Текст книги "Исчезание"

Автор книги: Жорж Перек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Все еще спали. Август приблизился к буфету, взял зерна шафрана, любимую еду карпа, и уже намеревался выйти в парк, как вдруг внимание старика привлекла накануне забытая в углу, на клавесине, черная керамическая шкатулка и белые письмена на ее крышке – (как считал Верси-Ярн) самурайская танка, заказанная Антеем и вырезанная искусным умельцем. Август приблизился. Взял в руки шкатулку. Начал гладить пальцем рубленные штрихи самурайских идеяграмм.

Вдруг испустил дикий, чуть ли не звериный крик:

– А-а-а! Захир! А-а-а! Захир!

Рука вздернулась вверх. Сраженный насмерть Август упал.

Крик разбудил и перепугал всю виллу: заспанные гуляки зашевелились, затряслись, забегали, запрыгали, засуетились, заметались. Эймери прибежал первым, за ним – Хыльга, Верси-Ярн, Сиу.

Август лежал на паласе с вьггканными китайскими рисунками. Ужасная гримаса исказила лик старика. При падении зажатая в руке шкатулка стукнулась и разбилась на две части. Везде были рассыпаны зерна.

– Зерна? – удивился Эймери.

– Эти зерна предназначались для рыбы, для Бен-Амафиина, – сразу же нашлась Хыльга.

– Да, – заверила Сиу. – Август не давал еды Бен-Амафиину уже три дня. May be, эта мысль пришла ему на ум лишь сейчас.

– Август брал зерна для карпа, – рассуждала Хыльга, – и в эту минут был сражен… Чем? Переживание, нервный срыв, травма, инфаркт?

– Если в руке зажата крышка шкатулки, – задумался вслух Верси-Ярн, – не был ли сей удар связан с надписью?

– А крик? – вмешался Эймери. – Я не расслышал, как следует… А вы?

– Я услышала «Sag hier!» или «Sah hier!» – сказала Хыльга.

– А я услышал «They are here! They are here!» – сказал Верси-Ярн.

– Нет, – сказала Сиу. – Август кричал: «Захир! Захир!»

– Захир?! – вскричали все. – What is it?

– It is a terrible tale, – трагически изрекла Сиу.

– Расскажи ее нам.

– Расскажу, – изрекла Сиу. – Все же сначала дадим весть Алаизиусу Сайну или Аттави Аттавиани, так как три дня назад Сайн прислал Августу следующую телеграмму: «Мы держим руку на пульсе. Ситуация – хуже некуда. Не исключается самый худший вариант. Все следы ведут к Азинкуру. Будьте бдительны. Держите нас в курсе ваших разысканий. Не медлите с результатами. Чем быстрее вы нас известите, тем быстрее мы сумеем вмешаться». Алаизиус Сайн знает Вилхарда уже лет десять. Шпик знает, как действует Захир; шпик преследует Захир не первый месяц, и наверняка имеет на сей счет ценные сведения.

Эймери начал названивать шпику. Алаизиуса Сайна на месте не нашли и передали трубку Аттавиани.

– Алле! Алле! – крикнул в трубку Аттавиани. – Аттави Аттавиани слушает.

– Алле! Алле! – крикнул Эймери Шум. – На связи Эймери Шум.

– Привет, Эймери! Ну, как вы?

– У нас беда!

– Десять минут назад умер Август Б. Вилхард!

– Saffran and Plum-Pudding! – закричал шпик. – Август умер?!

– Да, умер.

– Убит?

– Нет. Мы думаем, инфаркт.

– Ч. П.! – выругался Аттави. – Мы выезжаем.

Шпик кинул трубку. Кинул трубку и Эймери.

– Аттави едет сюда, – сказал Эймери Хыльге, не принимавшей участия в беседе.

Августа Б. Вилхарда перенесли в смежную залу, на низкий диван и накрыли скатертью.

Сиу пригласила всех сесть на пятки вкруг паласа с вытканными индейскими эмблемами, затем вытащила связку с медными и деревянными амулетами.

– Сиу, – шепнула Хыльга, – начнет вещать не раньше, чем свирепые духи будут ублажены. Причем даже Великий Маниту не услышит призыв, не признает заклинание, если будет нарушен ритуал, чьи жесткие правила Великий Сачму впервые утвердил двадцать раз двадцать лет назад при учреждении Клана; традиция передавать устный завет сынам и внукам не прекратилась и в наши дни.

В не всегда внятных выражениях Сиу изрекала устный завет Сачму; перечисляла все пункты инструкции и, чередуя каждый раз указания и действия, свершала ритуал с редким вниманием и тщанием.

– У, Великий Сачму, двадцать раз двадцать лет назад ты научил нас высшему искусству ублажать страшный гнев Величия Маниту. В эту минуту я призываю тебя в мудрые наставники; я буду равняться на тебя, след в след. Итак, сначала ты вступал в темный вигвам. Ты клал на землю сумку, ты ее раскрывал, ты вынимал из нее черный мачете. Ты выкладывал на круглый палас три пакетика с заветными травами знания, десять белых стеблей альфы, раскрашенных тушью, три кисета с плитками табака, трут, длинную трубку. Ты вынимал из чехла зазубренные стрелы, затачивал их как иглы и раскладывал на вытканные лучи, испускаемые из звезды в середине паласа. Ты надевал замшевые штаны и рубаху, затем свершал три намаза. Трижды увлажнив лик и найдя мир внутри себя, ты садился на пятки близ паласа и слагал Величию Маниту ублажающую речь: «У, Великий Маниту, не видящий и все же всеведущий, мы знаем присущую тебе власть, в чьих сетях пребывают все твари: пекари и рысь, нанду и скунс, медведь-барибал и тапир, лань и урубу, капибара и филин, йети и харза, тяжелая на лету, игуана и цапля, чьи яйца не имеют вкуса. В эту минуту мы выступаем в путь, также как перед нами тысячи и тысячи уже выступали, стремясь к знанию, исчезнувшему в забвении, выжимая из наших легких изначальный крик, зачинающий наши будущие племена. Великий Маниту, древний Мастер, будь с нами, храни нас в эту минуту и навеки!»

Глава 23

рассказывающая, как пирсинг на пупке превратил бастарда в гражданина Англии

Сиу, сжав кулаки, пала ниц, затем встала и трижды развернулась на 360°.

– Всё, – сказала Хыльга, – Сиу завершила заклинание. Великий Маниту улыбнулся ей. Теперь мы узнаем значение Захира.

В Гуджарате именем «Захир» звали тигра; на Яве – факира без пигментации из мечети в Суракарте (местные верующие ему выбили камнями глаз); в Персии – секстант, закинутый в речную стремнину, дабы, как изрек Надир-шах, «не смущать людей и не мешать им жить в мире»; в тюрьмах Махди им был маленький секстант, закутанный в складки тюрбана, к чьим стрелкам прикасался Рульф Карл ван Слатин; в Гранаде, если верить Зутенбергу, именем «Захир» называлась нервюра на капители из яшмы в мечети Аламбра Абду Абдалла с тысячью пилястрами; в Касбе Хаммам-Лиф (еврейских кварталах Тетуана) – мрак на дне кладезя. В Бахия Бьянке им стал аверс медяка, сгубивший Бурхеса.

Дабы узнать суть «Захира», следует изучить внушительный труд Юлиуса Барлаха, напечатанный в Бреслау на закате Kulturkampf Бисмарка («Urkunden zur Geschichte der Zahirsage», Breslau, 1899): ученый задался целью свести в единую книгу все материалы, касающиеся суеверий, связанных с явлением «Захира», включая четыре свидетельства из архива Хабихта и аутентичный манускрипт Артура Филиппа Тейлера. Вера в магическую силу «Захира» идет из ислама и датируется перемирием между будущей Австрией и будущей Турцией (XVIII век). Арабский диалектный термин «Захир» значит «заметный», «видимый»; в сем значении «Захир» является именем, выбранным из тридцати трех имен, славящих Аллаха.

Несведущим «Захир» представляется в виде самых привычных, банальных явлений: так, на первый взгляд, дразнят никчемных людей или называют самые заурядные предметы: камень, деньгу, дырку, кегельную шпацию. Тем не менее в мусульманских землях «Захир» принадлежит к числу «существ или вещей, наделенных ужасными качествами не забываться, навязываться, путать людей и лишать их ума».

Первым эту тему затрагивает перс Лутф Али Азуру; сей дервиш и факир из Исфахана рассказывает, как в медресе Шираза всех пугал медный секстант, «чей вид сразу же пленял несчастных, а суть захватывала все их мысли». Тейлер, служивший в Хайдарабаде, слышал в предместьях Бхуджа курьезнейшее выражение «увидеть тигра», значившее «стать безумным или блаженным». Как ему разъяснили, имеется в виду магический тигр, нападающий всю жизнь и каждую минуту, тигр, чей вид даже издали гарантирует гибель, так как впредь все мысли и думы увидевших зверя связываются лишь с ним.

А еще ему сказали: «Захир есть всегда, и в древние времена Невежества им был истукан, нареченный именем Иаук, а затем – предсказатель из Иррауадди, скрывавший лик за сусальными масками и накидками, расшитыми камнями». И еще ему сказали: «Смертные не в силах изведать Аллаха».

В Азинкуре Захир принял вид украшения из аметиста: круглый, граненый, чуть ли не бесцветный минерал не крупнее яйца с тремя четкими клеймами: вверху – патафизическая спираль; в середине – перекрученная петля, как знак безграничия; внизу – перечеркнутый накрест круг.

Явление Захира предварял странный инцидент. На закате 16 апреля в дверь забарабанили. Я распахнула дверь. На крыльце переминался некий субъект. Низенький, крепенький, губастый, с виду мазурик. Субъект кутался в грязный белый плащ – эдакую хламиду на все случаи жизни.

– Я иду издалека, – начал тип. – У вас не найдется для меня куска хлеба и миски супа?

– Иди, куда шел, жалкий щелезуб.

Тип уставился на меня, не мигая, и замер на месте.

Я уже взялась за палку, как тип вдруг сказал:

– Не спеши. У меня к Вилхарду есть дельце.

– В чем суть дельца?

– Нет, – заупрямился субъект. – Тебе я не скажу. Извести Вилхарда.

– Жди здесь.

Я зашла в living, где Август, заканчивая ужин, ел на десерт фрукты.

– К вам пришел нищий.

– Имя назвал?

– Нет. Сказал, есть к вам дельце.

– Жулик?

– Кажется, нет. Скиталец.

– Как меня назвал?

– Вилхард.

– Впусти. И введи сюда.

Тип зашел. Начал рассматривать Августа с чуть дерзким удивлением.

– Август Б. Вилхард?

– Да. С кем имею честь?

– Ни имени, ни фамилии у меня нет. Меня даже не крестили. Есть нелепая и вместе с тем забавная кличка: Трифедрус. Вам нравится?

– Пускай будет Трифедрус, – кивнул удивленный Август.

– Итак, – приступил Трифедрус, – три дня назад, в Аррасе, меня вызвал местный кардинал и приказал: «Езжай в Азинкур и скажи так: в лазарете муниципалитета явился на свет сын Вилхарда».

– Сын?! – вскричал Август, как если бы ему на темя (череп, крышу, башню, будку, кабину, башку, балду, тыкву, репу) рухнул целый интернат. – Так вашу мать! Кстати, а мать у ребенка есть?

– Увы, – сделал печальную мину Трифедрус, – мать умерла при явлении младенца на свет. Ни имя,

ни фамилию так и не выяснили. А в ее сумке нашли юридически заверенный сертификат с печатью шерифа, устанавливающий семейную филиацию: сын Августа Б. Вилхарда зачат в результате внебрачных уз, девять месяцев назад имевших быть в Сент-Ажиле между мамашей и вышеназванным А.Б.В.

– Как?! – чуть не удавился Август. – Какая лживая чушь!

– Ну уж не скажите! – вдруг насупился Трифедрус. – Взгляните на эту бумагу: решение суда, предписывающее вам взять на себя бремя и растить дитя.

– Бастард! – рявкнул Август.

– И, тем не менее, английский гражданин, – прибавил Трифедрус.

Сначала Август думал связаться с юристами. В результате увещеваний шельмеца Трифедруса не убежденный на 100 % и все же смирившийся Август через два часа выехал в Аррас и на заре приехал в муниципальный лазарет. Там ему вручили кулек: младенца в белых льняных пеленках. Август – еще не предвидя, как через двадцать лет ему придется везти сына, правда, уже не младенца в белых пеленках, а мертвеца в белеющей плащанице, – сунул кулек в «ягуар» и уже к вечеру вернулся в Азинкур.

Август забарабанил в дверь. Я прибежала на стук и впустила. Август влетел с дитем в руке и заметался в бешенстве. Злая гримаса искажала ему лик. Нервный тик дергал левую щеку.

– I will kill him, I will kill him! – кричал Август.

Я испугалась. Страх сжал мне сердце и заледенил жилы.

– Stay right behind me! – крикнул мне Август.

Август вбежал в living, где имелся длинный бильярд; швырнул ребенка на зелень сукна, сдернул пеленки, схватил массивный тесак и занес над кричащим дитем. Я закрыла глаза, дабы не видеть. Август уже намеревался свершить преступление, как вдруг в изумлении замер.

– Ах!

Я приблизилась и увидела. В пупке ребенка сверкал кристалл; круглый камень с тремя клеймами был заплетен узлами в перерезанную плацентарную кишку.

Невзирая на рыдания ребенка, Август вырвал украшение и принялся рассматривать. Затем страшный хрип, чуть ли не глубинный всхлип вырвался из груди.

– Yes, – изрек в результате Август. – Если судьба шлет мне сие испытание, пускай так и будет. Let it be. Я замараю честь семьи. Я признаю сына-бастарда. Я дам ему имя Дуглас Хэйг, чтя память фельдмаршала, чей пример давал мне силы сражаться при Вердене. Я буду за ним ухаживать. Мы будем хранить в секрете младенческие перипетии бастарда, найденыша и приемыша. Я буду любить Дугласа, как сына.

Так – на теле сына – Вилхард нашел Захир. Август был для мальчика влиятельным, деликатным, внимательным и предупредительным папашей. Не был забыт и Захир: Август вставил камень в перстень и не расставался с ним ни на минуту.

Дуглас Хэйг мужал. В усадьбе царил мир. В течение десяти лет семья знала лишь дружеские услады и утехи.

Майская зелень и сентябрьский пурпур, чередуясь, красили густую листву парка; за ее теплыми радужными переливами, в резких налетах ветра, трепетала далекая и чистая лазурь неба.

Глава 23-bis

устанавливающая влияние фрески «Влтава» Бедржиха Сметаны на бильярдную игру

Дабы представить себе, как зачиналась страшнейшая напасть, сразившая нас всех, здесь следует вставить flash-back и вернуться назад.

В девятнадцать лет у Августа случился нервный срыв, чьи причины с тщанием скрывались; испуганный кузен-адмирал направил юнца нести в течение двенадцати месяцев тяжелую службу юнги на судне «Летучий Нидерландец».

Завершив плавание – не излечившее недуг, а лишь снявшее явные следствия – вчерашний юнга ударился в мистику: Августу встретился Мутус Липпманн. Шарлатан выдавал себя за «ёга» и, как рассказывали свидетели, был наделен магическими силами, чем вызывал у свидетелей неудержимый фанатизм.

Убедив Августа в наличии неких сил и знаний, ведущих к Нирване, к величайшей белизне забытья, ушлый Липпманн, не тратя времени зря, стал давить на хрупкую и впечатлительную психику юнги. Сначала принудил адепта выйти из христианства, а затем заставил принять на веру им же самим выдуманную религию – ересь, сакрализующую всех сразу: Вишну, Брахму, Будду, Яхве. Инициация предписывала вступающему в секту перечитать все десять скрижалей «учителя»: мешанину, белиберду, напичканную выдержками из «Мечты Васавадатты», «Мантик аттайр», «Кальпасутры», «Гита-Гавенды», Чжуан-Цзы, Раби бен Шимёна Ёхая и цитатами, кстати, а чаще некстати, выдернутыми из писаний св. Марка, св. Юстина, Тертулиана, Ария, Гуттшалька, Пьера Вальдеса, Вильяма Бутса, Дарби, Гулама Ахмада, из двадцати трех песен гения Ли-Бай, а также из «Хаггады», «Шулхана Азуха», «Сунны», «Шрути-Шастры», пяти «Упанишад», трех «Пуран», «И-Цзин», и «Шатапатхабрахманы».

Культ теурга Липпманна включал и так называемый Декрет Змея, предписывающий верующим целый ритуал эпиклектических призываний, заклинаний и мантр, а также растираний различными магическими маслами.

Предписывались также три купания в день (с первыми петухами, в середине дня, с первыми звездами). Утренний намыв устраивался следуя специальным ритуальным правилам. Для умывания применялась влага, к утру выступающая каплями на листьях растений: ее сливали в тридцать две чаши, размещенные в парке; специальный аппарат направлял живительные струи в трубы, а затем в ванну – массивную купель antica bianca,вырезанную из глыбы кварца, причем вырезанную с фантастическими усилиями, так как цельный и твердый кристалл не уступал никаким инструментам и разрезался лишь негранеными алмазами.

Дабы Август не страдал из-за переизбытка влаги с вытекающим нарушением естественных характеристик гидратации, закачиванием массы управлял целый кибер-аппарат, регламентирующий втекание и влияющий на мерный залив действием т. н. талей и смежных камер, чьи перемещения – через канал плунжера с бегунами, цепляющимися шарнирами к узлу на винтах, управляющему индукцией клапана «вкл. / выкл.» на трансрезистерах, – вызывали сжатие всей системы.

Так в ванне Августа всегда имелась не уменьшающаяся и не увеличивающаяся масса aqua lustra.

Дабы свершить умывание, Август, следуя специальным ритуальным правилам, примешивал в ванну три вещества, закупаемые у «учителя» Липпманна за немыслимые деньги:

1) белый крахмал, так как чересчур кислая среда вызывала налет и забивание решетки люка и нуждалась в смягчающих ингредиентах;

2) десять зерен т. н. сапфира, излучающих радиацию, чей вычищающий эффект Мутус, не стыдясь, преувеличивал (за звучным названием скрывался шампунь в гранулах: сей препарат для лечения педикулеза был выведен неким зубным технарем из Лилля и даже навязан пациентам местных лечебниц, правда, затем запрещен из-за наличия в нем сильнейшей эссенции белены; в результате тайных махинаций Мутус скупил всю партию неликвида; афера вызвала скандал и навредила репутации администрации департамента; судимый и разыскиваемый властями Липпманн был вынужден бежать в Тирану, где связался с преступными элементами и наладил разветвленную сеть для реализации терьяка;

3) а еще Август клал в ванну тридцать два (в нечетные дни) или тридцать три (в четные) карата субстанции, чьи ингредиенты мы так и не сумели узнать; думается, эта субстанция как раз и придавала всему купанию главный смысл, так сказать эссенциальный терапевтический эффект. Был ли препарат седативным? Транквилизирующим? Вызывал ли галлюцинации? Аптекарский секрет субстанции, вызывающей у Августа наивысшую степень блаженства, ввергающей чуть ли не в экстаз, так и не был раскрыт. Едва ингредиенты смешивались, как купальщик скидывал халат, залезал в ванну и начинал утреннее купание. В первые минуты Август нервничал: ежился, вздрагивал и даже привязывал к шее специальную уздечку, дабы не залить дыхательные пути, не захлебнуться и не сгинуть на дне ванны. А уже через миг расслаблялся, разнеживался и размякал в дреме.

Затем Август вылезал из ванны, намекая на свершившиеся с ним изменения: на Сиу так и сыпались специальные термины: нирвана, аватара, кайф, видение Гуру, явление Всевидца, встреча с Истинным Знанием, единение с Великим Всем, причастие к Универсуму, катарсис. Август вылезал из ванны размякший, распухший и разваренный и все же, если ему верить, сумевший разлиться в Забытьи, растечься в Безмерии, размыться в Безграничии.

Перед прибытием Хэйга, а вместе с ним и Захира Август каждый день принимал утренние ритуальные ванны и испытывал в связи с этим высшее наслаждение.

Надев Захир на палец – желая иметь камень всегда на виду и трижды умереть, нежели с ним на секунду расстаться, – Август сразу же заметил, как в ванне Захир вызывал сильнейшее раздражение, дикий зуд, жгучую резь, резкий жар, нестерпимые и не снимаемые никакими средствами адские муки; Август страдал, забывая переживать евхаристии, катарсисы и нирваны, являвшие как-никак главную цель, чуть ли не жизненный смысл купания.

Для устранения недуга Август придумал аппарат – взяв за пример уздечку для удерживания лица над краем ванны, – придерживающий палец с камнем на весу и без лишних страданий. Ему смастерили целый фуникулер: лебедку на цилиндрических муфтах, снабженную шестернями и зубчатыми валиками, удерживающую муштабель на плаву.

В течение десяти лет сей механизм не вызывал никаких нареканий. Август следил за всеми предписаниями и не прекращал ритуальных купаний, испытывая в связи с этим самые приятные чувства.

Раз, вылезая из ванны, разнеженный, размякший, вялый, все еще пребывающий в утренней нирване Август вдруг встрепенулся: Захир с пальца исчез.

Август издал звериный крик. На суставе, в сердцевине белеющей стигмы, хранящей яйцевидный след Захира, густел сангвинический струп.

Три дня Август метался как безумный, не зная себе места. Несчастный бегал, выдвигал ящики, распахивал дверцы, шарил в углах и щелях, залезал даже на чердак и крышу; пядь за пядью перерыл всю усадьбу, а также смежные здания: флигели, сараи, гараж; граблями вычесал гравий на аллеях и траву в парке.

А спустя три дня у нас случился трагический инцидент: в Азинкур вдруг заявился незваный Мутус Липпманн. «Гуру» был замученным, запрелым; пиджак и брюки превратились в затрепанную рвань. Вчерашний «Учитель» налетел на Августа и принялся награждать «ученика» ругательствами, унижать неприличными выражениями, применяя самые гадкие и мерзкие эпитеты.

– Балбес! Разиня! Дубина! Тупица! Кретин! Засранец! Мудак! Распиндяй! Угребище! – выкрикнул Липпманн в истерике и кинулся на Августа с кулаками.

И влепил ему увесистую затрещину.

Не на шутку задетый или правильнее сказать, заведенный агрессивным наступлением Липпманна, Август – невзирая на примерную английскую выдержку – все же не сдержался и выдал эффектный свинг справа: Липпманн рухнул навзничь.

Десятилетний Дуглас Хэйг, присутствующий при битве и представивший себя в амплуа рефери, засчитал вслух десять секунд и присудил папе пальму первенства.

А Мутус Липпманн не двигался. Мы перепугались.

– Как же так? Как же так? – шептал удрученный Август.

Тем временем Дуглас Хэйг, не чувствуя, как накалились страсти, прыгал у тела Липпманна и дурачился; Август, разъяренный неуместным весельем, вдруг вспыхнул и в сердцах рявкнул на сына.

– Get away!

Хэйг, ни разу не видевший Августа в гневе, зардел, затрясся, зашептал извинения, а затем, разрыдавшись и уписавшись в штаны, выбежал из залы. В качестве утешения мальчик ушел насыщать рыбку…

– Кстати, насчет насыщения рыбки, – прервала рассказ Хыльга, – мы чуть не забыли. Ведь Бен-Амафиин с утра так и не ел…

– Тсс! – зашипели все. – Пусть Сиу завершит сей фантастический, душераздирающий рассказ!

– Thanks, – сказала Сиу.

Итак, как я сказала, мальчик в качестве утешения ушел насыщать рыбку, а мы перенесли Мутуса Лип-пманна в смежную залу и взвалили на диван. Я принесла эликсир. Мы расстегнули ему пиджак и рубашку. И тут увидели – ах, Ужас, как сейчас вижу мерзейшее зрелище, сразившее нас, сжавшее нам сердце, вздыбившие нам шевелюры и наславшее нам мурашки на эпидерму – растерзанную пурпурную грудь Липпманна. Как если бы гигантский стервятник целый день прыгал на груди, мял грудную клетку, ребра, вырывал куски мяса, клевал сердце и печень. Нам виделись гнусные твари – слепни, мухи, пауки, тарантулы, жуки, тараканы, гусеницы, черви, вши, гниды, – извивающиеся в дымящейся и смердящей магме!

– Фи! – фикнула Хыльга.

– Да, – сказала Сиу. – Мутус Липпманн держался еще целую неделю, пребывая без чувств и не реагируя на внешний мир, и лишь в редкие минуты выплывал из забытья, дабы нас бранить, винить в убийстве и заклинать навеки. Мы ухаживали за ним как за малым дитем. И все же вряд ли сумели унять муки и смягчить предсмертные часы страдальца. Липпманн умирал, выкрикивая ужасные ругательства, а за секунду перед тем, как уйти к предкам, издал дикий звериный крик, скрутивший нам кишки.

Август изрек траурную речь.

– Мутус Липпманн, бывший Гуру, ступай в рай, где тебя уже ждет гурия, даренная тебе услаждающей десницей Аллаха. Я внимал вере, чьи врата ты мне распахнул. В сей миг я закрываю эти врата и навеки зарекаюсь. Ты умер, и эта вера упразднена. Я выпускаю из сумы Мрак и высекаю трут.

Эта таинственная фраза завершила траурный спич; ее смысл стал мне ясен лишь к вечеру: Август, действуя в рамках ритуала Мутуса Липпманна, завалил труп десятью вязанками ветвей и запалил. Свистящий ветер заметал белые языки пламени в черную бездну неба; трупный факел угас лишь на заре…

Даже не знаю, как выразить все выпавшие нам беды и страдания, врученный, угрюмый, угнетенный и истерзанный случившейся трагедией Август взвалил на себя бремя судьбы, замкнулся в себе и впал в тяжелую депрессию.

Несчастный представлял щемящее зрелище: целыми днями маялся как тень и вздыхал. Ранее редкий гурман и великий набиватель чрева, ныне Август утратил аппетит. А ведь я делала ему самые любимые кушанья: телячий филей в маринаде из лука, вареную в специях камбалу, тушеную телячью вырезку, требуху в хрене, рагу из мяса с грибами. Август не ел, а лишь притрагивался: там клюнет маслинку, тут – катышек сыра, здесь – сливку или мандаринку, выпьет рюмку вина. Август худел. Мы переживали.

Временами Вилхард уединялся, запирался в кабинете на девять-десять дней, издавая резкие крики, затем спускался к нам печальный, сникший, бессильный. За истекшие двенадцать месяцев пышная рыжая грива превратилась в седые патлы, да и сам их владелец выглядел как дряхлый старик.

В сем угнетающем климате Дуглас Хэйг – мальчик впечатлительный, неуверенный, пугливый – не имел шанса закалиться для будущей жизни, все чаще превращающейся в наши дни в битву за выживание. Увидев эту перспективу, Август задумался: сначала принялся винить себя в нерадении, в наплевательстве и даже в предательстве; затем решил сделать все, дабы сын не знал страданий вследствие не свершенных преступлений и не нес бремя незаслуженных Заклятий. Раз Вилхард мне признался:

– Я все упустил, все утратил, все утерял… Я все замарал, заплевал, замял, зарубил, завалил, запустил, загадил, запаскудил, загубил… Пусть я сгину, сгнию в сей дыре, кляня загубленную, неудавшуюся жизнь, и все же пусть наследник, сын, даренный мне перипетиями судьбы и рассчитывающий на защиту и ласку – ведь я дал клятву любить и беречь, – сумеет выбиться в люди. Теперь я буду направлять и учить. А еще, – прибавил Август, – здесь я вижу минимальный и все же реальный шанс найти спасение для себя.

Итак, Август сделал ревизию знаниям сына; знаниям, скажем не лукавя, весьма фрагментарным и слабым. Август сразу же был вынужден признать занятия в местных учебных заведениях безрезультатными. Хэйг писал хуже некуда: в диктантах упускал или искажал каждый третий термин; фантазией не блистал; в арифметике умел лишь вычитать и делить. Хэйг даже не представлял себе, как высчитывались интегралы Абеля или, правильнее сказать, путал их с универсалиями Абеляра, никак с ними не связанными. Хэйг слышал, как Луи X называли Упрямым, и не знал, за какие заслуги. А уж в латыни – невзирая на увесистый тезаурус Гейнихена – знания не шли дальше «Animula vagula blandula», «Elephantum ex musca facis», «Sic transit claritas mundi» и «Naturam expellas furca, tamen usque recurret».

Август предпринял значительные усилия, дабы дать Хэйгу серьезные знания. Август решил учить сам и приступил к занятиям с искренним усердием; правда, смешивая в себе функции учителя и надзирателя, папа заваливал сына-невежду чересчур насыщенными и туманными разъяснениями, где и так неясный смысл растекался еще жиже и никак не улавливался. Уступчивый мальчик, улыбаясь, всему внимал и искренне старался преуспеть в ученье, и тем не менее уже через месяц Август был вынужден признать семейный ликбез неудачным: заучивая наизусть, сын не уяснял двух третей заучиваемых сведений. Хэйг выказал себя безнадежным в таких предметах, как математика, эпистемика, латынь и сдался перед английским на первых десяти темах. Французский язык дался ему куда легче: ученик даже уяснил такую нелепицу, как синтаксические связи и грамматические связки, а также, скажем, в пяти случаях из десяти, видел разницу между звуками фрикативными и лабиальными, между субстантивами и субститутами имени, между дативами и аккузативами, между турнюрами активными, пассивными и страдательными, между индикативами и желативами, между временами едва свершившимися и вряд ли будущими, между прилагательными предикативами и непрямыми партитивами, между аргументами этическими и аффективными, между инверсией и дегрессией.

Итак, все старания были тщетны, а сама идея вырастить вундеркинда – наивна и нереальна; Август, признав заблуждение, разгневался, так как был бессилен влиять на судьбу мальчика. Затем стал присматриваться и не без удивления, даже не скрывая энтузиазма, заметил, как Хэйг тянется к музыке. Раз мальчика застали за курьезным занятием: дул в трубу и выдувал из нее связную тему. Хэйг любил насвистывать и выстукивать ритм, а еще питал пристрастие к пению. Любую тему, спетую или сыгранную перед ним три раза, мальчик схватывал на лету и без труда выпевал в разных регистрах.

Август, игравший в детстве перед самим Итурби, зажегся идеей, тут же привез инструмент («Граф» с чистыми, пусть и приглушенными звуками, был сделан на заказ для Брамса, и на нем Брамс впервые сыграл – как уверяли, без «листа» и без предварительных репетиций – знаменитую прелюдию № 27) и закатил в living, где царил бильярд (на чьем сукне, как мы уже знаем, Август чуть не зарубил младенца, в будущем Хэйга).

Там, день за днем (ре-ми-фа-си) и целыми днями (си-фа-ми-ре) Август, играя, направляя и увлекая, раскрывал сыну мельчайшие нюансы искусства пения. Запустив и латынь и английский, Дуглас Хэйг всем сердцем предался сей страсти, переживая музыку Баха, Пуччини, Франка или Шумана как величайшую усладу. Если же не лукавить, Хэйг был ближе к Марсию, нежели к Мусагету: чересчур манерничал, тихие места выкрикивал, а кульминации тушевал, не в такт заступал, не в меру фальшивил; пел парень так себе, и все же питал к музам приязнь, усиливающуюся с каждым днем.

Мы уже знаем, как в семнадцать лет Дуглас Хэйг не без труда сдал экзамены на степень бакалавра и избрал себе стезю. Раз сын пришел к Августу делиться принятым решением:

– Я буду петь в «Ла Скала»! Я чувствую в себе призвание певца-баса!

– Из Арраса в Милан путь не близкий, – улыбнулся Август.

– Studium etpatientia cuncta impedimenta vincunt, – изрек Хэйг.

– Faciliter dicere, difficulter facere, – усмехнулся Август.

– Папа! – вспыхнул Хэйг, приняв усмешку за насмешку.

– Ну же, не кипятись, – умерил пыл сына Август. – Сие рвение я приветствую. И все-таки знай: тебе придется трудиться с усердием, не щадя себя, причем не пять или шесть, а целых девять, если не десять лет биться за первые места на певческих турнирах. К чему мы пришли бы, если всех желающих сразу бы приглашали в «Ла Скала»?

– Я буду двигаться step by step, – заверил Хэйг.

– Тебя ждет длительный и изнурительный путь, – предупредил Август.

Итак, Хэйг занялся репетициями: вытягивал звуки, высчитывал такты, пел каждый день, начиная на заре и заканчивая на закате.

Раз, к вечеру, в начале мая, Хэйг, усталый, измученный, изнуренный арией из кантаты Гайдна, чуть ли не в беспамятстве притулился к краю бильярда (махину передвинули к углу living'а, так как в бильярд уже не играли).

Август, в перерыве, развлекал себя вариациями на тему «Влтавы» Бедржиха Сметаны.

Вдруг Хэйг заметил странную вещь: зеленая ткань на четверть была как бы уедена плесенью; вся кайма была как бы забрызгана удивительными белыми капельками, испещрена маленькими крапинками, усыпана мелкими прыщиками. Хэйг пригляделся: эти странные льдинки или причудливые снежинки, в среднем круглые, а изредка даже резные и ажурные, складывались в фигуры и имели ясный, целенаправленный характер, как бы выражая некую интенцию, умысел: значки были не случайными пятнышками, а – учитывая все значения термина – знаками значащими; пусть не такими значащими, как буквы в манускриптах, и все же значащими, как нитки в кипу (письме узелками в традиции индейцев инка).