парижские пролетарии, видя несостоятельность и измену господствующих классов, поняли, что для них пробил час, когда они должны спасти положение, взяв в свои руки управление общественными делами… Они поняли, что на них возложен этот повелительный долг, что им принадлежит неоспоримое право стать господами собственной судьбы, взяв в свои руки правительственную власть», – писал Центральный Комитет Национальной гвардии в своем манифесте 18 марта.

Буржуазное правительство Тьера в страхе бежало в Версаль. А через несколько дней, 26 марта, народ избрал свое правительство.

28 марта на Гревской площади, перед Ратушей – море людей. Под барабанный бой выстраиваются батальоны национальных гвардейцев со знаменами, украшенными фригийским колпаком – символом свободы. На ружьях – красная бахрома, на штыках – алые ленточки. Рядом с гвардейцами – рабочие в синих блузах, ремесленники, мелкие лавочники, женщины, дети. У всех в петлицах гвоздики, красные розетки. Народу так много, что не вмещает площадь. Люди заполнили набережные Сены, улицы Риволи, Севастопольский бульвар.

У центрального входа в Ратушу – возвышение. Здесь, на фоне кумачовых знамен, статуя Французской Республики. Величавая женщина с алой лентой через плечо.

Под торжественные звуки «Марсельезы» на возвышение поднимаются опоясанные красными шарфами члены Парижской коммуны. За них голосовал народ.

С трибуны прочитан список избранных.

– Да здравствует Республика!

– Да здравствует Коммуна! – вырывается из тысяч уст.

В воздух летят шапки. Гвардейцы машут своими федератками, надетыми на штыки. Из окон, с крыш, с балконов тянутся сотни рук, бросают цветы. Гремят пушки, бьют барабаны. Победно звучат фанфары.

Именем народа Коммуна провозглашена.

У многих на глазах слезы. То, о чем они мечтали, о чем говорили на собраниях Интернационала, за что боролись во время стачек, свершилось. Отныне власть принадлежит народу. Создано первое в мире рабочее правительство. Долой нищенскую жизнь, эксплуатацию человека человеком! На их знамени будет написано: «Свобода, равенство и братство».

Веселые звуки «Карманьолы» разносятся по площади. То тут, то там вспыхивает песня.

 
Станцуем карманьолу
Под гром пальбы.
 

Черноволосая цветочница пустилась в пляс. Люди отодвигаются, образуют круг. Молодой мастеровой подмигнул цветочнице и, подбоченясь, пошел рядом. И вот уже танцует седоусый рабочий и старая женщина с красными руками прачки.

Песня перекинулась дальше:

 
Молотобоец, возле горна
Кузнец, моряк на корабле,
Шахтер, в дыре сокрытый черной,
И старый пахарь на земле!
Вас буржуа лишает хлеба,
Суля на небе радость дней…
Одна издевка! Пусто небо,
А наши ямы все полней!
 
 
       Иди же, Марианна[8]8
  Марианна – народное название Франции.


[Закрыть],
       И будет враг разбит.
       Буди – уже не рано —
       Того, кто спит!
 

Поют и танцуют уже по всей площади. Французы любят петь и плясать. Разрушив Бастилию, они на ее обломках водрузили гордую и дерзкую надпись: «Здесь танцуют!»

Анюта вместе с Андре Лео стоит недалеко от трибуны. Сегодня исполнилось то, за что боролась она со своими друзьями, за что сидел в тюрьме ее муж. Сейчас он – начальник войск Монмартра, член Центрального Комитета Национальной гвардии. Это он во главе своих гвардейцев арестовал тогда генерала. И Анюта вместе со всеми отвоевывала пушки. Теперь, хотя еще очень трудно, под стенами Парижа стоят пруссаки, из Версаля угрожает правительство Тьера, они верят: Коммуна победит!

Но нельзя терять ни дня, ни часа. Предстоит так много работы. Все нужно перестраивать заново. Вот когда женщины сумеют себя показать. Везде, и в самых трудных делах, они постараются быть рядом с мужчинами.

Прямо с площади Андре Лео и Анюта спешат на женское собрание, в церковь св. Петра на Монмартре.

По узкой лесенке подруги поднимаются на Монмартр. Монмартр – район рабочих и поэтов. Здесь на холмах, в самой высокой части Парижа, в комнатушках, в подвалах ютятся каменщики, слесари, столяры, а рядом с ними, на чердаках и мансардах, живут начинающие художники, литераторы. И хотя почти никогда ни у кого нет денег, народ здесь веселый, неунывающий.

Богатый буржуазный Париж боится и недолюбливает жителей Монмартра. Стоит бросить клич: «Монмартр спускается вниз!» – как все, побросав лавки и склады, испуганно прячутся по домам, закрывая двери и ставни.

Никогда еще церковь св. Петра не видела столько народа. Уже заполнены все скамьи внизу и на хорах, а женщины все идут и идут, многие с детьми.

На кафедре, где обычно читал проповедь священник, водружено красное знамя. По стенам, рядом со статуями святых, развешаны плакаты: «Да здравствует Коммуна!», «Пусть церковь не мешает строить новую жизнь!», «Женщины, отстоим Коммуну от врагов!». Церковный орган вместо молитвенных гимнов неожиданно грянул «Марсельезу».

На трибуне учительница Луиза Мишель, «красная дева Монмартра», как ее называет Париж.

– Гражданки свободной Франции! Вчера свершилось небывалое в истории событие: трудовой народ установил свою власть. У нас с вами теперь много дела. От начала до конца все нужно строить заново. Мы…

В это время в дверях послышался шум.

– Попался, бандит!

– Вор!

Женщины выталкивают на середину невысокого, с толстой физиономией лавочника.

– Говори, мерзавец, что ты сейчас делал?

– Я, ничего… – лепечет лавочник.

– Врешь! Поджигал свою лавку, чтобы не досталась народу!

– Мало ты с нас крови высосал! Почем продавал муку, а ну-ка вспомни! – раздаются гневные возгласы.

– К стенке его!

Лавочника хватают.

– Подождите! – говорит Луиза. – Мы его предадим революционному суду. Жаннета, Люсиль, Мари, ведите его в трибунал!

Трое женщин уводят лавочника. Однако шум не утихает. Женщины возбуждены.

– Надо переловить всех лавочников! Это враги!

– И попов тоже!

– Кто хочет сказать – выходите сюда, – говорит Луиза Мишель.

– Иди, Катрин, иди, – подталкивают подруги женщину, кричавшую с места. – Выйди и скажи.

– А что ж, и скажу! – Она выходит вперед. – Я хочу сказать: кто у нас сосет всю жизнь кровь? Буржуа. Кто взвинтил цены на продукты в Париже? Буржуа. Они живут в хоромах, а мы в лачугах. Прогнать надо буржуа, а их богатства отдать народу.

– Молодец, Катрин, правильно!

– А я вот что скажу, – встает другая женщина с грудным ребенком на руках.

– Давай сюда малыша, – соседка забирает ребенка.

Женщина идет к трибуне.

– Попы тоже тунеядцы, – говорит она. – Они только голову морочат своими сказками. Надо церкви превратить в мастерские, и пусть буржуа и попы работают вместе со всеми.

– Верно! Долой попов!

Анна Жаклар тоже хочет поделиться своими мыслями.

– Гражданки француженки! Я русская. Но то, что здесь произошло, в Париже, касается не только французов. Коммуна дорога и русским, и полякам, и другим народам. Она – первая искра пожара, который может загореться во всех странах. Я призываю женщин наравне с мужчинами бороться за нашу Коммуну!

Анюта говорит горячо и страстно.

Гром рукоплесканий раздается в ответ.

– Виват русской!

– Да здравствует Коммуна во всем мире!

Собрание кончилось около полуночи. Был избран Комитет бдительности, куда вошла и Жаклар.

По узким кривым улицам Анна спешит домой. Жаклары живут теперь на Монмартре. Уже во многих домах темно, но на центральной площади и в кафе еще полно народа.

Виктор только что пришел. Анна приготавливает ужин, рассказывает о женском собрании.

Утром к Анюте зашла Андре Лео Совет Коммуны поручил им издание новой газеты.

Анна ведет подругу в типографию, где она работала.

Ворота закрыты. Видно, хозяин, как большинство владельцев, сбежал с правительством в Версаль. Они находят сторожа, дядюшку Жана. Идут по опустевшим помещениям. Всюду пыль и грязь, валяются обрывки газет.

Анна хозяйским взглядом осматривает все, подходит к наборным столам, выдвигает ящики. Нигде нет шрифта. И многое оборудование вывезено или поломано.

– Придется все налаживать заново, – говорит она.

– Ничего, сообща все сделаем. Теперь мы хозяева, – отвечает Андре Лео.

31 марта мальчишки на улицах уже продавали газету. Газета «La Sosiale» выходила ежедневно вечером. В ней печатались серьезные статьи по социальным вопросам и освещались дела Коммуны.

А дел было много.

Рабочий Тейс стал во главе почтового ведомства. Переплетчик Варлен управлял финансами. Бедняки из чердаков и подвалов переселились в богатые особняки бежавших буржуа. Им возвращены заложенные в ломбардах вещи. Церковь отделена от государства. Преобразуется школа.

– Наша школа должна воспитывать свободного, гармонично развитого человека, – говорит член Коммуны, писатель Жюль Валлес. – Школу нужно освободить от влияния церкви. И уничтожить в ней дух преклонения перед богатством. Обучение будет всеобщим и бесплатным.

Анна Жаклар участвует в комиссии по созданию новой школы.

Окруженная детьми, Анюта входит в здание женского монастыря. Здесь еще недавно жили монахини. Запах ладана и каких-то трав ударяет в нос. По углам статуи святых, на стенах картины с ангелами.

Дети несмело столпились у входа, жмутся к Анюте.

Анюта широко распахивает окна. Свежий ветер врывается в комнату, треплет занавески, шелестит листами брошенных молитвенников.

– Не бойтесь, – говорит Анюта. – Снимайте вот эту картину – здесь мы повесим географическую карту. Эти статуи несите в чулан. Девочки, бегите домой за тряпками и ведрами. Будем все мыть, скрести. А ты, Жак, достань краску. Мы замажем у входа молитвы и напишем крупно: «Школа».

Анна рассказывает детям, что они будут проходить, как заниматься. А сама думает о том, что ей еще сегодня нужно составить списки женщин, желающих получить работу, и подготовиться к выступлению в клубе.

Как все, Анна работает столько, сколько возможно и сколько невозможно. Как все, она хочет скорее построить светлое здание нового государства.

ГЛАВА XXXII

– Соня, – говорит Вейерштрасс, возвращая Ковалевской тетрадку, мелко исписанную выводами и формулами. – Ты сказала в науке новое слово. Эта теорема, которую ты доказала, войдет в математику под твоим именем. Она даст ключ к решению многих задач.

Вейерштрасс серьезен, даже торжествен.

– Еще одна такая работа – и ты можешь получить звание доктора, – говорит он.

Софья смотрит на своего дорогого учителя, которому она стольким обязана, с которым ее связывает теплое взаимопонимание и трогательная дружба. Она взволнована.

– Как я хотела бы получить звание доктора. И не только потому, что это мне лестно. А еще затем, чтобы доказать, что женщины способны не хуже мужчин заниматься наукой.

– Ну, положим. Ты – это ты. Талант. Исключение, – говорит Вейерштрасс.

Софья вспыхивает.

– Почему я – исключение? А Юлия? А Жанна? А Суслова? И вы не верите… Даже лучшие из людей…

– Ну ладно, не сердись. Постараюсь больше не задевать твою женскую гордость. А то ты тогда похожа на кошку, распушившую хвост. Вот-вот вцепится когтями. У тебя ведь и глаза желто-зеленые, как у кошки, – смеется Вейерштрасс. И тотчас же становится серьезным: – Тебе нужно браться за решение новой проблемы.

– Я сейчас не могу, – грустно говорит Софья. – Я очень тревожусь – что с Анютой. От нее нет никаких известий.

С тех пор как Анюта уехала в Париж, писем не было. Об этом уж позаботился Тьер – блокировать революционный город. Чтобы ни одна весточка не просочилась за его стены – иначе вспыхнут восстания солидарности в других городах страны. Тысячи полицейских комиссаров рыскали в окрестностях Парижа. То тут, то там пылали костры из революционных газет, которые люди все же как-то ухитрялись вывозить из города.

Софья не могла заниматься, не могла спать. Она садилась за письменный стол, брала свои тетради. Но они так и оставались неоткрытыми.

Ночью она вскакивала с постели, кричала во сне. Ей казалось, что Анюта ранена, стонет, зовет ее.

– Я больше не могу, – говорит она Юлии. – Я поеду в Париж.

– Но это невозможно. Туда же никого не пускают.

– Проберемся. Я напишу Владимиру.

Вот уже более двух лет Ковалевский живет в Мюнхене. Он слушает лекции в университете и пишет диссертацию. Давно им владеет одна идея.

Великий натуралист Чарлз Дарвин, с которым Владимир был лично знаком, труды которого переводил и издавал в России, открыл закон развития живой природы. Одни виды животных происходят от других. Они возникают путем естественного отбора наиболее приспособленных.

А как происходило в доисторические времена? Как изменялся животный мир в эпоху огромных ихтиозавров, динозавров, цератопсов? В палеонтологии ничего не было об этом известно. Ученые считали, что виды ископаемых животных существовали независимо друг от друга.

Ковалевский в это не верил. Безусловно, и тогда жизнь развивалась эволюционно. Но где доказательства, факты?

Ковалевский поставил перед собой задачу проследить развитие хотя бы одного животного от древних времен до наших дней, отыскать исчезнувшие звенья.

Он выполняет колоссальную работу, ездит по городам Европы, посещает музеи, частные коллекции, бывает в местах раскопок. Изучает огромное количество костей, каменных отпечатков, обломков скелетов. Всюду делает зарисовки, проводит сравнения, снимает слепки.

А сам в это время живет плохо, кое-как зарабатывает переводами, зачастую голодает.

«На днях я заложил часы и мелочи».

«…Решил завтра понести в заклад всякое платье».

«Дарвина не видел, поеду к нему 1 сентября, если не поколею с голоду до тех пор», – пишет он брату.

Однако он видит, что труд его увенчался успехом. Он нашел далеких предков современной лошади и проследил их эволюцию. Диссертация почти готова.

Это было большое, смелое открытие. Подтверждение теории Дарвина для древнейших времен. Рождение новой науки – эволюционной палеонтологии.

Иногда Ковалевский приезжал к Софье. Дни были наполнены радостью свидания, разговорами, смехом, прогулками за город. Но отношения оставались прежними. В них было и счастье и горечь несбывшихся желаний. Владимир, как и раньше, любил своего маленького бойца науки и мечтал, что, может быть, потом, когда они кончат занятия… Пока это были лишь сладкие мечты…

Он только что вернулся из поездки. На столе его ждало письмо от Софьи.

Он сразу стал собираться в дорогу. Ему очень надо было закончить раздел своей работы. Пока свежи были в памяти результаты изысканий.

Но он не раздумывая оставил все и уехал.

И вот они уже близ Парижа. Город окружен кольцом прусских и версальских войск.

Рискуя жизнью, Ковалевские пробираются в какую-то деревню, достают лодку и ночью плывут вниз по течению Сены.

Сену сторожат, простреливают неприятельские войска. Все же каким-то чудом Ковалевским удается достичь ворот Парижа.

Здесь уже были свои. Часовые знали Жаклара. Ковалевских направляют на Монмартр.

В городе неспокойно. Уже четвертый день, как версальские войска начали штурм революционного Парижа.

Не смолкает канонада. Проносят раненых. Всюду на стенах домов, на киосках, на афишных тумбах расклеены прокламации ЦК Национальной гвардии. Они призывают к борьбе.

На улице Вивьен Ковалевские увидели отряд женщин. Шли молоденькие девушки и седые старухи. У всех через плечо ружья, пороховницы на поясе. Впереди молодая женщина в черном платье, в тирольской шапочке с кокардой. Она идет легким упругим шагом. Ветер развевает концы красного шарфа, повязанного вокруг талии. За поясом у нее револьвер.

Софья смотрит на командира. Почему ей так знакома эта женщина? Где она видела ее лицо?

Отряд уже прошел мимо.

– Владимир, – говорит Софья, – это же «Пиза. Я не ошиблась – это «Пиза Томановская, помнишь в Петербурге…

Софа бежит за отрядом и зовет Томановскую. Женщина в тирольской шапочке оборачивается. Конечно же, это она! Но какая уверенность в каждом движении, какая выправка. Настоящий командир!

Лиза подбегает к Ковалевским.

– Как вы к нам попали? – говорит она удивленно. – Здесь меня не зовут Томановской. Я – Елизавета Дмитриева. Это в целях конспирации.

Лиза рассказывает про дела в Париже.

– Здесь борются не только французы. Много русских. Тут Лавров. И поляки Врублевский, Домбровский. И венгр Франкель.

Она подтверждает, что Жаклары живут на Монмартре.

– Только дома вы их сейчас не застанете. Они на митинге. Идите на площадь Тертр.

– Если будет потише, я вечером к вам забегу! – кричит Лиза уже издали, догоняя свой отряд.

Ковалевские почти бегом бросаются к площади Тертр на Монмартре. Здесь много народа.

Софья ищет сестру. Но ее не видно.

Посреди площади на перевернутом ящике стоит высокий, слегка сутулый человек с длинными, отброшенными назад волосами, круглой бородкой и живыми карими глазами. Через плечо у него повязан красный шарф делегата Коммуны.

– Граждане! Настал решительный час. Враг наступает. Не верьте тем, кто говорит, что Тьер не посмеет громить Париж. Это вас хотят ввести в заблуждение. Тьер – наш классовый враг, и он пойдет на крайние меры. Отдадим все силы в борьбе за нашу Коммуну. Все, кто может держать оружие, на форты, на баррикады!

– Правильно, Варлен!

– Вперед за Коммуну!

– Да здравствует свобода!

– Я скажу так, – выходит вперед старая женщина. – Мне уже много лет, но свет я увидела только при Коммуне. Все мои три сына сражаются на фортах, и я буду драться рядом с ними. Ничего, сумею держать шаспо[9]9
  Шаспо – название ружья, применявшегося в то время во французской армии.


[Закрыть]. А не хватит на меня шаспо, есть камни на мостовой.

– Молодец, старуха!

– Правильно, мамаша Пуарье!

И вдруг Софа вздрогнула и схватила Владимира за руку:

– Анюта!

Анюта вскакивает на ящик. Она немного похудела и стала более строгой. В голубых глазах исчезло мечтательное выражение и зажглись суровые огоньки.

– Женщины Монмартра! – говорит она. – Враг начал наступление. На фортах и у ворот идут жестокие бои. Есть раненые. Нам необходимы сестры милосердия. Чтобы перевязывать раненых, а если нужно – взять ружье и встать рядом с мужьями и братьями. Отстоим Коммуну!

– Отстоим! – как эхо проносится по площади.

Сердце Софьи переполняется гордостью за свою сестру. Только так и может говорить ее Анюта!

– Кто запишется в отряд сестер милосердия? – спрашивает Анна, и со всех сторон тянутся руки.

– Меня запиши, гражданка Жаклар!

– Меня, Аннет!

Здесь все знают свою Аннет. Она ведь секретарь женского Комитета бдительности на Монмартре.

Софья пробирается к сестре.

– Софа! Во сне это или наяву? Как ты сумела к нам попасть, родная ты моя девочка, – говорит Анюта, обнимая сестру и тормоша ее, словно действительно желая убедиться, не призрак ли перед ней.

– И Володя здесь! Пойдемте, я доведу вас до дома, вы отдохнете. А мне нужно скорее идти в госпиталь.

– Я с тобой, – говорит Софа.

По дороге она рассказывает Анюте о встрече с Томановской.

– Да, Лиза с нами. Она приехала сюда на второй день после провозглашения Коммуны. Была в Лондоне у Маркса, но не смогла там оставаться, когда тут такие жаркие дела.

Лиза очень предана революции и очень энергична. Она собирает всех женщин Парижа в Союз.

Сестры поворачивают на улицу Мирра. Госпиталь. Приносят все новых раненых. Не хватает коек. Девушки в белых косынках с красным крестом стараются успеть повсюду. Они и за санитарок, и за сестер, и за врачей. Врачей мало. Лекарств тоже.

– Софа, – говорит Анюта, – вот тебе белый халат, будешь помогать.

Она открывает дверь в палату и зовет:

– Катя!

К ним выходит молодая женщина со смуглым лицом и твердо очерченным подбородком. Карие глаза ее смотрят внимательно и чуть устало.

– Это Катя Бартенева, – обращается Анюта к сестре. – Ты будешь в ее распоряжении.

– Знакомься, Катя, моя сестра.

– Я очень рада, – говорит Катя, – нам так нужны люди.

Софья проходит в палату. По стенам тесными рядами стоят койки. В проходах тоже. Только что принесли тяжелораненого. Он без сознания. Ранен в голову. Кровь алым пятном расползается по повязке, сделанной наскоро на поле боя.

Катя осторожно снимает бинты, промывает рану. И хотя Софа с детства боится крови, она помогает Кате.

Не умолкает канонада. Где-то совсем близко разорвался снаряд. Из окон посыпались стекла.

– Почему не стреляете? Дайте мое шаспо. Вперед за Коммуну! – бредит раненый.

Софа берет его за руку, подносит к губам чашку с водой.

– Успокойтесь, – говорит она. – Ваше шаспо в надежных руках. Мы никому не отдадим нашу Коммуну.