332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Жорж Бордонов » Огненный пес » Текст книги (страница 2)
Огненный пес
  • Текст добавлен: 26 октября 2016, 22:57

Текст книги "Огненный пес"


Автор книги: Жорж Бордонов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

3

Еле волоча ноги в сапогах, словно его тело сгибалось под тяжестью заплечной корзины или вся его жизненная энергия была уже на исходе, господин де Катрелис наконец добрался до дома. Издав привычный, заунывный скрип, дверь отворилась.

– Ты была на страже, Валери?

– А как же? Мне было, чем ответить! – сказала служанка, потрясая ружьем.

– Чего ты боялась? Он такой же, как и другие волки, ничуть не страшнее.

Валери в упор и без стеснения уставилась на него. Отвислая губа, непокорная прядь волос, выбивавшаяся из-под гофрированного чепчика, крупный нос делали ее похожей на взъерошенную курицу, это впечатление усиливала раздувавшаяся монгольфьером широкая юбка.

– Нет, не такой, как другие! Дьявол послал его к нам, ручаюсь вам, а может, просто влез в его шкуру и разгуливает тут.

– Брось глупости говорить, лучше пропусти-ка меня в дом.

– Вы говорите так потому, что не стали стрелять в него, позволили ему спокойно уйти. Он, хозяин, был в ваших руках, и то, что вы не стали стрелять, меня, честно сказать, очень удивляет.

– Довольно! Мы еще свидимся с ним.

– Возможно, но, поджидая этого дьявола, приходившего обнюхать ваши сапоги, вы не пошевелили и пальцем, вы, трижды охотник, имеющий все права человека знатного… И вот двадцать лет и даже больше, как я служу вам, следую за вами повсюду, и вы никогда – вы меня слушаете? – никогда еще, хозяин, не оставляли волка в покое просто так, без всякой причины! Грех это! Что с вами происходит? Что-то же происходит!

– Ты меня оставишь, наконец, в покое?

– Мне не дает покоя какое-то странное чувство, я возмущена до глубины души. Вы выглядите кривлякой, хуже какого-нибудь горожанина! Но все же скажите, что это случилось с вами?

– Ничего, бедняжка. Я неважно себя чувствую. Разве с тобой такого никогда не случается?

Он отодвинул все, что громоздилось на столе: шпоры, узорчатые коробки, охотничий нож, бутылки, блюдо с заплесневелыми остатками сала – и положил свой карабин рядом со свечой, пламя которой чуть подрагивало. В камине, который своей монументальностью напоминал надгробие, еще розовели угли, а котелок продолжал тянуть свой незатейливый напев. Странные предметы, казалось, выходили прямо из известковой побелки стены: рога оленя (сложные разветвления рогов давали возможность представить, что какое-то дерево в шутку проросло сквозь стены и раскинуло свои ветви внутри дома), головы кабанов, жующие кинжалы своих клыков, запыленные чучела птиц, крылья которых какие-то колдовские чары сделали неподвижными, медные охотничьи рожки, плохо начищенные раструбы которых слабо поблескивали, подобно свернувшимся змеям, свесившим свои зияющие молчанием пасти. В глубине дома виднелись неясные очертания лестницы. Меблировку его составляли угловатые громоздкие предметы.

– Никогда, – задиристо ответила ему Валери, – и не только со мной, такого еще ни разу не случалось на памяти человеческой, и я знаю, что говорю – мой отец и я – а мы оба родились в Гурнаве! – не встречали никогда таких дерзких волков, даже когда их гнал голод, в самый разгар зимы! Вода их останавливала. Плотина наводила на них страх.

– Или мельничное колесо. Твой отец работал, наверное, ночи напролет?

– Будьте уверены, он работал день и ночь – святой был человек! До седьмого пота работал!

– Достаточно было шума мельницы. Волки, ты знаешь, существа непостоянные и противоречивые, сегодня они безумно смелы, а завтра пугливей жеребенка.

– Но только не этот! Вы слышали его вой?

– Это большой старый волк.

– Да, это большой старый волк. А как вы отправились на него? Задрав нос, без собаки, с этим взбалмошным Сан-Шагреном, который не стоит и понюшки табака… А если бы этот большой старый волк прыгнул вам на шею? Скажите же что-нибудь в свое оправдание!

– Попридержи свой язык! Он нагоняет на меня тоску. И обрежь фитиль на свече, он коптит.

Служанка повиновалась. Он следил за ее действиями.

– Я сообщу об этом госпоже. В вашем возрасте это несерьезно, по меньшей мере. Вы меня сердите.

В свое время подобная фамильярность умилила бы его, но сейчас он не был расположен шутить:

– Посвети же мне, а то никакого от тебя толку! И убери на столе.

– Это уж слишком! Вам нужно, чтобы все было в порядке, но чтобы при этом я не трогала ваши вещи!

Он пересек комнату из конца в конец. Вымощенный кирпичом пол отзывался гулом под его сапогами. Его тень сплелась с рогами оленя и погасила отсветы на духовых инструментах. Ступеньки заскрипели под его весом.

– Вас очень мучает официальное письмо?

– Спокойной ночи, голубушка, и до завтра.

Она не смогла ничего сказать в ответ и, за неимением других средств воздействия на хозяина, положила поверх своего бумазейного жабо крестное знамение.

– Господи, Господи, ты один знаешь, как изменить ход вещей, помоги же моему хозяину. Он испытывает адские муки из-за этого казенного письма. Пожалей же бедного человека!..

* * *

Комната господина де Катрелиса выглядела столь же оригинально, как и комната первого этажа, которая служила одновременно гостиной, столовой, мастерской, кухней и складом охотничьего снаряжения. Свеча, освещавшая комнату, была вставлена в оловянный подсвечник, который, в свою очередь, располагался на маленьком, вишневого дерева и по-крестьянски скромном столике. Стены, как и внизу, были побелены все той же голубоватой известью. Те же квадратные плитки покрывали пол. Железная походная кровать, заправленная знававшей времена попоной в клеточку, составляла своего рода альков, над которым висели занавески неопределенного цвета. Рога оленя возвышались над резным деревянным шкафом. Еще здесь было много замечательных вещей: седло с золочеными стременами, туалетный столик великолепного красного дерева, распятие из слоновой кости старинной работы, янсенистское, стояло перед лубочной картинкой, изображающей охоту. Самое удивительное, что вещи большой ценности соседствовали здесь с дешевкой, купленной у торговцев вразнос, бродивших в те времена по деревням. Перед маленьким, с двускатной крышкой, бюро, легкие, изогнутые ножки которого заканчивались резными копытами лани, располагалось, необъятное кресло; из правой части которого, срезанной грубо сделанной перекладиной, выбивалась солома. У изголовья кровати висел разлинованный красными полосами календарь с наивной цветной гравюрой, изображавшей оленя при последнем издыхании: красная куртка одного из охотников кричаще пылала на фоне зелени, несмотря на то, что слабое освещение должно было бы сгладить этот эффект.

Эспри де Катрелис раздевался и как попало бросал свою одежду на стул. Кряхтя и ворча, сбрасывал он с себя сапоги яростными ударами ноги, пока они вновь не очутились на полу, где и остались, расположившись на холодных плитках кирпича, обдуваемые сквозняком, тянувшим из всех щелей, которые, по выражению Валери, «вели к нищете». Комфорт, вообще всякого рода роскошь, как и другие излишества тщеславных горожан, были ему глубоко безразличны, он любил лошадей, свежий воздух, уважал силу в разных ее проявлениях. Как только в гостях он садился в мягкое кресло, ему сразу же приходилось начинать борьбу со сном. Итак, он погрузился в свои мысли, беспрестанно бормоча сквозь зубы слова, иногда перемежая их восклицаниями, и смотрел, как он привык делать каждый вечер, на скалы, пихты и воду. Не только из возвышенной любви и нежности к этому уединенному месту, из лицезрения без конца обновляющейся декорации пруда и неба, необузданной растительности и туманов извлекал он самые трепетные переживания своей жизни. Сияние луны или туман, покрывающий ее вуалью, оттенки воды и цвет горизонта, полет и крики птиц, удаленность небесных светил или их близость, сила и направление ветра, запахи, теплый или холодный воздух – все это так или иначе касалось его жизни, влияло на чувства и ощущения. Природа стала для этого отшельника открытой книгой, неистощимым кладезем знаний, завораживавшим его своей глубиной. Его восхищали, например, приметы, предсказывающие погоду на следующий день. Чтобы пользоваться ими, нужны были лишь память, опыт и хорошая реакция. И всем этим он обладал.

Но этой ночью его не волновало, какой будет погода, которую принесет рассвет, не трогало даже то, возьмет ли завтра собака след и не потеряет ли его. «К чему все это?» – говорил он себе, глядя на горящую свечу. И рубашка, упавшая и лежащая длинными, несминаемыми складками на его худых, волосатых ногах, и его борода, и широкий, испещренный морщинами лоб, у каждого, кто увидел бы его сейчас, непременно вызывали бы в памяти образ Дон Кихота, когда он, жертва собственных грез, без конца мерил шагами комнату на постоялом дворе. Пружины кровати заскрипели под тяжестью его тела. Он бросился на кровать, как прыгают в воду, то ли подкошенный усталостью, то ли испытывающий отвращение к самому себе оттого, что ему приходилось изображать себе подобных, согласившихся на несколько часов отдыха. Скрепя сердце покорялся он необходимости покоиться между двумя простынями, пересчитывая глазами потолочные балки – такова была одна из его странностей. Но в этот октябрьский вечер 1880 года ему было особенно, на редкость скверно. Он очень боялся, нет, даже был уверен, что не заснет. То, что его мучило, душило и жгло, было родственно отчаянию волка: в этом смутном ощущении была та же смесь тоски и гнева. Но если волк мог излить свою боль в завываниях, то Эспри де Катрелису оставалось только пережевывать ядовитую траву своих мыслей, все больше и больше заражаясь унынием, к которому этот человек действия был приговорен обстоятельствами. Когда он впадал в это состояние, перемежавшееся охами, ворчанием и вздохами, то всякий раз не мог отвести блестящих глаз от запястьев рук, высовывающихся из слишком коротких рукавов и лежащих поверх клетчатого пледа. Вены на его запястьях переплетались подобно искривленным корням и напоминали сухие и когтистые плети плюща. Кожа, испещренная этими древовидными разветвлениями, была глянцевой, с прожилками, как на пергаментной бумаге. В прежние времена это были руки знатного, светского человека, руки военачальника, но как же быстротечны оказались эти времена! Возраст обезобразил фаланги пальцев. Ногти, обломанные и с изрядным количеством грязи под ними, продолжали испорченные домашней работой и бурые от табака пальцы, которые в этот момент то сжимались, то разжимались, то снова начинали блуждать, увеличивая дыры в материи или расщипывая нитки бахромы, и без того уже изрядно потертой. Совсем близко от окна раздался прерывистый крик совы. И вот уже птица, привлеченная светом, взгромоздилась на подоконник и ударила клювом в стекло.

– Это ты, моя подружка? По крайней мере, ты мне верна!

«И более счастлива, чем я! – добавил он про себя. – Ты свободна, ты можешь делать то, что тебе хочется! И нет такого закона, чтобы запретить тебе охотиться на свой лад… Хозяйка леса!.. Ты пришла меня навестить, как и старый волк, вы – мои гости, да, да! Баста! Животные лучше людей со всей их жестокостью и вероломством. Что бы мне родиться в твоем оперении и питаться мышами или родиться в шкуре сторожевого пса!»

Там, вплотную к стеклу, как посланец далеких холодных звезд, сидел маленький пестрый, неподвижный, но живой и теплый комочек; два зеленоватых глаза, огромных, окруженных белыми пушистыми венчиками, неотрывно смотрели, зачарованные, на точку света перед старым мыслителем.

Господин де Катрелис нашел в ящике ночного столика четыре книги, некогда пронзившие чье-то сердце. Они составляли всю «библиотеку» Гурнавы. Он без конца перечитывал их, находя все новые и новые темы для размышлений, новые направления, для мечтаний, скрашивая этим свои бессонные ночи. Это были «Мысли» Паскаля, Библия, «Трактат об охоте» Гастона Фебюса и «Судьбы» Альфреда де Виньи. Рассеянно он перелистывал Паскаля. На многих страницах были пометки: поля, усыпанные восклицательными или вопросительными знаками, крестиками, подчеркнутыми одной или несколькими чертами. Что в гениальной тоске Паскаля нашла эта душа? Нет, не недостаток изящества или глубины мысли, лишь удивительную, совершенную цельность. Как она проникла в это закрытое на три замка сердце? И почему все же душа его не могла обрести покоя? Почему он прикидывался странным, рядился сильным, прятался в суровость?

Господин де Катрелис прочитал: «Величие человека столь очевидно, что оно проявляется даже в его недостатках. Ибо то, что естественно для животного, мы называем недостатком в человеке. Когда мы узнаем, что его поведение было подобно поведению животного, мы говорим, что он лишился лучших качеств, которые были ему присущи прежде.

Кто назовет себя несчастным, потому что он не царь? Только царь, лишившийся престола»[1]1
  Паскаль Б. «Мысли».


[Закрыть]
.

– Что дашь ты мне сегодня вечером, ты, спрашивающий обо всем? Ты можешь только все омрачить еще более…

Он резко захлопнул книгу. На обложке ее был изящный герб: четыре золотые лилии, корона маркиза, ламбрекены.

– …Однако у тебя всегда найдется слово, подходящее к случаю. Царь, лишенный трона, – это я! Властитель бурьяна на пепелище… Корона маркиза! И что еще? Теперь я рантье, и более никто, ничего путного, одним словом, из себя не представляю! Скоро, и очень скоро, ферма, та, что они называли «Пристанищем», будет разделена, рассыплется, разлетится по ветру, и это так же несомненно, как то, что я изображаю из себя «мыслящий тростник»… Маркиз луны и воспоминаний, государь волков – вот те роли, что мне осталось сыграть в этой жизни… Однако именно в этом, если быть честным, и заключается суть моей личности. Вот чего достигло мое тщеславие, несмотря на все мои арии мудрости. О! Как же низко обманул я своих домашних и себя в первую очередь… Господи! Как мучает меня ностальгия по иным временам! Но спроса себя, старше, какую бы ты сам выбрал себе судьбу, если бы был властен сделать это, при каком короле ты хотел бы жить? Да, именно ты, Эспри де Катрелис!.. Уже при Людовике XIV нужно было, чтобы такие, как ты, жили при дворе, весело поддерживали принятые там порядки, преодолевая отвращение быть лакеем у людей, возвеличенных благодаря какой-нибудь постыдной слабости власть имущих, попустительству новоявленных аристократов, получивших титул, который они себе вытребовали в результате успеха своего чудовищного вероломства. Ты не смог бы так! Ты предпочел бы существованию в этой вольере тщеславия жизнь в лагерях, полную риска и опасностей. К шестидесяти тебя бы послали в захолустье, ты бы слыл честным малым, в чине капитана, на хорошем счету у начальства, имеющим плюс ко всем подъемным, орден Святого Людовика, рубцы от ран и гипотетическую пенсию! Итак, на что ты жалуешься? И вообще: разве можно выбирать время своего рождения?..

В то время как его мозг перебирал эти варианты, пальцы машинально открыли «Трактат об охоте»; глаза пробежали занятный темпераментный пассаж Гастона Фебюса:

«Теперь я тебе докажу, что охотники живут в нашем мире более весело, чем другие люди: ибо, когда охотник встает поутру, он видит красивый и нежный рассвет, созерцает это ясное и безмятежное время суток, он слышит песни птичек, которые поют о любви сладко и мелодично, каждая на своем языке, и, по мнению тех, кто изучал их природу, они поют лучше, чем могут. И когда солнце поднимается, он видит нежную росу на ветвях и на траве, и солнце, в силу своей добродетели, заставляет ее сверкать и переливаться, и это наполняет сердце охотника радостью и наслаждением».

И Гастона Фебюса постигла участь Паскаля. Он был водворен на свое место на полке.

«Увы! Теперь сами охотники играют роль дичи, – мысленно стал отвечать ему господин де Катрелис. – Собаки новых свор настойчиво их преследуют, постепенно жирея, потому что не подвергаются ни малейшей опасности. Наступило время травли самих охотников. Я чувствую, знаю: это фатально, необратимо. Они исчезнут вместе со всем остальным. Очень скоро последний охотничий рожок задохнется от слез в дали последнего вечера… Но что это я? Еще немного, и я заговорю стихами!»

Возле оловянного подсвечника лежал голубой, аккуратно сложенный лист бумаги. Документ этот ему хотелось перечитывать снова и снова, потому что он объяснял все в его жизни, все буквально.

«По требованию господина прокурора Республики при уголовном суде города Ванн, заседающем в этом городе, я, Луи-Александр Кормье, судебный исполнитель города Ванн и в нем проживающий, данной повесткой вызываю господина Катрелиса (де) Эспри явиться лично, двенадцатого октября тысяча восемьсот восьмидесятого года, в десять часов тридцать минут, на заседание вышеназванного суда, во Дворце Правосудия, собирающегося в городе Ванн, под угрозой быть доставленным в суд в принудительном порядке и на законном основании для слушания судебного разбирательства по делу о незаконной охоте на чужой территории, которую он совершил…»

Господин де Катрелис скомкал бумагу и бросил ее в угол.

– Никогда бы они не посмели сделать это! Если бы я был честным капитаном в отставке, не посмели бы! Красная лента внушила бы им почтение. Они закрыли бы глаза на все. Несмотря на осечку в своей жизни, я все равно заслуживал бы какого-то уважения. Да, да. Но скоро произойдет нечто для меня важное! Я должен смириться с тем, что я уже более не тот, кем себя считал.

* * *

Когда он погасил свечу, птица, нырнув в сторону леса, исчезла и за окном не осталось уже совершенно ничего, кроме звезд.

Часть вторая
(Анданте)


4

Неумолимое Правосудие преследовало Преступление над головами судьи и его заседателей, как тому и следовало быть. Оно было воплощено в образе женщины, которая летела в глубине гудроновых туч, напоминавших бицепсы ярмарочных атлетов. Ее волосы, развевающиеся подобно клубкам змей, немного косой, но повелительный взгляд, красиво очерченный, но замерший в гневе рот, загадочная зеленоватость ее огромной груди, вуаль и нечто вроде траурной накидки, развевающейся за плечами, факел, которым она мстительно размахивала – все вызывало в памяти образ Горгоны Медузы или одной из Эриний, и если этого не происходило, то исключительно по причине крыльев этого женоподобного монстра, позорящего все заветы античного мира. Что касается Преступления, то оно по воле художника приняло облик юноши, который скатывался вниз по каменистой тропинке, согнув спину и наклонив голову. Лицо его, наделенное загадочной болезненной бледностью, с синими кругами под глазами, что могло означать скорее склонность к пороку, а не раскаяние, было накрыто шлемом из каракулевых кудряшек и повернуто к зрителю. Тучи цвета сажи пересекали эту бравурную картину, закрывали даль горизонта, соскальзывали на каменистую почву с редкими кустиками кошмарной травы, обволакивая нарочитой поэтичностью каждую деталь, за исключением, пожалуй, только главных героев: беглеца и летящей женщины.

Деревце неопределенной разновидности, хотя и наделенное длинными иглами и пурпурными, по-видимому, ядовитыми плодами, казалось, выходило из головы судьи так же, как появляется Минерва из головы Юпитера. Правосудие царило над заседателем и секретарем суда, в то время как преступник бежал в направлении прокурора, как если бы он хотел просить у него убежища: эта психологическая ошибка отнимала у него все надежды на милосердие суда! Было около одиннадцати часов, и сияющее лицо судьи, его способствующая пищеварению поза говорили о том, что он только что набил свою утробу. Он не сидел на кресле, а давил на него всеми своими двумястами фунтами жира, костей и мяса. Отвислые щеки непонятным образом крепились к его образцово лысому черепу. Вместо глаз у него были лишь маленькие влажные отверстия, располагающиеся в центре широкого красного эллипса головы. Его губы становились заметны только тогда, когда он говорил. Толстые, с перстнем, пальцы барабанили по столу или же терзали гусиное перо, торчащее из чернильницы. Первый заседатель казался воплощением юриспруденции, своего рода лубочным изображением судьи. Его угловатая голова, насаженная на туловище-алебарду, в профиль напоминала точную копию этого оружия. Ни один мускул не двигался под этой, цвета желтоватой слоновой кости, кожей; никакое, даже мимолетное выражение не оживляло его лица. Его коллега, напротив, имел совершенный вид человека, ошибшегося дверью, и в другом месте его скорее всего приняли бы за коммивояжера, продавца универсального магазина или знатока бильярда и злачных мест, но только не за служителя закона. На его тонкой лисьей морде сверкали рыжие глаза. С этим животным его роднила и тонкая талия, и живость. Одним словом, он внушал не меньшее «доверие», чем его коллега!

Секретарь суда, декорированный серыми кисточками на мантии, пенсне на шнурочке, с загнутым кверху подбородком под двумя мокрыми от слюны и поломанными зубами, с ноздрями столь же глубокими и покрытыми у входа растительностью, как пещеры кустарником, имел все, что, если можно так выразиться, было вписано в его реестр. Перо его скрипело превосходно. Когда судья испускал какой-нибудь окончательный приговор или бросал в сторону одну из своих язвительных реплик, секрет которых он знал и которым был обязан своей репутацией, секретарь склонялся еще ниже, а его перо начинало царапать веленевую бумагу с истинным наслаждением. Что касается прокурора – досадная склонность которого к принципиальности помешала ему достичь вершин карьеры – он направлял свою желчь против «клиентов», обвиняемых или истцов, согласно своему настроению, и соответственно тому, шла ли речь о находящихся в милости или о подозреваемых людях, возникало ощущение, что в его жилах течет не человеческая кровь, а раствор купороса. Его тонкий голос периодически переходил в свист. Его гадючий взгляд стегал и гипнотизировал. Его бакенбарды с проседью свидетельствовали о запоздалой лояльности к Луи-Филиппу и Наполеону III.

За зарешеченными окнами бежали быстрые облака. Время от времени проникающий сквозь окна солнечный луч заставлял поблескивать лысину судьи и позолоченные аканты рам. Но когда облака его гасили, машущее крыльями Правосудие и лысина на человеческой голове погружались во мрак. На полу лежала влажная пыль. Изразцовая печь, труба которой, прежде чем выскользнуть наружу, тянулась вдоль всего потолка, кряхтела в воем углу.

– Секретарь! – прокартавил судья. – Следующее дело!

– Дело Гетта Хюберта против Катрелиса Эспри, – начал человечек голосом сильным и с хорошей артикуляцией. Однако, набирая скорость, голос ослабевал и превращался в какую-то звуковую кашу, сдобренную глубокими вздохами, когда слова теснились, налезали друг на друга, как бараны Панурга.

От смущения бедняга склонялся еще ниже и, казалось, вот-вот проткнет бумагу своим носом.

– Свидетели есть?

– Двое, господин судья. Карадек Люсьен и Рюффен Алексис, два сторожа со стороны истца. Свидетели защиты отведены.

– Вызвать Карадека.

Свидетель в голубой блузе, с перевязью через плечо, вышел, чуть покачиваясь, вцепился в стойку и остался стоять, словно пораженный громом.

Судья постучал костяшками пальцев.

– Итак, милейший, вы засвидетельствовали правонарушение и составили протокол? Не могли бы вы припомнить факты?

– О да, конечно… еще бы!.. Протокол и так далее…

– Объясните. Свидетельские показания должны дать суду те уточнения, которые, естественно, не могут фигурировать в протоколе… Вы понимаете меня?..

– Очень понимаю.

– Вы свидетельствовали, что обвиняемый охотился в чужих владениях. При каких обстоятельствах это происходило? Припомните хорошенько, прежде чем отвечать.

– Так, это, значит, было десятого октября, в полдень по солнцу, у меня не было тогда часов с собой.

– Что вы говорите! Десятое октября было позавчера.

– Совершенно верно, позавчера. Так… тогда десятого сентября, быть может… Нет, нет, я был двадца…

– Протокол ваших показаний датирован девятнадцатым сентября.

– Э! Нет, я был двадцать второго.

Другой свидетель поднялся со своей скамейки и закричал:

– Это было девятнадцатого, господин судья, слово Рюффена! Люсьен увидел его первым, потому он и писал. Все не сложнее, чем назвать собаку.

– Выйдите к стойке, Рюффен. Предоставьте суду ваше изложение фактов.

Рюффен только и ждал этого распоряжения. Он вышел походкой охотника, колени вперед, бляха на его груди сверкала, как солнце, голова была закинута назад, грудь он выдвинул вперед, как нос корабля.

– Что с тобой, Люсьен? Ты потерял голову, мой сын? Припомни, как все оно было. Итак, утром ты позавтракал в кабачке «Денежная пробка» у матушки Элали, недаром ее пирог с кабанятиной славится на всю округу. Да что там говорить, у любого при виде этого пирога сразу слюнки текут.

– Ну конечно.

– Итак, это было девятнадцатого или в другой день?

– Девятнадцатого, если ты так хочешь.

– Вечером того же дня ты проиграл десять су в карты и ушел, ни с кем не попрощавшись.

– Еще бы, десять су в карты!

Судья перестал постукивать пальцами. Он нахмурил брови – в зале начинали раздаваться смешки.

– Тишина, или я прикажу освободить зал! На самом деле, перейдем к другому! Рюффен, вы мне кажетесь умнее другого свидетеля, расскажите, что вы видели.

– Это проще простого! Я возвращался бодрым шагом напрямик через перепутье в Понтю, и что же я вижу, черт возьми? Господина Катрелиса в хвосте своры, с ним его доезжачий Сан-Шагрен, известный всем вертопрах, и в поведении обоих незаметно ни малейшего уважения к наследию других. «Я вот тебе сейчас потрублю немножко, и ты лопнешь у меня от ругательств». Это я вам передаю, как выразился тогда Сан-Шагрен. Когда он трубит, это все знают, может рухнуть гумно…

– Что же протрубил он? – спросил прокурор. – Выгон или «улюлю»? Важная деталь.

– Но я же сказал! – перебил его Рюффен. – Я знаю, о чем я говорю.

– Да, – вздохнул Карадек, – ты произносишь какие-то слова, но, по правде сказать, ты еще ничего не сказал.

– Я задал вопрос, – настаивал ледяной голос.

– Выгон или «улюлю»? Не знаю. Но этот дьявол трубил лихо, я вам клянусь. Для начала запишите, что он лучший сигнальщик во Франции, поверьте, он родился с рожком в глотке.

– Так, – продолжил судья, – следовательно, в тот день вы видели свору, ее хозяина, доезжачего, ну а животное?

– Какое животное?

– Дичь.

– Это был волк, и крупный, матерый, старый волк.

– Вы его видели?

– Волка – нет, но это не имеет никакого значения, ведь охотничье угодье не принадлежит господину Катрелису. А для него, как он говорит, имеет значение только то, что все остальные животные, кроме волков, – это дичь для барышень.

– Хорошо, возвращайтесь на место.

Судья посоветовался взглядом с заседателями, с прокурором. Они обменялись покачиванием головой с выражением изысканной любезности на лице. После этого «обмена мнениями» судья соблаговолил бросить взгляд на обвиняемого, который тихо ютился на скамье подсудимых между грязным пьяницей и браконьером-рецидивистом.

– Катрелис, подойдите к барьеру.

– Пошли! – прогремел носитель треуголки с серебряным позументом. – Эй вы там, исполняйте.

Наконец высокая фигура господина де Катрелиса поднялась над скамьей, на которой она, казалось, была сложена в несколько раз. Гордая, красивая у вето была голова: орлиный нос, борода, седая грива волос четко вырисовывалась на фоне темного дерева возвышения для судей. Белизна волос подчеркивала загорелый цвет почти не имеющего морщин лица. Широкий выпуклый лоб напоминал своими линиями купол собора. Ясные глаза, глубоко посаженные под полукружиями бровей, поблескивали сталью, сухопарая, длинная шея выдавалась из несколько криво пристегнутого воротничка. Покрой его редингота из прекрасного черного сукна с серебряными пуговицами еще более увеличивал сходство господина де Катрелиса со старым Нимвродом. Сапоги его, хоть и блестели, не могли скрыть своего почтенного возраста. В руке он держал одну из тех тростниковых шапочек, которые плел сам в часы досуга и которые своей формой отдаленно напоминали современные жокейские шапочки из велюра. В нем странным образом соединялись в одно целое рафинированная изысканность и непритязательность, а также, по моде того времени, спесивое безразличие, или, как сказали бы тогда, все в нем было «поперчено презрением и пересыпано насмешливой иронией», правда, по случаю происходящей в данный момент церемонии, все же сдерживаемой.

Судья, роясь в бумагах, промямлил:

– Посмотрим, любезный… Посмотрим… Итак, вас зовут Катрелис Эспри, вы домовладелец, родились второго июля тысяча восемьсот пятнадцатого года, в Бопюи, в Вандее, вы законный сын Катрелиса Роже и Боревуар Элизабет, супруг Жанны Шаблен, отец четырех детей, ныне здравствующих, рожденных также в Бопюи, проживающий постоянно на мельнице Гурнавы, в лесу Пэмпонта, в департаменте Морбиан… здесь присутствует… Так это вы, Катрелис, не так ли?

– Да, это я. Опозоренный и даже потерявший право зваться «господином» за то, что убил две тысячи волков в этом краю, не так ли?

Судья словно взбрыкнул. Его руки обрушились на папку с промокательной бумагой, и перо выскочило из чернильницы. Лицо этого вершителя правосудия сделалось темно-лиловым. Рот округлился анальным отверстием на восклицании «О!», которое застряло в нем, отказываясь выходить.

– Я имею честь быть маркизом Эспри де Катрелисом, – продолжал говорить старик (он распрямился и потому стал казаться еще более высоким), и вопреки всему мне нравится жить на мельнице. Не судите о людях по внешности, сударь. Это, по меньшей мере, опрометчиво.

– Речь идет, – просвистел прокурор, – о нарушении правил охоты, а не о праве наследования дворянского звания.

– Нарушение правил охоты еще не преступление, оно не может запятнать честь человека.

– Вы признаете, однако же, тем самым, что совершили нарушение?

– Я признаю правдой рассказанное этими двумя славными малыми (и он пальцем указал на сторожей охотничьих угодий), которые попусту болтались на перепутье Понтю в Бросельянде.

– Теперь этот лес носит название Пэмпонт.

– Старое мне больше по вкусу, как и наши добрые старые лье вместо километров.

– И охота как ваша исключительная привилегия?

Господин де Катрелис посмотрел на прокурора. Несколько секунд их взгляды противостояли друг другу. Дело принимало скверный оборот. Судья снова постучал пальцами и сказал:

– Хорошо, вы можете объясниться, господин де Катрелис. И успокойтесь, суд вовсе не враждебно настроен по отношению к вам, но существует порядок…

– Я совершенно не нуждаюсь в успокоении. Хотя я живу в лесу и достаточно далеко от других людей, но привык не бояться никого и ничего. Что же касается намерений суда по отношению ко мне, мне это совершенно безразлично.

– Неужели?

– Поистине, господа. Повторяю: я убил две тысячи волков в Бросельянде и на песчаных равнинах Ланво. Таким образом, удовлетворяя свою страсть к охоте, я делал это на благо ближнего своего.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю