Текст книги "Дагестанская сага. Книга I"

Автор книги: Жанна Абуева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Глава 12

– Не подскажете, где здесь живут Ахмедовы?

Молодой человек в военном кителе и фуражке был так хорош и обходителен, что Вера Васильевна, которую соседи звали просто тётей Верой, не удержалась и, легко поднявшись со скамеечки и сунув в карман кулёчек с семечками, с готовностью предложила юноше провести его к нужному дому. Молодой человек стал было отказываться, но Вера Васильевна уже бодро семенила рядом с ним по мощёной мостовой.

– А вы кто им будете? – с нескрываемым любопытством осведомилась старушка, и, пока юноша собрался ответить, она уже засыпала его новыми вопросами.

– Ты, сынок, небось, служил где-то? Я гляжу, форма на тебе красивая! Это что же, морская, что ли? Вот мой Андрюшка, например, служил в десантниках. Туда, говорят, только здоровых берут, а он у меня вымахал под два метра, вот и взяли. Теперь живёт в Прибалтике, Клайпеда называется. Женился, меня к себе зовёт, да чего туда перебираться, я уж привыкла здесь! Огород у меня хороший, и сад, и цветочки растут знатные! Никуда, говорю, не поеду, мне и тут хорошо живётся! А вот и дом тебе нужный! – спохватилась Вера Васильевна. – Чуть было не прошли!

– Спасибо, бабушка! – поблагодарил вежливо юноша и неуверенно направился к калитке, а Вера Васильевна, оставшись стоять на дороге, смотрела ему вслед, пока он, поправив фуражку, не постучал несколько раз в выкрашенные в зелёный цвет деревянные ворота.

– Ты толкай, сынок, толкай калитку-то! – крикнула Вера Васильевна. – У нас тут люди весь день двери открытыми держат! Запросто заходи, и всё!

– Спасибо! – снова сказал юноша и последовал совету старушки.

Войдя во двор, он огляделся и, услышав голоса, направился в глубь двора к большому дому, где рассчитывал встретить близких по крови людей.

Сквозь застеклённые окна веранды Айша увидела, как во двор вошёл усатый человек в военной форме, и на какое-то мгновение ей почудилось, что это… нет, это невозможно… её отец, Ибрагим-бек! Женщина рванулась к двери, рывком распахнула её перед молодым человеком и застыла, поражённая необычайным сходством, а он, волнуясь не меньше и не отрывая глаз от её лица, произнёс неуверенно:

– Здравствуйте, тётя Айша!

Затем, явно нервничая, сказал:

– Вы меня, конечно, не узнаёте. Я Магомед, сын вашего брата Сурхая…

Ошеломлённая Айша вскрикнула и, протянув вперёд дрожащие руки, заключила в свои объятия того, кто принёс ей долгожданные вести, которых она ждала на протяжении долгих десятилетий. Вести о её родителях.

Приезд Магомеда взволновал весь дом. На дворе стояла глубокая ночь, а они всё не расходились, окружив гостя и слушая, затаив дыхание, его рассказ о жизни в киргизской ссылке. Айша, боясь пропустить хоть одно слово, одной рукой крепко держала руку племянника, словно опасаясь, что он исчезнет так же внезапно, как и появился, а другой то и дело проводила по его чёрным, совсем, как у её брата Сурхая, волосам и впитывала в себя каждую чёрточку и каждую деталь его внешности.

Среднего роста, крепкий и подвижный, Магомед необычайно походил на своего деда Ибрагим-бека и даже разговаривал точно так же, как он, взвешенно и степенно. Лицо юноши с большими выразительными глазами и тонкими губами под неширокой ниточкой усов, носом с горбинкой и высоким чистым лбом, вместе с его небольшими изящными руками выдавали в нём благородное происхождение, которое ещё более подчёркивалось горделивой и прямой осанкой.

Пока Шахри накрывала на стол, Айша сидела возле племянника и всё никак не решалась задать ему самый главный вопрос, который затем сам слетел с её губ, прежде чем она успела подготовить себя к возможному ответу.

– Они живы?

С замирающим сердцем она впилась взглядом в лицо Магомеда, и та небольшая заминка, которая последовала за этим её вопросом, подтвердила самые худшие её подозрения.

– Мои родители… живы? – упавшим голосом повторила Айша свой вопрос.

– Нет, тётя… Их нет… уже давно… – ответил юноша, низко опустив голову.

Женщина закрыла лицо руками и разрыдалась. Все её страхи и обманутые надежды, все её бессонные ночи и тоска слились в этом безудержном потоке слёз, и Шахри, приникнув к её плечу, тоже плакала вместе с ней.

Ансар подошёл к жене и обнял её за плечи. Понимая, что никакие слова сейчас неуместны, он молча гладил Айшу по голове, словно она была маленькая девочка. Имран и Далгат молча стояли рядом, не зная, как вести себя в этой ситуации.

Наконец Айша усилием воли заставила себя остановиться и, помолчав минуту, попросила тихо:

– Расскажи обо всём!

Еда на столе так и осталась нетронутой, пока Магомед вёл свой обстоятельный рассказ о ссыльной жизни в киргизских степях.

Ровно два года суждено было Ибрагим-беку прожить на земле Киргизии, прежде чем он лёг в неё навсегда, а через пять лет и Парихан упокоилась рядом с ним. Сыновья их, смирившись с неизбежным, оставили надежду скорого возвращения на родину и принялись обживаться на киргизской земле вместе с такими же, как и сами, ссыльными, среди которых, помимо дагестанцев, было множество чеченцев и ингушей, карачаевцев и черкесов, адыгов, татар и даже немцев.

Постепенно на месте их вынужденного поселения возник посёлок, а затем и целый совхоз, насчитывавший около тысячи дворов и приусадебных хозяйств.

Не жалея сил, работали ссыльные люди, создавая себе условия для нормальной человеческой жизни, в которой должны быть пища, кров и уют. Насильственно отторгнутые от родных очагов, они строили себе новые, мало-помалу обрастая предметами обихода, вначале самыми необходимыми, а затем и из разряда получше. Такова уж человеческая натура. Сначала люди стремятся выжить, а выжив, устремляются к комфорту.

В числе прочего, комфорт предусматривал и тесное человеческое общение. Познав неимоверные моральные и физические страдания, ссыльные люди сплотились в общей беде и, невзирая на разность характеров, взглядов и верований, всегда были готовы прийти – и неизменно приходили – на выручку один к другому.

Помимо общей цели выжить, их объединяла и общая надежда, что когда-нибудь, в один прекрасный день они смогут возвратиться на родину.

Но годы шли, всё более и более прибивая их к чужому месту, а надежда не убывала, и они лелеяли её уже в отношении самого своего последнего возвращения. Не живыми, так хотя бы похороненными там!

Кавказ снился им в их красочных, разноцветно-ностальгических снах, пробуждение от которых несло разочарование и скорбь.

Да, их быт, благодарение Всевышнему, налажен. Но как унять мечущуюся душу, неудержимо рвущуюся туда, к горам! Помогали молитвы, приносившие душе смирение и покой.

Перед самой кончиной Ибрагим-бек обвёл домочадцев затуманенным взглядом и через силу произнёс:

– Я умираю… Не думал, что моя жизнь закончится на чужбине… да видно, так угодно Аллаху! Наверное, я что-то делал не то в своей жизни, вот Он и решил наказать меня, а заодно и вас…

Он замолчал, тяжело дыша, и затем продолжил в тишине:

– Земля большая… а место на ней для каждого человека лишь одно. И никто не может знать, где оно находится, это его место. Мы можем лишь молить Аллаха о снисхождении и милосердии к нам… Цените каждый миг даруемой вам жизни, цените то, что имеете сейчас, потому что можете лишиться этого в одно-единственное мгновение…

Ибрагим-бек умолк и закрыл глаза. Какое-то время в тишине слышалось лишь хриплое дыхание умирающего, но вскоре он снова открыл глаза и сказал:

– Возможно, это будет не скоро, но будет обязательно. Кто-то из вас непременно вернётся в Дагестан… Пусть он тогда поклонится за меня моей родной земле, и моим горам, и… – Он вздохнул глубоко. – И ещё… скажите моей дочери Айше, что я… простил её за то, что она совершила. В конце концов она имела право на собственный свой выбор! Да и, если честно, в глубине души я не очень-то желал её брака с этим Султаном!.. Передайте ей, что я всегда её любил и… гордился ею… несмотря ни на что… потому что она всегда была хорошей девочкой… И Шахри передайте мою любовь и моё благословение. Её муж достойный человек… хоть и большевик! Жаль, что я никогда уже не увижу их… Теперь ступайте, займитесь делами и… живите! А я свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и что Мухаммад – Его пророк!

Сказав так, Ибрагим-бек закрыл глаза и затих, уйдя в молчание, из которого уже не вышел.

Потрясённые рассказом Магомеда, Айша и Шахри, не переставая, плакали. После десятилетий пугающей неизвестности они узнали, наконец, о судьбе близких, но известия не принесли радости, ведь большая часть родственников, включая родителей и братьев, так и осталась навечно в далёкой и чужой земле, и могилы их не будут навещаться потомками.

Айшу утешало лишь то, что Всевышний послал ей племянника Магомеда, который, отслужив в армии, тут же поспешил на родину. Он был как две капли воды похож на своего деда Ибрагим-бека, и Айша мысленно возблагодарила Всевышнего за такую милость.

Другие оставшиеся в живых члены семейства Ибрагим-бека, включая невесток и внучат, также получили разрешение вернуться в Дагестан, и в недалёком будущем всем им предстояло заново обживаться на земле дедов и отцов.

– А как называется место, где вы жили? – спросил у Магомеда Далгат, внимательно слушавший его рассказ и живо представлявший себе всю картину.

– Наше селение называется Джанги-Пахта, и живут в нём одни только ссыльные. Честно говоря, отношение к нам в целом было хорошим, нас особо не трогали, просто мы всё время были под контролем, хотя, правда, не жёстким. К примеру, надо кому-то из нас поехать в город, так мы писали заявление на имя коменданта, и он выдавал справку о разрешении, скажем, на три, пять или десять дней, и нужно было в обязательном порядке вернуться в указанный срок.

– А на войну брали? – спросил Ансар.

– Нет, вначале наших мужчин на фронт не забирали. Потом, уже ближе к сорок третьему, стали забирать. И тогда же нам стали выдавать паспорта, и некоторым разрешили вернуться на родину. Во время войны, правда, почти никто не смог выехать. Нашей семье, например, разрешили выехать только в пятидесятом году. Меня тогда сразу же призвали в армию, а все наши родственники пока ещё остались в Киргизии, надо ведь с хозяйством определиться, оно у нас большое. Пока продашь, то да сё… Я пока здесь буду обживаться, а они, иншаллах, постепенно тоже подъедут!

– Ты оставайся у нас! – попросила Айша.

– Спасибо, тётя, за приглашение, но я, скорее всего, переберусь в Каспийск, – ответил ей Магомед.

– Почему именно в Каспийск? – спросил недоуменно Имран, счастливый от того, что у него неожиданно появился брат, пусть даже и двоюродный.

– Да понимаешь, друг у меня там. Вместе служили и вместе сюда возвращались. Сам родом из Акуша, Рабаданом зовут. Вот договорились с ним, что после службы будем жить в одном городе. Он на заводе точной механики работает, обещал и мне помочь устроиться, говорит, что сейчас руки нужны. Вот только, говорит, не вздумай там признаться, что ты из ханского рода, скажи, что отец лудильщиком работал, ездил по всем республикам и семью с собою возил, вот и получилось, что ты родился в Киргизии, а не в Дагестане… Так и скажу.

– А кстати, – вспомнил Магомед. – Когда мы сюда ехали, то в поезде с нами ехал один аварец из Чоха, Исрапил. Интересную он нам рассказал историю про одного буйнакца. Забыл его фамилию! Так вот, этот человек когда-то был очень богатым, имел целое состояние, земли, фабрики. А потом Советская власть всё у него отняла, и когда он понял, что и его самого вот-вот арестуют, то не стал ждать, а тайком уехал из Дагестана, хотел через Баку добраться до Турции или Ирана. У него это не получилось, тогда он перебрался в Среднюю Азию и поселился там. И представляете, Исрапил случайно встретил его в Акмолинске!

– Так ведь это Магомедмирза Мавраев! – сказала Шахри. – Это он!

– Точно! – обрадовался Магомед. – Именно так его и называл Исрапил. Правда, как я понял, он там сначала жил под именем бывшего своего кучера, а потом, когда окончательно обжился в Узбекистане, снова взял своё настоящее имя. У него там своя мастерская по ремонту бытовых приборов. Жена у него татарка. Исрапил даже был у него дома…

– Как татарка? – удивилась Шахри. – Его жена самая настоящая аварка, да ещё и пятеро детей есть!

– Да вроде, по рассказам Исрапила, семью свою он был вынужден здесь оставить, когда бежал. А там, наверное, не смог долго оставаться один, вот и женился!

– А между прочим, старые мастера в типографии рассказывали, что он был на все руки мастер, любую работу мог сделать! – сказал Далгат. – Даже, говорят, изготовил фрезерный станок!

При этих словах Магомед оживился:

– Вот ты говоришь «типография», и я вспомнил, как Исрапил ещё рассказывал, со слов его жены, ну, той, которая вторая, что когда в типографию в этом самом Акмолинске привезли немецкое оборудование, то во всём городе не нашлось ни одного человека, который мог бы его наладить. И тогда кто-то вспомнил, что есть такой Мавраев из Дагестана, и послали за ним. А он уже постарел и почти полностью ослеп, так он сумел на ощупь наладить это оборудование, и типография заработала. Здорово, да?

Рассказ этот немного разрядил тягостную атмосферу, и Айша, всё это время молча утиравшая то и дело набегавшие слёзы, стала предлагать племяннику отведать сушёное дагестанское мясо.

Парень не заставил себя долго уговаривать и со свойственным юности аппетитом принялся за еду. Имран и Далгат не отставали от него, и вскоре комната огласилась дружным молодым смехом, сопровождавшимся историями из армейской жизни.

Айша в эту ночь совсем не спала. Перед мысленным её взором всё стояли лица отца, матери и обоих её братьев, и душа женщины была переполнена болью и горечью.

Впервые за много лет неопределённость не терзала её сердце, ведь теперь она знала, где они и что с ними, но её сжигала боль от невозможности пойти на их могилу, поклониться ей, повиниться за всё, в чём она была и не была виновата.

Единственное, что было сейчас для неё доступным, это молитвы. Молитвы за умерших.

Часть VI
(1960–1963)
На дорогах жизни

Глава 1

Страна переживала «оттепель», принесшую с собой массовую реабилитацию. Одно и то же государство, во главе которого стояли одни и те же люди, вначале заклеймило и казнило своих граждан, а затем простило их, не особо, впрочем, извиняясь, а тем более не каясь. Сотням и тысячам осужденных и репрессированных граждан государство возвращало право на жизнь с поднятой головой, но не все, увы, могли воспользоваться этим правом, будучи давно исключёнными из списка живых. Дожившие же до реабилитации испытывали вместо радости мрачное удовлетворение, оттого что справедливость, пусть и поздновато, а всё-таки восторжествовала. Государство во всеуслышание признало их невиновными!

Свалив совместные грехи на одного человека, Сталина, и поспешно открестившись от того, кого она провозгласила злодеем, Коммунистическая партия продолжала свой путь вперёд, расчищая себе дорогу и не подозревая о том, что впереди её ждёт крах. Ибо не бывало ещё такого, чтобы предательство осталось безнаказанным.

Пока же люди вступили в шестидесятые годы двадцатого века со светлыми надеждами на обновление общества. В стране царил мир, и люди были полны веры в хорошее.

Вера эта захватила и маленькую республику на юге великой страны, чьи жители, не жалея сил, трудились на заводах и фабриках, на полях и виноградниках, в колхозах и совхозах, и, конечно же, высоко в горах, прокладывая дороги в самые труднодоступные места, подводя сюда воду, свет, средства связи.

Трудовой подъём не обошёл стороною и Буйнакск, где фабрик и заводов было на порядок больше, чем в любом другом дагестанском городе.

Казалось, что на городок снизошла благодать. Люди жили спокойно, работали с удовольствием, тянулись друг к другу, все любили всех, словно после трудных лет войны, голода и разрухи наступила, наконец, эра милосердия и братской любви, даровавшая людям мир, покой и благодать.

Военный гарнизон, издавна располагавшийся в городке, нисколько не тяготил обывателей, а совсем даже напротив, вызывал к себе уважение, основанное на сопричастности к великой победе. Человек в военной форме олицетворял мощную и непобедимую Советскую Армию и тем уже был славен.

Расквартированные в Буйнакске семьи военнослужащих сразу же по прибытии становились частью единого целого – населения города, и жизнь их здесь была так спокойна и уютна, что перевод на службу в другую точку страны сопровождался огромным чувством сожаления об оставляемом зелёном городке.

Все были на виду у всех, жизнь текла неспешно и размеренно, дни походили один на другой, а времена года, чередуясь и сменяясь, как им и положено, сопровождались зимой мягким и пушистым снегом, весной – буйным цветением садов, тополей и акаций, летом – жаркими солнечными лучами, приветливо и дружелюбно гревшими затылки горожан, а осенью – дождём и слякотью, привычной и нисколечко не агрессивной. Словом, зимой была зима, а летом, как и положено, лето.

Планета медленно крутилась, жизнь размеренно текла, люди работали, Коммунистическая партия правила, а царивший в мире непорядок, хотя и возмущал, но и укреплял одновременно в обывательских душах непоколебимое чувство уверенности в завтрашнем дне, и единственной вещью, которая волновала и заботила советских людей, была угроза ядерной войны, но и она не могла вытравить из их сердец уверенного спокойствия. Буйнакцам, во всяком случае, угроза эта представлялась слишком отдалённой и потому не очень-то их и волновала.

А посему люди продолжали жить беспечно, работать как надо и расслабляться на отдыхе возле таких же близких им по крови и по духу людей. Наслаждаясь миром, они предпочитали не говорить о войне, и лишь случавшаяся периодически в их городке воздушная учебная тревога напоминала людям о том, что мир надо охранять оружием.

Глава 2

Имран и Далгат с самого детства были так дружны, что дома их прозвали «неразлейками». Пожелай кто-то найти между обоими хоть какое-то сходство. Это было бы крайне затруднительно, ибо ни внешне, ни внутренне они не были схожи ни в чём.

Обаятельный повеса и неотразимый, словно романтический герой, Имран поразительно напоминал юного Раджа Капура, индийского «бродягу», обожаемого всеми советскими людьми, и мог с первой же минуты расположить к себе кого угодно, если, конечно, желал того. Он был душой любой компании, покоряя всех и каждого весёлым нравом и обходительными манерами.

– Имран, спой нам что-нибудь, ну пожалуйста! – раздавалось через пять минут после его появления, и он, не заставляя себя долго упрашивать, с удовольствием откликался на просьбы, благо, природа щедро одарила его музыкальным слухом и чудесным тенором.

Далгат был другим. Он не пел и не покорял сердец, предпочитая держаться в тени своего названого брата, но от него исходила внутренняя сила, схожая с внешней безмятежностью мирно спящего, но готового в любую минуту проснуться вулкана.

За его кажущейся медлительностью и даже флегматичностью скрывался цепкий ум, вбиравший в себя огромное количество знаний, в погоне за которыми он не ленился подолгу сиживать в уютной городской библиотеке или оставаться после занятий в кабинете химии, физики или истории, забирая от учителей то, что недополучил на уроке.

Он поглощал знания, как голодный едок поглощает хлеб, и в глубине своей пытливой души лелеял дерзкую надежду увидеть мир, хотя и понимал, что это вряд ли возможно, ибо невидимый «железный занавес» прочно держал страну закрытой от остального мира, и лишь некоторым счастливчикам удавалось иногда проникнуть за пределы Союза.

Из смутных детских воспоминаний Далгат вынес комнату, освещаемую лампой под бежевым абажуром, и кресло-качалку, где вечерами любила сидеть с вязанием его мать, а рядом, за письменным столом, ему виделся отец, вечно что-то пишущий или просматривающий бумаги, от которых он время от времени отрывался, чтобы подойти к игравшему здесь же, на мягком пушистом ковре, сынишке и, присев на корточки, ласково что-то спросить, а затем, улыбнувшись жене, вновь вернуться к бумагам.

Память мальчика сохранила лишь эту картинку. Смутно помнил он и няню Полю, которая также была частью далёкой махачкалинской жизни и жила теперь где-то в Новосибирске или Архангельске, словом, где-то там.

Несмотря на то, что отца он не знал, он думал о нём очень часто, особенно когда повзрослел. Вначале репрессировали, потом реабилитировали, и удовлетворение от последнего не могло избавить юношу от горьких и неприятных воспоминаний детства, когда вослед доносились злые выкрики пацанов на школьном дворе: «Эй, правда, что твой отец – враг народа? Давай-ка тогда вали отсюдова!»

Задыхаясь от переполнявшей его обиды, он бежал к матери, и она, притянув к себе сына, говорила ласково и одновременно твёрдо:

– Запомни, Далгатик, твой папа никакой не враг! Он был очень честным и очень порядочным человеком, он боролся за то, чтобы все дагестанцы жили счастливо! Не обращай внимания на этих мальчишек, они просто услышали глупость и повторяют её…

И он, убеждённый в правде материнских слов, отправлялся обратно в школу, с недетским достоинством игнорируя направленные на него косые взгляды.

Дядя Ансар был ему почти как отец. Бывало, когда он трудился в саду, мальчик охотно вызывался помочь ему и, взяв в руки лопату, старательно вскапывал землю, сгребал большими непослушными граблями опавшие с деревьев сухие листья или старательно складывал в ведро созревшие румяные помидоры. Ансар никогда не хвалил и не ругал его, но мальчик постоянно ощущал его доброту и всячески старался сделать так, чтобы в глазах дяди Ансара зажёгся тёплый, одобрительный огонёк.

В тот день, когда Ансар привёз их в Буйнакск, у Далгата появился брат, и всё его детство, отрочество и вот теперь юность были неразрывно связаны с Имраном, этим весёлым, открытым и любвеобильным парнем, за которого, если надо, он, Далгат, отдаст свою жизнь.

Все симпатии девушек принадлежали Имрану, а Далгат лишь улыбался и говорил про себя: «Ну а кому же ещё?» Сам он не был влюбчив и не имел пока что любовного опыта, хотя Имран и искушал его нередко, предлагая познакомить с какой-нибудь городской красавицей. Скоротечные и поверхностные романы не интересовали Далгата, а девушку своей мечты он пока ещё не встретил, да и не знал толком, какой именно должна быть девушка его мечты. Она должна быть… должна быть… Короче, одна на всю жизнь. Художественные описания не вмещались в какие-то определённые рамки внешности, и юноша не сомневался, что узнает её среди тысячи других.

Он не торопит судьбу, и всё будет так, как и должно быть. Он встретит эту девушку, возьмёт её за руку и приведёт к матери. И мама, конечно же, благословит их любовь. Она посвятила ему всю жизнь, и её благословение очень важно.

У Далгата с матерью, кроме семьи Ансара и Айши, не было никого. Была, правда, ещё Роза Готлиб, соседка, подруга матери, с которой Шахри подружилась на почве одинаковой любви к искусству и книгам.

Родители Розы Готлиб жили в Буйнакске с незапамятных времён. Когда-то её отец, Соломон Готлиб, работал главным бухгалтером водоканалхоза и был после очередной ревизии арестован, а затем и осуждён сроком на пять лет, не сделав ни единой попытки доказать, что во всём виноват не он, а его начальник Магомедалиев, который его и подставил. Последний, отделавшись испугом и заработав сопровождавший его потом всю жизнь недуг под названием угрызения совести, взял себе другого главного бухгалтера и, уже наученный горьким опытом, проявлял в делах крайнюю осторожность.

Соломон Готлиб, отсидев срок, в Буйнакск уже не вернулся, а уехал в Подмосковье, где остался жить, устроившись бухгалтером на люберецком хладокомбинате. Позднее к нему приехала его супруга Тамара.

Их дочка Роза, красивая девушка с пышными кудрявыми волосами и большими, слегка навыкате, чёрными глазами, осталась жить здесь, работая библиотекаршей в одной из буйнакских школ.

Её выразительная еврейская красота с первого же взгляда покорила бравого капитана Борю Колесникова, увидевшего её сидящей на скамейке в городском саду с томиком Маяковского, которого он обожал.

Свадьбу они сыграли в квартире Бори, которую он, уже майором, получил в Буйнакске сразу после того, как их расположенная в Германии войсковая часть была расформирована и его направили на службу в Дагестан.

Роза Готлиб жила мирно и безмятежно со своим майором, и их семейная идиллия изредка нарушалась лишь по причине противоречий во взглядах на того или другого литературного героя или героиню. Так, Боря считал Анну Каренину падшей женщиной, а Роза доказывала обратное, категорически отстаивая право бедной Анны на любовь и горячо защищая её от нападок своего мужа.

Литературные взгляды Розы и Шахри целиком совпадали, и обе женщины часами обсуждали с увлечением прочитанное и делились друг с другом интересными книжками.

Когда-то у Розы случился выкидыш, после этого дети у них так и не появились. И всю свою нерастраченную материнскую нежность Роза Готлиб обратила на Далгата, которого искренне считала очень смышленым и талантливым мальчиком. Его она постоянно баловала, пичкая шоколадными конфетами и радушно угощая варениками с вишней, изготовленными по особому, ей одной известному рецепту. Муж Розы, Боря Колесников, поддерживал её такое мнение, и не раз супружеская чета полушутя предлагала Шахри усыновить Далгата.

– Ты молодая, ещё можешь выйти замуж и родить детей, – говорила Роза подруге. – Отдай нам своего сына, и мы сделаем для него всё и даже больше, и ты увидишь, как будет он счастлив!

Шахри, смеясь, отмахивалась от подруги.

– Замуж я уже не выйду, – говорила она, – для меня главное, чтобы моему Далгатику было хорошо. А где гарантия, что какой-то чужой мужчина, который захочет на мне жениться, полюбит и моего сына тоже? И потом, Манапа мне никто не заменит!

– Глупенькая ты, – втолковывала ей Роза. – Только мы, женщины, всю жизнь можем хранить верность одному мужчине и никого к себе не подпускать. Думаешь, если бы, не дай Бог, ушла ты, а не твой муж, то он бы так и остался на всю жизнь вдовцом? Чепуха! Мужчины просто не могут оставаться одни и целиком и полностью посвящать себя детям. Им просто необходим кто-то, кто был бы всегда рядом…

– Ну почему же, – пыталась защитить мужчин Шахри. – Я знаю мужчин, которые, овдовев, больше так и не женились…

– Таких почти нет, а если и есть, то это как раз-таки исключение из правила! Их единицы, можешь мне поверить! Так что, отдаёшь Далгатика или нет?

– Перестань, Роза! Даже шутить не хочу об этом!

Спустя год Борис получил назначение в Ленинградскую область, и, сдав квартиру государству, они с Розой отбыли на новое место жительства.