355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Жозе Сарамаго » Странствие слона » Текст книги (страница 4)
Странствие слона
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 19:38

Текст книги "Странствие слона"


Автор книги: Жозе Сарамаго



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

День вставал мглистый и пасмурный, никто, однако, не потерялся, все нашли в тумане, густом, как суп, сваренный из одной картошки, путь к церкви, как прежде находили путь к лагерю путешественников, которых потом развели к себе по домам на постой. Собрались все до единого, начиная с сидящего на руках у матери ребятеночка в самом что ни на есть нежном возрасте и кончая самым старым стариком изо всех, кто способен был вообще передвигаться на своих на двоих, да и то – с помощью палки, исполняющей роль ноги третьей и добавочной. И слава богу, что человек – не сороконожка, которой бы в старости понадобилась чертова уйма посохов, и, стало быть, опять в очередной раз сказалось преимущество рода людского, ибо представителям его хватает трех ног, если, конечно, не брать в расчет более тяжелых случаев, когда означенные подпорки, сменив название, именуются уже костылями. Таковых, божьим промыслом, обо всех нас пекущемся, в деревне не обнаружилось. Колонна двигалась довольно твердым шагом, из слабости своей сделав силу, и готова была беззаветным героизмом своим вписать новую страницу в анналы деревни, которым, впрочем, нечего будет предложить особенно интересного эрудированным потомкам, всего-то – родились, работали, скончались. Женщины – едва ли не все – перебирали четки и бормотали молитвы, для того, быть может, чтобы укрепить дух пастыря, шедшего впереди с кропилом и кропильницей. По причине сильного тумана путешественники не разбрелись, что было бы естественно, а малыми кучками ожидали рассвета, военные же, как люди более привычные к ранним подъемам, уже седлали коней. И когда из густой картофельной жижи стали выныривать селяне, люди, приставленные к слону, инстинктивно двинулись им навстречу, имея кавалеристов в авангарде, как тем и положено по долгу службы. Сблизившись на расстояние голосовой связи, падре остановился, поднял руку в знак того, что пришел с миром, поздоровался и спросил: А где слон, мы желаем видеть его. Сержант, сочтя и вопрос и заявление вполне основательными, отвечал: А вон там, за теми деревьями, только сперва надо вам будет поговорить с нашим командиром и с погонщиком. С кем. Ну, с тем, кто едет сверху. Сверху чего. Сверху слона, чего ж еще. То есть это слово значит – тот, кто сидит сверху. Что значит, не знаю, а знаю только, что сидит сверху. Беседа, грозившая пойти по новому и бесконечному кругу, была прервана появлением взводного и субхро, чье любопытство было возбуждено тем, что в тумане, который, кстати, стал уже редеть и рассеиваться, они разглядели две противостоящие друг другу рати. Вот и наш командир, сказал сержант, довольный, что можно прекратить затянувшийся и поднадоевший разговор. Взводный сказал: Доброе утро всем, а потом спросил: Чем могу служить. Мы хотели бы видеть слона. Выбрали не очень удачное время, вмешался погонщик, он, как проснется, всегда не в духе. На это падре ответил так: Помимо того, что вместе с паствой моей хотел бы взглянуть на него, желаю еще и пожелать ему счастливого пути и благословить его, для чего я и принес, как видите, святую воду и кропило. Очень удачная мысль, одобрил взводный, до сих пор ни один из священников, встречавшихся нам на пути, не изъявлял намерения благословить соломона. Кто такой этот соломон, осведомился падре. Слона зовут соломоном, отвечал погонщик. Нехорошо, мне кажется, нарекать животное человеческим именем, животные ведь не люди, да и люди, согласитесь,– не животные. Я не уверен в этом, сказал погонщик, несколько уже раздосадованный словесной прей. В том-то и состоит разница меж тем, кто учился, и тем, кто познаний не приобрел, с достойной всяческого порицания надменностью молвил на это падре. И, повернувшись ко взводному, спросил: Ваша милость позволит мне исполнить мой пастырский долг. Да с моей стороны возражений нет, падре, однако слон подчиняется не мне, а своему погонщику. В этот момент оный погонщик субхро, вместо того чтобы дождаться, пока падре обратит к нему свои речи, подозрительно ласковым тоном сказал: Соломон в полнейшем вашем распоряжении. Ну-с, теперь пришло время уведомить читателя, что есть тут два персонажа, никакого доверия не заслуживающие. Во-первых и в самых главных, это его преподобие, который вопреки собственным словам воду принес вовсе не святую, но самую обычную, колодезную, налитую из кухонного кувшина и не прошедшую ни в реальном плане, ни в символическом никакого освящения. А во– вторых, это наш погонщик субхро, который не только ожидает, что произойдет нечто, но еще и возносит молитвы богу ганеше, чтобы произошло непременно. Близко не подходите, предупредил взводный, в нем росту три метра, а весит он тонны четыре, если не больше. Не думаю, чтобы он был опасней зверя левиафана, а ведь святая римская апостольская церковь, служителем коей являюсь я, и его себе подчинила. Мое дело – предуведомить, сказал взводный, по опыту человека военного знающий, что такое бравада и сколь пагубны порой оказываются едва ли не все ее последствия. Падре окунул кропило в воду, сделал три шага вперед и окропил голову слона, пробормотав одновременно с этим несколько слов, которые, по всей видимости, были латинскими и оттого остались совершенно невнятны для всех, включая и наиболее просвещенную часть аудитории, скуднейшую, прямо надо сказать, крайне немногочисленную часть, представленную исключительно взводным, который однажды, ударившись в мистицизм – не больно, впрочем, да и зажило само собой,– отучился по этой причине несколько лет в семинарии. Преподобный меж тем продолжал свои труды, постепенно приближаясь к другой оконечности соломонова тела, причем чем ближе он оказывался к ней, тем жарче становились молитвы, возносимые погонщиком богу ганеше, и тем непреложней делалась осенившая взводного догадка, что и слова и движения падре взяты из руководства по экзорцизму, как если бы несчастный слон был обуян каким-нибудь бесом. Да он спятил, подумал взводный, и не успел он еще додумать эту мысль до конца, как сам падре очутился на земле, кропило полетело в одну сторону, кропильница – в другую, вода же разлилась. Паства устремилась было на помощь пастырю своему, но солдаты во избежание давки и сумятицы преградили ей путь и, если вдуматься, поступили совершенно правильно, потому что падре в тот же миг, хоть и с помощью кого-то из самых дюжих, уже тщился подняться, потирая чувствительно зашибленную корму в правой ее части, однако же по всем приметам и признакам ничего себе не сломав, что в рассуждении преклонных его лет и общей хилости сложения можно расценить едва ли не как самое истинное чудо, свершенное на земле святой нашей заступницей. А то, что произошло на самом деле и побудительной причины чего мы никогда не узнаем, прибавив ее к числу иных необъяснимых тайн, заключается в следующем: слон соломон буквально за пядь до цели, преследуемой его задней ногой, что уже начала совершать акт ужасающего лягания, внезапно придержал размах и смягчил удар, благодаря чему поражающий эффект оказался не сильней, чем от простого пинка – пусть сильного, но не злобного, и тем более – не имеющего намерения причинить смерть. Падре, не обладая, как, впрочем, и мы, этими важными сведениями, ограничился лишь пресной сентенцией: Божья кара, это мне божья кара. И с того дня, стоило лишь в его присутствии заговорить о слонах, а случалось это часто, ибо без конца поминали бесчисленные очевидцы случившееся в то утро, пасмурное и туманное, неизменно отвечал преподобный отец, что слоны, кажущиеся на вид существами необыкновенно грубыми, на самом деле столь умны, что не только владеют начатками латыни, но и способны отличить святую воду от воды не святой. Хромая, он позволил увести себя и усадить в черного дерева и дивной работы кресло с инкрустациями, которое четверо самых трепетных служек вынесли из церкви. Когда паства двинется обратным путем в деревню, нас с вами здесь уже не будет. Диспут предстоит яростный, ибо чего иного и ждать от людей, не истязающих свой разум упражнениями и готовых сцепиться по любому малозначащему поводу, даже если речь пойдет о столь богоугодном деле, как – как доставить падре домой и уложить в постель. Сам же он едва ли будет подспорьем в улаживании спора, поскольку впадет в некое оцепенение, которое сильно озаботит всех присутствующих – всех, кроме местной знахарки: Успокойтесь, молвит она, нет признаков близкой кончины, имеющей наступить сегодня или завтра, да и вообще нет ничего такого, с чем нельзя было бы справиться, растерев как следует пострадавшие члены да напоив болящего отваром целебных трав, чтобы очистить кровь и не дать ей загнить, а вы не ссорьтесь, прекращайте распрю, пока не проломили сколько-то голов, и несите преподобного домой, сменяя друг друга через каждые полсотни шагов. И права она оказалась.

А караван, состоящий из людей, лошадей, волов и слона, совершенно скрылся в тумане, и уже нельзя различить в нем даже протяженное пятно неопределенных очертаний, в которое превратились они все. И нам придется нагонять его бегом. По счастью, мы не слишком замешкались, наблюдая за горячим спором прихожан, и едва ли слон мог уйти далеко. Когда видимость хорошая или когда туман не до такой степени напоминает пюре, довольно было бы идти по глубоким следам, оставленным тяжелыми тележными колесами на рыхлой земле, но сегодня, сейчас, даже если поведешь носом вдоль самой дороги – не сумеешь определить, что здесь проходили люди. Да и не только люди, но и, как было уже сказано, животные, вьючные и иные, а особенно зверь семейства хоботных, известный при португальском дворе под именем соломона, зверь, чьи ноги оставляют на почве почти безупречные окружности – отпечатки, которые могли бы принадлежать какому-нибудь динозавру круглолапому, если таковые водились когда-либо. А если уж мы завели речь о животных, кажется делом странным и невозможным, что никто в Лиссабоне не додумался послать с экспедицией двух-трех собак. Собака ведь – оберегатель жизни, определитель курса, этакая четвероногая буссоль. Довольно только сказать ей: Ищи, и вот пять минут еще не минут, как вернется она, виляя хвостом, сияя глазами от счастья. Ветра нет, но кажется, что пелена тумана колышется медленно завивающимися вихрями, будто сам борей самолично, собственной персоной дует на нее с самого что ни на есть крайнего севера, из страны вечных льдов. Признаем, впрочем, есть и кое-что нехорошее, а именно – что в столь деликатной ситуации, как эта, кто-то взялся наводить лоск на прозу с целью получить несколько поэтических отблесков, но без единого проблеска оригинальности. К этому часу путники уже со всей определенностью обнаружили отсутствие одного из своих сотоварищей, и двое других добровольно вызвались вернуться и спасти потерпевшего кораблекрушение, и это по всем статьям заслуживало бы благодарности, если бы не слава недотепы, которая отныне и до гробовой доски будет сопровождать несчастного. Нет, сами посудите, рек общий глас, вот он сидит там да ждет, когда его явятся спасать, ни стыда, ни совести. А тот и правда сидел, но сейчас уже поднялся и отважно сделал первый шаг – с правой, разумеется, ноги, чтобы отогнать каверзы судьбы и ее могущественных союзников, удачи и случая,– но левая отчего-то замешкалась, да и неудивительно, оттого что земля исчезла, совсем скрылась, словно нахлынула новая приливная волна тумана. Третий же шаг он и вовсе не смог сделать, как и различить собственные свои руки, вытянутые вперед, будто для того, чтобы не расквасить нос о внезапно возникшую дверь. В этот миг посетила его еще одна мысль – о том, что дорога-то имеет изгибы, поворачивает то в одну сторону, то в другую, им же избранный курс, идя по прямой линии, в конце концов заведет его в какую-нибудь пустыню, где в скорой гибели своей, гибели души и тела, можно будет не сомневаться. А когда настанет этот великий миг, не окажется рядом даже собаки, чтобы осушить ему слезы. Он подумал было, не вернуться ли в деревню, не дождаться ли там, пока туман рассеется сам собой, но, окончательно утеряв ориентиры, утратив понятие о сторонах света, словно оказавшись и вовсе в каком-то внешнем надземном и совершенно неведомом пространстве, не нашел ничего лучше, как снова сесть на землю и ждать, когда судьба, случай, удача, все они вместе или каждый порознь приведут самоотверженных добровольцев на тот крошечный клочок земли, где, как на необитаемом острове, находится он безо всяких средств связи. А еще точней – затерянный, как иголка в стогу сена. С этой мыслью он спустя три минуты и уснул. Человек странное все же существо – в равной степени способен он и лишиться чуть не навсегда сна из-за какого-то совсем уж малозначащего пустяка, и накануне битвы дрыхнуть без задних, как говорится, ног. Вот именно. Да, сон, сковавший бедолагу, длился бы, может быть, и доныне, если бы вдруг где-то в тумане, а где именно – неведомо, слон соломон не испустил трубный рев, громоподобные отзвуки коего наверняка дошли до самых берегов ганга. Разбуженный им столь резко, человек не мог сразу понять, где именно находится источник звука, решивший спасти его от гибельного переохлаждения или кое от чего еще, пожалуй, похуже, потому что здесь водятся волки, и человеку, если он один и безоружен, не отбиться от стаи, да и с отдельным представителем породы не справиться. Второй призыв соломона был еще мощнее первого и начинался с каких-то глуховатых перекатов, рождающихся в глубинах глотки и подобных рокоту барабанов, а затем немедленно сменялся синкопированным трубным звуком. А человек уже рассекал туман, как всадник, скачущий в атаку с копьем наперевес, и молил про себя: Ну, еще раз, соломон, пожалуйста, еще раз. И соломон внял просьбе и затрубил снова, теперь уже потише, как бы подтверждая, потому что отставший, ныне уже переставший быть таковым, видел уже интендантский воз, хоть и не мог различать подробности, люди и предметы расплывались как пятна, как кляксы, а нас сейчас осенила очередная и еще более беспокойная мысль – а что, если этот туман из тех, которые разъедают кожу людей, коней и самого слона, хоть она на удивление твердая, такой толщины и плотности, что даже тигриный клык ее не берет, а ведь туманы – они разные бывают, настанет день, раздастся крик: Газы, и горе тому, кто не успеет натянуть на голову туго пригнанную резину. У солдата, который проходит мимо с конем в поводу, отставший спрашивает, вернулись ли уже добровольцы, завершив операцию спасения и вызволения, солдат же в ответ глядит недоверчиво, будто перед ним провокатор, а их и в шестнадцатом веке хватало, достаточно справиться в архивах инквизиции, и говорит сухо и неприязненно: Что это тебе в голову-то взбрело, никто и не думал даже вызывать добровольцев, при таком тумане сделать можно только то, что мы и сделали,– сбились в кучу и ждем, пока он не рассеется сам собой, и опять же вызывать добровольцев – не вполне свойственно взводному, он обычно ограничивается тем лишь, что говорит: Ты, ты, ты, ты старший, налево кругом марш, или что-то в таком роде: Герои, герои, либо все станем героями, либо никто. И, давая понять еще яснее, что желает прекратить этот разговор, солдат быстро сел в седло, буркнул: Пока, и исчез в тумане. Он был недоволен собой. Давал объяснения, которых никто не просил, делал замечания, на которые не уполномочен. С другой стороны, его немного успокаивает, что этот человек, пусть по виду и облику не похож, принадлежит к тем, да, ясное дело, никем другим он и быть не может, кого отрядили тащить и тянуть на трудных участках телеги, помогая волам, а это все люди малоречивые и – что еще важней – скудно наделенные воображением. Но на это нам следовало бы возразить примерно так: У человека, заплутавшего в тумане, с воображением было все вроде бы в порядке, стоит лишь вспомнить, с какой легкостью извлек он из ничего, из небывшего и небывалого добровольцев, отправившихся якобы искать и спасать его. Но, к счастью для его репутации, слон – совсем другое дело. Огромный, колоссальный, пузатый зверь, способный лишь звуком голоса своего устрашить самых отважных, снабженный хоботом, какого нет ни у одной другой твари земной, нипочем не может быть плодом воображения, сколь бы необузданным ни было оно. Со слоном все просто – он либо есть, либо его нет. И потому пора бы уж навестить его, пора поблагодарить, что применил к делу свой спасительный, богом ему дарованный хобот столь энергично, что, происходи дело в долине иосафатской [6]6
  Иосафатская долина была названа по имени библейского царя Иосафата; в христианстве – место Страшного суда.


[Закрыть]
,– мертвые бы воскресли, но никакой долины здесь нет, а есть кусок затопленной туманом дикой португальской земли, где сидит некто, всеми заброшенный, совсем почти уже замерзающий, да, и скажем, чтобы не пропало втуне трудолюбиво сколоченное сравнение, на которое решились, что бывают воскрешения столь хорошо организованные, что возможно осуществлять их прежде самой кончины. И слон словно бы подумал: Этот бедолага того и гляди сейчас помрет, дай-ка я его воскрешу. И вот уж означенный бедолага исходит благодарностью, изъявлениями вечной признательности до такой степени, что погонщик решился спросить: Да что ж такое сделал слон, что ты так благодаришь его. Если бы не слон, я околел бы от холода или был бы сожран волками. Как же ему удалось спасти тебя, он ведь как проснулся, не выходил отсюда. Ему и не надо было выходить, достаточно было затрубить в свою трубу, я ведь потерялся в тумане, а его голос спас меня. Если кто и может говорить о делах и поступках соломона, то это я, погонщик его, а потому не стоило бы тебе выдумывать всякую чушь насчет его трубления. Да он не один раз затрубил, а трижды, и я собственными ушами – пусть отсохнут они, если вру,– слышал их. Подумал погонщик так: Спятил, бедный малый, совсем спятил, видно, в голове у него помутилось от туманной сырости, знаю, бывают такие случаи. А вслух сказал: Чтобы нам с тобой не спорить попусту, трубил слон или не трубил, спроси-ка лучше вот у них, слышали они что-нибудь или нет. А те, о ком шла речь и чьи расплывчатые очертания, казалось, колебались и подрагивали при каждом шаге, вызывали немедленное желание спросить: Да куда ж это вы собрались в такую погоду. Знаем, знаем, что сбрендивший на слоновьем реве вовсе не об этом спрашивал их в эту минуту, знаем и то, что они ответили ему. Зато совершенно не знаем, связано ли тут одно с другим, а если связано, то как, и что, и с чем именно. Одно сомнению не подлежит – солнце, на манер исполинской сияющей швабры, внезапно пробило туман и отогнало его куда-то далеко. Обнаружился пейзаж со всем, что было в нем всегда,– с камнями, с деревьями, лощинами, горами. Троих вышеупомянутых уже нет здесь. Погонщик открывает рот, словно намереваясь что-то сказать, и опять закрывает. От слона ополоумевший меж тем начал терять плотность и объем, съеживаться, вот сделался прозрачным, словно мыльный пузырь, если, конечно, отвратительное качество мыл, производимых в ту эпоху, способно было произвести те чудесные радужные хрусталики, которые хватило же у кого-то выдумки изобрести, и вот внезапно исчез из виду. Сперва из виду, а потом с легким пуф– и вовсе исчез. Поразительно уместны бывают иные звукоподражания. Вообразите, каково было бы во всех подробностях описывать исчезновение персонажа. Страниц десять, самое малое. Пуф.

Взводный обнаружил, что непонятно почему – возможно, под воздействием какого-нибудь атмосферного явления – думает о жене, которую оставил беременную на пятом месяце, и о детях – мальчике и девочке, шести и четырех лет соответственно. Грубые люди той эпохи, не вполне еще вышедшей из первобытного варварства, обращают так мало внимания на нежные и тонкие чувства, что те у них не в ходу и не в обиходе. Хотя несколько ранее нами уже отмечалась известная ферментация эмоций в трудоемком процессе созидания национальной идентификации, однако пресловутая saudadeи ее субпродукты еще не полностью укоренились в Португалии в качестве привычной жизненной философии, отчего проистекает как изрядное число немалых сложностей общения для общества в целом, так и не меньшее – трудностей для каждого из членов его применительно к самому себе. Ну вот, к примеру, ради и во имя очевиднейшего здравого смысла разве не уместно было бы приблизиться к стремени взводного да и спросить: Скажи-ка, взводный, тоскуешь ли ты по жене и деткам. Спрошенный же, хоть и не вовсе лишен, как уже неоднократно мог убедиться читатель, проглядев разные места этого повествования, ни вкуса, ни чувствительности, по нашей воле, дабы не задеть стыдливости персонажа, неизменно проявляемые более чем сдержанно, посмотрит на нас, допустивших такую вопиющую бестактность, удивленно, а неопределенно-расплывчатый, без начала и конца, ответ поселит в нас, по крайней мере, серьезнейшие сомнения относительно супружеской жизни этой четы. Да, конечно, взводный никогда, насколько нам известно, не давал серенаду, не написал ни одного, даже самого завалященького сонетика, но это вовсе не значит, будто он не одарен от природы превосходной способностью ценить те прекрасные вещи, что созданы были талантом и выдумкой ближних и подобных. И к примеру, одну из таких вещиц, которую, завернув в тряпье, он мог бы возить с собой в седельных сумах, как поступал прежде, перемещаясь с места на место в своих более или менее бранных походах, но сейчас вот для вящей сохранности предпочел оставить дома. И, памятуя о незначительности получаемого им, да еще и с задержками, жалованья, которым, что вполне очевидно, казна не рассчитывала баловать войско, взводный ради приобретения – тому уж добрый десяток лет назад – этой драгоценности должен был продать перевязь дорогого материала и замечательно изящного рисунка, изукрашенную столь пышно, что в ней бы блистать в дворцовых залах, а не на поле битвы, являющую собой великолепный элемент воинского снаряжения, доставшуюся взводному от деда по материнской линии и с тех самых пор превратившуюся в предмет завистливого вожделения для всех и каждого, кто видел ее. Но с недавних пор сменил ее, хоть совершенно не для тех же целей, на толстый том приключений амадиса галльского, принадлежащих, по мнению людей столь же сведущих, сколь и патриотично настроенных, перу некоего васко де лобейры, португальца, жившего в четырнадцатом столетии, но напечатанных в сарагосе, в переводе на испанский, в тысяча пятьсот восьмом году неким гарси родригесом де монтальвой, который прибавил к ней несколько глав приключений любовных и прочих, а равно и выправил несообразности и устранил огрехи старинного текста. Есть у взводного подозрение, что его экземпляр – ягодка с беззаконной, так сказать, лозы, пиратское, как принято нынче выражаться, издание, наглядно доказующее, из какой дальней дали тянется к нам криминальная издательская практика. Уже упоминавшийся здесь соломон, под которым разумеем мы на этот раз не слона, а иудейского царя, был совершенно прав, утверждая, что нет ничего нового под солнцем. Нелегко, конечно, вообразить себе, что все было так же, как теперь, в те библейские времена, которые мы в непреклонной невинности своей упрямо продолжаем считать временами лирическими, буколическими и пасторальными, ибо все же близки они к первым подступам западной нашей цивилизации.

Взводный перечитывает своего амадиса в четвертый, не то в пятый раз. Как и любой другой рыцарский роман, этот изобилует кровавыми схватками, под корень отсеченными руками-ногами, до пояса разрубленными туловищами, что говорит прежде всего о грубой силе тех умопостигаемых рыцарей, поскольку в ту эпоху не только не знали, но и вообразить себе не могли, как повышают достоинства режущих поверхностей ванадиевые и молибденовые сплавы, которые сегодня, легко отыскиваясь в любом кухонном ноже, убедительно показывают, как далеко и в каком верном направлении мы продвинулись за минувшие века. Книга подробно и увлекательно живописует горестную любовь амадиса и орианы – были они оба королевские дети, что однако не помешало матушке отказаться от сынка, приказать бросить его в деревянном ящике, с мечом под боком, в море, где он и предан был на волю волн, на милость течений. Что же касается орианы, то она, бедная, против своей воли оказалась обручена с собственным отцом, римским императором, тогда как все ее желания и мечты были обращены к амадису, коего любила с семи лет,– мальчугану же было двенадцать, хотя по росту и телесной крепости он мог бы сойти за пятнадцатилетнего. Увидев друг друга, они друг в друга тотчас же и влюбились под воздействием мгновенного помрачения рассудка, каковое помрачение длилось целую жизнь. Как раз тогда странствующее рыцарство озаботилось тем, чтобы довершить господни труды, а иными словами – извести на земле зло. А об эту пору любовь, если уж возникала, то не иначе как в самой своей радикальной ипостаси и доходила до самых крайних степеней, предполагавшей, что абсолютная верность должна быть столь же естественно присуща душе, как потребность есть и пить – телу. А заговорив о теле, спросим уж, кстати, в каком виде пребывало оно, сплошь покрытое рубцами и шрамами тело амадиса, льнувшее к совершенному телу несравненной орианы. Доспехи, не снабженные молибденовыми или ванадиевыми присадками, защиту давали неважную, и повествователь без утайки расскажет нам, как хрупки были латы, как легко пробивалась кольчуга. Как одного удара меча бывало довольно, чтобы бесполезный шлем оставлял без защиты помещенную в него голову. Поражаться приходится, как удалось этим людям добраться до столетия, в котором пребываем мы с вами. Ах, вот бы и мне, вздохнул взводный. Уже на протяжении изрядного времени он думал, что с удовольствием сменил бы свой капитанский патент на возможность скакать новоявленным амадисом галльским по горам, лесам, брегам и долам, изничтожая врагов господа. Ибо жизнь кавалерийского капитана в мирное время смело можно уподобить тине болотной, воде стоячей, и надобно беспрестанно вертеть головой, отыскивая что-то такое, что могло бы с достаточным профитом заполнить мертвые часы, развлечь и потешить. Капитан представляет, как амадис рысит по этой местности, дикой и каменистой, как безжалостно терзает она копыта его коня, а оруженосец гондолин говорит старшему другу, что пора бы устроить привал. Полет фантазии направил мысли взводного в сторону, далекую от литературы, но теперь они вновь занялись рассмотрением вопросов воинской дисциплины, и более того – устремились к самым ее основополагающим началам, а именно – к исполнению полученного приказа. Ежели бы взводный мог в этот миг постичь размышления короля жоана третьего, описанные нами некоторое время назад, венценосные думы о том, как слон соломон и сопровождающие его лица одолевают монотонность бескрайнего кастильского пространства, не был бы он сейчас здесь, не поднимался бы и не спускался бы по склонам, не огибал бы овраги и лощины, покуда погонщик пытается отыскать дороги, которые не слишком далеко уводили бы от тех едва различимых тропок, которые, едва успев обозначиться, исчезают под нагромождениями скал и напластованиями сланцев. Хотя король еще не успел высказать свое мнение, а никто из приближенных по причине своей ничтожности не осмелился осведомиться о нем, командующий его кавалерией его же именем одобрил маршрут, пролегающий по долинам кастилии, ибо это самый легкий, самый удобный путь, практически говоря, загородная увеселительная прогулка. Так обстояли дела, и не имелось никаких побудительных мотивов для пересмотра их, когда секретарь перо де алкасова-карнейро, случайно узнавший о решении, решил вмешаться. И сказал так: Мне представляется неправильным, сеньор, что не принято должных мер предосторожности, отчего то, что вы именуете увеселительной прогулкой, может иметь самые неприятные последствия, самые, повторяю, что ни на есть неприятные, чтобы не сказать – пагубные. Не понимаю почему, сеньор секретарь. Вообразите себе, что во время следования по кастилии возникнут проблемы с обеспечением, с обеспечением как водой, так и провиантом, вообразите, что местные жители откажутся вступать в какие бы то ни было взаимоотношения по купле-продаже, пусть даже себе в убыток. Что ж, это возможно, признал командующий. Вообразите еще, что шайки разбойников, коих там много больше, чем у нас, увидят, как слабо охраняется караван, сами посудите, ну что такое тридцать солдат, ведь это же не конвой, а слезы. Вот с этим позволю себе не согласиться, сеньор секретарь, если бы эти тридцать человек оказались под фермопилами, причем неважно, с чьей стороны, результат битвы был бы иным. Виноват, у меня и в мыслях не было усомниться в отваге и боевой выучке нашей славной кавалерии, но сказал и повторю – представьте, что эти разбойники, уже, без сомнения, знающие, что такое слоновая кость, объединятся, нападут на караван, убьют слона и вырвут у него бивни. Мне приходилось слышать, что шкуру этого животного пуля пробить не может. Может, и не может, но, согласитесь, есть и иные способы умертвить его, и я прошу вас, ваше величество, подумать, какой неслыханный получится срам, если подарок эрцгерцогу максимилиану будет потерян в стычке с испанскими разбойниками на испанской территории. Так что же, сеньор секретарь, по-вашему, надлежит нам сделать. Избрать иной маршрут – не по кастилии, а вдоль нашей границы, к северу, до кастело-родриго. Там очень скверные дороги, сеньор секретарь, вы просто не знаете этого. Очень может быть, но иного решения не существует, этот же путь имеет одно по крайней мере важное дополнительное преимущество. И какое же. Заключается оно в том, что большую часть пути можно будет проделать по территории нашего королевства. Да, это важно, сеньор государственный секретарь подумал, как видно, обо всем.

Прошло две недели, и стало еще видней, что перо де подумал все же не обо всем. От эрцгерцога прискакал гонец с письмом, где среди разнообразных словесных арабесок и фиоритур, призванных вроде бы лишь отвлечь внимание, спрашивалось, в частности, через какой пограничный пункт войдет слон на территорию испании, ибо надо знать, где будет он принят испанским или же австрийским отрядом. Португальский секретарь отвечал в том смысле, что неподалеку от кастело-родриго, и тотчас начал готовить контрнаступление. И пусть эти слова не покажутся бессмысленным преувеличением, хотя между обоими иберийскими государствами царит мир, но истина заключена в том, что шестому чувству, коим алкасова-карнейро одарен от природы, не понравилось употребленное в письме его испанского коллеги словцо принят. Можно было бы сказать – радушно встречен или – где ему будет оказано гостеприимство, но нет ведь, однако, либо сказал больше, нежели рассчитывал, либо, как принято выражаться, с языка сорвалась правда. И точные инструкции командиру конвоя о том, как себя вести, помогут избежать недоразумений, подумал перо де алкасова-карнейро, если и противная сторона будет предуведомлена. И вот итог этих стратегических расчетов подводится сержантом в ином месте и сколько-то дней спустя – то есть именно вот в данную минуту слышится доклад: Вижу верховых, сеньор капитан. Тот взглянул и убедился, что и в самом деле к ним размашистой рысью приближаются двое всадников. Сержант скомандовал своим: Стой, и на всякий случай конные посетители были взяты на мушку нескольких ружей. Резко осаженные кони, дрожа всеми членами и роняя пену с удил, застыли. Всадники поздоровались, и один из них сказал потом: У нас послание от государственного секретаря перо де алкасовы-карнейро к командиру кавалерийского конвоя, сопровождающего слона соломона. Ко мне, значит. Всадник полез в седельную сумку, извлек оттуда сложенный вчетверо лист, скрепленный печатью, протянул его взводному, а тот отъехал на несколько десятков шагов, чтобы прочесть без помехи. Когда же вернулся, глаза его сияли. Отозвал сержанта в сторонку и сказал ему: Сержант, распорядись накормить этих обоих и дать им с собой провизии. Слушаю, сеньор капитан. И оповестить всех, что с этой минуты пойдем форсированным маршем. Слушаю, сеньор капитан. И что время большого привала сокращается наполовину. Слушаю, сеньор капитан. Нам надо добраться до кастело-родриго прежде испанцев, и мы доберемся, потому что они не знают, а мы – знаем. А если не поспеем, сеньор капитан, осмелился спросить сержант. Поспеем, ну и в любом случае, кто первый дойдет, тот подождет. Вот ведь как все, оказывается, просто – кто первый дойдет, тот подождет, но возникает подозрение, что ради одного этого не стоило, пожалуй, секретарю перо де алкасове-карнейро писать письмо. Вероятно, тут есть что-то еще.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю