Текст книги "Я исповедуюсь"

Автор книги: Жауме Кабре

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

55

Выставка открылась без тебя. Организаторы не могли ее отложить, потому что календарь был расписан на ближайшие два года, а Сара Волтес-Эпштейн не сможет прийти на выставку, но вы уж решите точно, чего вы хотите, и скажите мне. Ведь теперь можно все записать на камеру!

За несколько дней до того Сара призвала нас с Максом к себе и сказала: я хочу добавить два рисунка.

– Какие именно?

– Два пейзажа.

– Но… – Макс оторопел. – Это ведь выставка портретов.

– Два пейзажа, – продолжила Сара, – два портрета души.

– Какие именно? – спросил я.

– Мой пейзаж Тоны и апсида церкви Сан-Пере дел Бургал.

Я остолбенел от твоей твердости. А ты уже давала указания: оба лежат в черной папке, которая осталась в Кадакесе. Рисунок с пейзажем Тоны будет называться «In Arcadia Hadriani», а второй – «Сан-Пере дел Бургал: видение».

– А чьей души это портреты? – Максу нужно было все объяснять.

– Кому надо, знает.

– Anima Hadriani[410]410
  Душа Адриана (лат.).


[Закрыть], – сказал я, готовый то ли расплакаться, то ли рассмеяться, точно не знаю.

– Но организаторы…

– Черт побери, Макс! На пару рисунков больше! А если у них не выделено больше средств, пусть вешают без рамы!

– Да нет же! Я это говорю потому, что заявлена выставка портретов…

– Макс, посмотри на меня…

Ты сдула волосы, которые падали тебе на глаза. Я рукой убрал их, и ты сказала спасибо. И обратилась к Максу:

– Выставка будет такой, как я скажу. Вы мне это должны. Тридцать портретов и два пейзажа, посвященные человеку, которого я люблю.

– Нет, нет, я ведь…

– Погоди. Один из них – импровизация на тему потерянного рая Адриа. А второй – развалины монастыря, который, не знаю почему, всю жизнь не выходит у Адриа из головы, хотя он увидел его совсем недавно. И вы их добавите. Ради меня. Хотя я и не смогу увидеть выставку.

– Мы тебя туда отвезем.

– Нет, меня смертельно пугает машина «скорой помощи», носилки и все такое… Нет. Снимите все на камеру!

Вот так и получился вернисаж без виновника торжества. Макс держался прекрасно и, обращаясь к пришедшим, сказал: моей сестры нет, но она с нами. В тот вечер мы показывали Саре фотографии и видео, и она, полусидя на подушках, впервые видела все портреты и два пейзажа вместе. А когда вернисаж повторился в cinquantaquattro в присутствии Макса, Доры, Берната, доктора Далмау и еще не помню кого и запись дошла до портрета дяди Хаима, Сара попросила: останови на секунду. И она несколько мгновений, замерев, смотрела на картину и думала бог весть о чем, а потом стала смотреть дальше. На моем портрете, где я слегка склонил голову над книгой, она не просила задержаться. Камера дошла до ее автопортрета с загадочным взглядом, и его она тоже не захотела рассматривать. Она внимательно слушала приветственную речь Макса, заметила, что пришло много народу, и, когда на экране опять стали видны портреты, произнесла: спасибо, Макс, ты так хорошо сказал. Она обрадовалась, что увидела там Муртру, Жозе и Шанталь Казас, Риеров из Андорры. Столько народу! Ой, а это Льуренс? Боже, как он вырос!

– А вон Текла, видишь? – сказал я.

– И Бернат. Как здорово!

– Ой, а это кто такой красивый? – встрепенулась Дора.

– Один мой друг, – сказал Макс. – Джорджио.

Все замолчали. Тогда Макс сказал:

– Все рисунки проданы. Представляешь?

– А это кто? Ну-ка, ну-ка, останови! – Сара, казалось, чудом приподнялась на подушках. – Да это же Виладеканс, он как будто поедает глазами дядю Хаима…

– Да, точно, он там был. Подолгу рассматривал каждый портрет.

– Надо же…

Видя, как заблестели у нее глаза, я подумал было, что к ней вернулось желание жить и что можно будет устроить жизнь по-другому, поменять приоритеты, стиль, переоценить все ценности… Разве нет? Словно прочитав мои мысли, Сара снова посерьезнела. Помолчала немного и сказала:

– Автопортрет не продается.

– Что? – спросил Макс испуганно.

– Он не продается.

– Но именно его купили первым.

– Кто его купил?

– Не знаю. Я спрошу.

– Я же вам говорила, что…

Ты нам ничего не говорила. Но в твоей голове уже мешалось то, что ты сказала, что ты подумала, что ты хотела и что ты сделала бы, если бы не…

– Можно позвонить отсюда? – Макс ужасно расстроился.

– На посту у сестер есть телефон.

– Не надо никуда звонить! – резко сказал Адриа, как будто его поймали с поличным.

Я увидел, как смотрят на меня Макс, Сара, доктор Далмау, Бернат. Со мной иногда такое случается. Как будто я вторгся в жизнь без приглашения и все, вдруг заметив самозванца, угрюмо глядят на меня колючим взглядом.

– Почему? – спросил кто-то.

– Потому что его купил я.

Воцарилось гробовое молчание. Сара поморщилась.

– Ты все-таки чокнутый, – сказала она.

Адриа посмотрел на нее, раскрыв от удивления глаза.

– Я хотел тебе его подарить, – придумал я.

– Я тоже хотела тебе его подарить. – И она тихонько усмехнулась – по-новому, как никогда не делала до болезни.

В завершение больничного вернисажа все присутствующие чокнулись скучными пластиковыми стаканчиками с водой. Сара ни разу не сказала: мне бы так хотелось быть там. Но все же ты посмотрела на меня и улыбнулась мне. Я уверен, что ты простила меня благодаря этой полуправде про скрипку. У меня не хватило духу тебя разуверять.

Выпив с моей помощью торжественный глоток, она повела головой из стороны в сторону и вдруг сказала: надо, чтобы меня подстригли, а то волосы на затылке мешают.

Лаура вернулась из Алгарве черная от загара. Мы встретились на кафедре среди обычной суеты и срочных сентябрьских пересдач, она спросила меня про Сару, я сказал: понимаешь… и она больше не расспрашивала. Хотя мы провели потом два часа в одном помещении, но больше не перекинулись ни словом и делали вид, будто не видим друг друга. Несколько дней спустя я обедал с Максом, потому что мне пришло в голову издать альбом, который назывался бы так же, как выставка, и в котором были бы все портреты. Размером в лист, как тебе кажется? По-моему, это превосходная мысль, Адриа. И оба пейзажа. Конечно с двумя пейзажами. Дорогое издание, хорошо сделанное, без спешки. Конечно хорошо сделанное. Мы немного поспорили о том, кто из нас будет оплачивать издание, и сговорились на том, что заплатим пополам. Я принялся за дело с помощью ребят из «Артипелага» и Бауса. И я радовался, мечтая о том, что мы сможем начать новую жизнь, ты будешь дома, разумеется, если захочешь жить со мной, в чем я не был уверен, если тебе это понравится и если ты выбросишь из головы все свои странные мысли. Я поговорил со всеми врачами. Далмау мне сообщил, что, судя по его сведениям, Сара чувствовала себя еще не очень хорошо и не стоило торопиться забирать ее домой. Доктор Реал права. И для нашего же душевного здоровья лучше пока не строить особых планов на будущее. Нужно научиться продвигаться вперед потихоньку, день за днем, поверьте мне. Лаура остановила меня как-то раз в коридоре около аудитории и сказала: я возвращаюсь в Упсалу. Мне предложили работу в Институте истории языка и…

– Это здорово.

– Для кого как. Но я уезжаю. Если тебе нужна будет помощь, я в Упсале.

– Лаура, мне ничего не нужно.

– Ты никогда не знал, что тебе нужно.

– Согласен. Но сейчас я знаю, что не приеду к тебе в Упсалу.

– Я тебе все сказала.

– Ты же не можешь ждать, пока другие…

– Эй!

– Что?

– Это моя жизнь, а не твоя. И инструкции к ней сочиняю я.

Она встала на цыпочки и поцеловала меня в щеку. Если мне не изменяет память, больше мы не виделись. Я знаю, что она живет в Упсале. Что она опубликовала шесть или семь неплохих статей. Я скучаю по ней, но надеюсь, что она встретила человека более честного, чем я. А тем временем мы с Максом решили, что альбом должен стать сюрпризом для Сары, – прежде всего для того, чтобы она нас не отговорила. Нам хотелось, чтобы наш энтузиазм встряхнул ее, чтобы она заразилась им. Поэтому мы попросили написать небольшую вступительную статью Жуана Пере Виладеканса, и он с большим удовольствием согласился. Он в нескольких строках сказал так много про творчество Сары, что я расстроился при мысли о том, что в ее рисунках кроется столько деталей и граней, которых я прежде не замечал. Как и в твоей жизни было столько граней, которых я не сумел постичь.

Постепенно, наблюдая за тобой в больнице, я обнаружил в тебе женщину, способную руководить миром и пальцем не шевеля, а только лишь рассуждая, отдавая распоряжения, спрашивая, подсказывая, умоляя и смотря на меня тем взглядом, который и по сей день пронзает меня насквозь и ранит меня любовью и бог знает чем еще. Ведь у меня совесть была нечиста. Ты написала мне имя: Альпаэртс. Но я не был уверен, что это настоящий владелец скрипки. Я только знал, что это не то имя, которое написал мне отец в своеобразном завещании на арамейском языке. Я не говорил тебе, Сара, но я не делал ничего, чтобы выяснить это. Confiteor.

В тот серый и неспешный вечер, без посетителей – что уже становилось привычным, ибо у людей множество своих дел, – ты сказала мне: побудь еще немного.

– Если Дора разрешит.

– Разрешит. Я ее попросила. Мне нужно тебе кое-что сказать.

Я уже заметил, что вы с Дорой мгновенно нашли общий язык с самого первого дня и понимали друг друга почти без слов.

– Сара, мне кажется, не нужно…

– Эй, посмотри-ка на меня.

Я с грустью посмотрел на нее. Она еще была с длинными волосами, очень красивая. И ты сказала мне: возьми меня за руку. Вот так. Нет, повыше, чтобы я видела.

– Что ты хочешь мне сказать? – спросил я, боясь, что ты сейчас опять заговоришь о скрипке.

– У меня была дочь.

– Что-что?

– В Париже. Ее звали Клодин, она умерла двух месяцев от роду. На пятьдесят девятом дне жизни. Я, должно быть, была плохой матерью, потому что не заметила ее болезни. Клодин, с глазами черными как уголь, беззащитная, она часто плакала. А однажды с ней случилось что-то непонятное. Она умерла у меня на руках, когда я везла ее в больницу.

– Сара…

– Нет ничего ужаснее, чем видеть, как умирает твой ребенок. Поэтому я больше не хотела детей. Мне казалось, что это будет несправедливо по отношению к Клодин.

– Почему ты никогда мне об этом не рассказывала?

– Это была моя вина, я не имела права делиться болью с тобой. Теперь я снова увижу ее.

– Сара…

– Что?

– Это была не твоя вина. И ты не должна умирать.

– Я хочу умереть. Ты это знаешь.

– Я не дам тебе умереть.

– То же самое я говорила в такси Клодин. Я не хочу, чтобы ты умирала, не умирай, не умирай, не умирай, не умирай, Клодин, слышишь, крошка?

Ты заплакала впервые с тех пор, как оказалась в больнице. О дочке, а не о себе. Ты – сильная женщина. Ты не говорила ни слова и не сдерживала слез. Я осторожно, в немом почтении, вытирал их носовым платком. Наконец ты собралась с силами и продолжила:

– Но смерть сильнее нас, и моя крошка Клодин умерла. – Она опять умолкла, обессилев от переживания. Слезы снова потекли у нее из глаз, но она сказала: – Поэтому я знаю, что теперь я снова буду с ней. Я называла ее «крошка Клодин».

– Почему ты говоришь, что снова будешь с ней?

– Потому что я это знаю.

– Сара… ты ведь ни во что не веришь.

Иногда я не умею держать язык за зубами. Признаюсь.

– Ты прав. Но я знаю, что матери встречаются со своими умершими детьми. Иначе жизнь была бы невыносима.

Я молчал, потому что ты, как всегда, была права. А еще он молчал потому, что знал, что это невозможно. И не мог сказать, что зло способно на все, хотя еще не знал историю жизни Маттиаса Альпаэртса, храброй Берты, Амельете с волосами черными, как эбен, Тру с русыми волосами цвета благородного дуба и золотисто-рыжей Жульет.

Вернувшись в свою квартиру в huitième arrondissement, Сара обыскала все в поисках Перчика, повторяя: куда ж он залез, куда он залез, куда залез…

Кот спрятался под кровать, словно учуяв, что дела плохи. Она выманила его, ласково говоря: иди сюда, мой хороший, иди, и когда Перчик доверился ее голосу и вылез из-под кровати, схватила его, намереваясь сбросить с лестницы, потому что я не хотела, чтобы со мной рядом было хоть одно живое существо. Хоть кто-то, кто однажды может умереть. Но отчаянное мяуканье подействовало на Сару и спасло кота. Она отнесла его в приют, хотя и понимала, что несправедлива к бедному животному. Сара Волтес-Эпштейн несколько месяцев предавалась горю, рисовала абстракции в черном цвете и проводила долгие часы за работой, делая иллюстрации к сказкам, которые мамы читали своим живым и веселым дочкам. И думала: эти рисунки никогда не увидит моя крошка Клодин, и боялась, что горе источит ее изнутри. А ровно через год ко мне пришел продавец энциклопедий. Ты понимаешь, что я не могла к тебе тут же вернуться? Понимаешь, что я не могла жить с тем, кого могла потерять? Ты понимаешь, что я была не в себе?

Она замолчала. Мы оба замолчали. Я положил ее руку ей на грудь и погладил ее по щеке. Она не противилась. Я сказал ей: я люблю тебя, и мне хотелось верить, что ей стало спокойнее. Я так и не осмелился спросить, кто отец Клодин и жил ли он с тобой, когда девочка умерла. Ты рассказывала эпизоды своей жизни так же, как рисовала углем, здесь подчеркивая тень, там скрывая черту. Ты отстаивала право на тайны, на запертую комнату Синей Бороды. Дора выпустила меня из больницы в неприлично позднее время.

56

В тот день, когда ты снова завела этот разговор и попросила помочь тебе умереть, так как сама не могла этого сделать, я испугался, потому что тешил себя мыслью, что ты об этом забыла. И тогда Адриа сказал: как это ты собираешься умереть, если мы тебе готовим сюрприз? Какой? Твой альбом. Мой альбом. Мой альбом? Да, со всеми рисунками. Мы делаем его с Максом.

Сара улыбнулась и задумалась. И сказала: спасибо, но я хочу со всем покончить. Мне не нравится умирать, но я не желаю быть обузой, и я не согласна на такую жизнь, которая мне предстоит, – все время смотреть на один и тот же кусок треклятого потолка. Мне кажется, это первая жалоба, которую я когда-либо от тебя слышал. Или, может быть, вторая.

Но. Да, я понимаю твое «но». Я не знаю как. А я знаю, мне Дора рассказала; но мне нужен помощник. Не проси меня об этом. А если бы это сделал кто-нибудь другой, ты бы не возражал? Нет, я хочу сказать, не проси никого. Здесь распоряжаюсь я. Это моя жизнь, а не твоя. И инструкции к ней сочиняю я.

У меня рот открылся. Как будто между Сарой и Лаурой было нечто… Мне стыдно признаться, но я разрыдался у постели Сары, которая с остриженными волосами была такая красивая. Я никогда не видел тебя стриженой, Сара. А она, не имея возможности погладить меня по голове в утешение, смотрела на треклятый потолок и ждала, пока я успокоюсь. Кажется, в этот момент Дора вошла было в палату с таблетками, но, увидев сцену, тут же вышла.

– Адриа…

– Да?

– Ты любишь меня больше всех?

– Да, Сара. Ты знаешь, что я люблю тебя.

– Тогда сделай то, о чем я прошу. – И через секунду: – Адриа.

– Да.

– Ты любишь меня больше всех?

– Да, Сара. Ты знаешь, что я люблю тебя.

– Тогда сделай то, о чем я прошу. – И почти тут же в третий раз: – Адриа, любимый.

– Что?

– Ты меня любишь?

Адриа стало грустно оттого, что ты просишь в третий раз, потому что я бы отдал жизнь за тебя, и каждый раз, когда ты спрашиваешь меня об этом, я только думаю, что…

– Ты любишь меня или нет?

– Ты все знаешь, и знаешь, что я люблю тебя.

– Тогда помоги мне умереть.

Я ушел из больницы с камнем на сердце. Дома я машинально бродил по сотворенному мною когда-то миру, глядя на корешки книг, но не видя их. В другое время я бы с большим удовольствием наведался в шкафы с прозой на романских языках, где многое напоминало мне о часах, проведенных за чтением любимых книг; а посещение отдела поэзии неизбежно заканчивалось тем, что я брал с полки книгу, украдкой открывал наугад и читал пару стихотворений, – как будто моя библиотека была раем, а стихи – вовсе не запретным плодом. Прежде, войдя в отдел эссеистики, я чувствовал себя своим в кругу тех, кто однажды решил упорядочить свои размышления, а теперь ходил повсюду как слепой, как в воду опущенный, видя только страдание в глазах Сары. Работать не было сил. Я садился перед кучей исписанных листков, пытался перечитать то, на чем остановился, но тут передо мной возникала ты, говорившая: убей меня, если любишь, или лежащая в постели годами, неподвижная, невозмутимая, и я, выбегающий каждые пять минут из твоей комнаты, чтобы закричать от бешенства. Я спросил у Доры, сохранили ли они твои состриженные волосы…

– Нет.

– Вот черт…

– Она попросила их выбросить.

– Ну что же это такое…

– Да, очень жаль. Я тоже так считаю.

– И вы ее послушались?

– Попробуй не послушаться вашу жену.

Ночи превратились в нескончаемую бессонницу. Чтобы заснуть, я стал прибегать к странным занятиям, например перечитывал тексты на иврите, который совсем позабыл, потому что мне почти не случалось работать с ним. Я отыскал тексты пятнадцатого и шестнадцатого веков и современные и увидел как живую почтенную Ассумпту Бротонс – в пенсне и с улыбкой, которую я сначала принял за выражение симпатии ко мне, однако потом оказалось, что это было, если не ошибаюсь, что-то вроде застывшей гримасы. У нее было невероятное терпение! Такое же терпение требовалось и мне.

– Achat.

– Ашат.

– Achat.

– Ахат.

– Прекрасно. Это вам понятно?

– Да.

– Schtajm.

– Штайм.

– Прекрасно. Это вам понятно?

– Да.

– Schalosch.

– Шалош.

– Прекрасно. Это вам понятно?

– Да.

– Arba.

– Арба.

– Chamesch.

– Хамеш.

– Превосходно.

Но буквы плясали у меня перед глазами, потому что мне было на все наплевать, потому что я хотел одного – быть рядом с тобой. Я ложился в кровать к утру и в шесть все еще лежал с открытыми глазами. Я забывался тяжелым сном на несколько минут, но к приходу Лолы Маленькой уже был на ногах, выбритый, вымытый и готовый – если у меня не было лекций – отправиться в больницу, чтобы не пропустить чуда, если вдруг милосердный Господь его сотворит.

Наконец как-то ночью мне стало до того стыдно, что я решил встать на место Сары по-настоящему, постараться понять ее до конца. На следующий день Адриа нарочно попался на глаза Доре, которая не так сильно боялась, как я, но выражалась очень уклончиво, потому что в Сарином случае болезнь была не столь необратима, чтобы закончиться смертью; потому что она могла, конечно, провести годы в таком положении; потому что… и я не мог не выступить в защиту Сары, чьи аргументы сводились к одному: сделай это из любви ко мне. Я опять оказался один. Один на один с твоей просьбой, с твоей мольбой. И я чувствовал, что мне это не под силу. Но однажды вечером я сказал Саре: да, я сделаю это. А она улыбнулась и ответила: если б я могла двигаться, то встала бы и расцеловала тебя. А я говорил это, зная, что лгу, потому что не имел ни малейшего намерения осуществлять твою просьбу. Я все время лгал тебе, Сара. И в этот раз, и когда говорил, что прилагаю усилия, чтобы вернуть скрипку… Я возвел поистине грандиозное здание лжи, и все только для того, чтобы выиграть время. Выиграть время для чего? Чтобы бояться и думать: день прошел, и слава богу, или что-то в этом духе. Я посоветовался с Далмау, и он мне рекомендовал не вовлекать в это доктора Реал.

– Слушайте, вы говорите так, будто речь идет о преступлении.

– Но это и есть преступление. По нынешним испанским законам.

– Тогда почему вы мне помогаете?

– Потому что одно дело – закон, а другое – те случаи, которые закон не решается учитывать.

– Иначе говоря, вы согласны со мной?

– Чего вы от меня хотите? Чтобы я подписал какое-нибудь заявление?

– Нет. Извините. Я… ну…

Далмау взял меня за плечи, усадил и, хотя мы и были у него в кабинете, одни во всей квартире, понизил голос. В немом присутствии шокированного Модильяни в желтых тонах он прочел мне краткий курс по оказанию помощи в смерти от любви. Я же понимал, что эти знания мне никогда не пригодятся. Я провел пару достаточно безмятежных недель, пока наконец Сара меня не спросила: когда, Адриа? Я открыл рот. Посмотрел на треклятый потолок, потом на Сару, не зная, что сказать. И пробормотал: я поговорил с… я… что?

На следующий день ты умерла сама. Я всегда буду думать, что ты умерла сама, потому что поняла, что я трус. Ты так хотела умереть, а во мне не нашлось смелости, чтобы пройти с тобой конец пути и поддержать тебя. По версии доктора Реал, у тебя, несмотря на лечение, повторилось кровоизлияние, спровоцированное падением. И хотя ты была в больнице, ничем помочь было нельзя. Ты ушла, а выставка твоих рисунков еще не закрылась. Макс, пришедший с Джорджио, со слезами на глазах сказал мне: как жаль, что она не знала, какой альбом мы для нее готовим. Надо было ей об этом сказать.

Вот так все и было, Сара. Я не нашел в себе сил помочь, и тебе пришлось уйти самой – в спешке, тайком, не оглянувшись, не простившись. Ты понимаешь, как мне горько?