Текст книги "Дагестанская сага. Книга I"
Автор книги: Жанна Абуева
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)
Одноэтажное ветхое строение снаружи ничем не напоминало больницу. Унылые, давно не крашенные стены с облупившейся штукатуркой одним своим видом навевали тоску, а прогнившие полы лишь с натяжкой могли называться деревянными.
Палат было две, в каждой по шесть коек, застеленных мутно-серыми простынями, в свою очередь покрытыми неопределённого цвета одеялами. Больных в палатах не было.
– Это не всегда так. Как правило, они предпочитают оставаться дома, но если, к примеру, острый аппендицит или там инфекция какая типа дизентерии, то, конечно, только в условиях стационара, – сказал Малике главный врач больницы, мужчина лет двадцати восьми или около этого, в поношенном белом халате, из кармана которого торчал фонендоскоп.
Юсуп Магомедович, так звали главного врача, приехал сюда пять лет назад, также по распределению, и остался здесь, откладывая своё возвращение в город исключительно по причине неизбывного интереса к суровому горскому краю. Ему, выросшему на равнине сыну лакца-отца и русской матери, приглянулась простая и безыскусная сельская жизнь с её размеренными буднями и такими же простыми и размеренными человеческими отношениями. Выходец из городской среды, он страстно полюбил этих удивительных горцев, которые при всей своей отваге и мужестве напоминали ему детей, открытых, доверчивых, искренних и непосредственных или же, наоборот, упрямых, обидчивых и мстительных.
И местные жители полюбили своего «дохтура», спешившего к ним на помощь в любое время суток, чтобы облегчить их боль, наложить повязку, снять жар, вскрыть нарыв, вправить кость, да мало ли чего ещё. Он выучился у аварцев их языку и обычаям и приобщал их к европейской культуре, рассказывая об удивительных вещах, происходивших на белом свете. Он был для них больше, чем просто доктор, и они шли к нему со всеми теми проблемами, которые не могли донести до районного начальства, и он для каждого находил и время, и доброе слово.
Несколько раз в год он выбирался в город по делам или в отпуск, где обходил друзей и знакомых, а затем спешил обратно к своим горцам, нагруженный лекарствами и кучей книг, приобретённых у знакомого букиниста. Эти книги, заполнившие его комнату, были его единственными друзьями в долгие часы зимних аульских ночей. Он читал их и подолгу размышлял над особенно заинтересовавшими его местами, а бывало, и перечитывал их, взяв за привычку выписывать в блокнот отдельные цитаты. Постепенно он стал записывать и собственные заметки и наблюдения, и таким образом у него завёлся своего рода дневник, где отражались как его мысли, так и события, случавшиеся в его небогатой ими жизни. Сегодня в его дневнике появилась новая запись:
«Эта девочка, что прибыла к нам сюда, скорее всего, ненадолго, поражает своими огромными глазищами, в глубине которых можно увидеть грусть и даже печаль. Интересно, откуда могла взяться печаль у такого юного создания?
Наверняка, она тут не задержится…»
* * *
Малике всё никак не удавалось уснуть на новом месте. Хозяйка, представившаяся тётей Баху, приветливая женщина, на удивление светловолосая и голубоглазая, приняла её радушно, потчуя горячими настоями из горных трав и уверяя, что они предохраняют от всех бед и болезней, включая сглаз.
Когда-то давным-давно, ещё совсем юной девушкой, Баху привёз сюда её муж Арип. Скромный, работящий и старательный юноша, подрядившийся помогать её отцу на сезонных работах, так приглянулся старому Магомед-Расулу, что, несмотря на некоторое социальное неравенство и факт происхождения из чужого аула, тот отдал ему в жёны свою старшую дочку, оделив её щедрым приданым и поставив единственным условием, что будущие внуки будут воспитываться в уважении к родине их матери.
Арип не обманул ожиданий своего тестя и, возвратившись в родной аул, первым делом привёл в порядок старый покосившийся отцовский дом, а затем обзавёлся подсобным хозяйством, парой овец и коровой и взялся, наконец, за выращивание картофеля и моркови на скудной и каменистой почве гор. Баху во всём помогала мужу, и в семье их царили лад и покой, и сельчане приняли её, как свою, и вскоре она даже приобрела определённый вес среди аульских женщин, оценивших как её основательность во всём, так и факт, что она никогда и ни о ком не судачила.
Жизнь их была бы идиллической, будь у них дети. Но Арип, ждавший их от Баху долгие восемнадцать лет, так и не дождался потомства и, простудившись однажды, когда выкапывал под проливным дождём свою картошку, умер через две недели от воспаления лёгких, оставив Баху одиноко жить в их уютном доме.
Сельчане после смерти Арипа ещё больше зауважали его жену, которая наотрез отказалась уехать обратно в отцовское селение и достойно несла своё вдовство, ни разу не дав людям оснований для досужих толков.
* * *
Жизнь Малики с некоторых пор переменилась так резко, что она и сама не успела осознать, как же всё быстро произошло. Позади были дом, родные, учёба, экзамены, перед глазами стояло расстроенное мамино лицо, и всё сейчас казалось далёким, как сон, а реальностью был этот горный край, где скалы наступали друг на друга и, казалось, вот-вот сомкнут вокруг тебя свои мощные объятия.
После городской жизни Малике нелегко было привыкнуть к сдержанному и аскетичному быту горцев. Люди жили бедно, и те скудные урожаи, что с огромным трудом выбивались из скупой почвы гор, конечно же, не могли насытить оголодавший народ.
Самым первым пациентом девушки был четырёхлетний Умар. Малыш задыхался и метался в бреду, лепеча непонятные ей слова на родном языке, и растерянная Малика, дрожащими руками сделав ему укол, принялась растирать его худенькое тельце захваченным с собой спиртовым раствором. Она ни на шаг не отходила от ребёнка, чья мать смотрела сейчас на неё испуганными глазами, в которых явственно проглядывалась надежда, и девушка волновалась так, словно сдавала очередной и очень трудный экзамен, только на этот раз он был гораздо серьёзнее всех предыдущих, поскольку здесь перед нею были не конспекты и билеты, а живой человечек, которого она обязана была спасти.
Когда, наконец, жар отступил, Малика обрадовалась так, словно ей подарили целый мир, и, глядя на успокоившееся лицо спящего малыша, внезапно подумала, что уже ради одного этого стоило сюда приехать.
– Спасибо, милая! – Благодарно улыбаясь сквозь слёзы, мать Умара принялась совать ей в руки кулёк из грубой жёлтой бумаги, но Малика лишь счастливо засмеялась и поспешила покинуть дом, наказав женщине давать ребёнку лекарство в строго отведённое для этого время.
Чем дальше шло время и чем больше детей ей удавалось вылечить, тем большим смыслом наполнялась её жизнь, и она с благодарностью вспоминала Исаака Израилевича, старого буйнакского врача, направившего её на эту благородную стезю.
– Похоже, вам здесь стало даже нравиться! – заметил Юсуп Магомедович, когда они, закончив приём хворавших сельчан, беседовали о том о сём, сидя во врачебном кабинете – небольшой комнатке с покосившейся оконной рамой и дверью, то и дело жалобно скрипевшей ржавыми петлями.
– Честно признаться, да! – ответила Малика. – Я чувствую себя здесь нужной людям, и мне нравится, что я хоть чем-то помогаю им… приношу какую-то пользу!
– Не какую-то, а очень даже большую! – мягко поправил Юсуп Магомедович, глядя на девушку и с удовольствием подмечая появившийся в её глазах оживлённый блеск. – И люди здешние вас уважают, признали вас своей, что тоже немаловажно!
– Да! – произнесла задумчиво Малика. – Никогда не думала, что сумею здесь жить… Так страшно было, когда ехала сюда, просто ужас! А теперь даже смешно вспоминать о своих страхах! … Только вот по маме сильно скучаю! – с грустью добавила девушка, и глаза её увлажнились. – Мы никогда не расставались так надолго!
– Ну, ничего! – ободряюще сказал главврач. – Время летит быстро, получите отпуск и сразу же поедете домой, к вашей маме!
Ей действительно удалось выбраться в Буйнакск на целых три недели, и первое время она, как маленькая девочка, ни на шаг не отходила от матери, счастливая уже тем, что снова видит её.
Вечерами за большим обеденным столом она подробно рассказывала домочадцам об ауле и его жителях, и те живо представляли себе, как кричат ребятишки вслед их Малике: «Салам алейкум, тётя доктор!», как заботится о ней добрая тётушка Баху, благодаря которой девушке удалось вполне неплохо освоить аварский язык, как едет по аулу на своём тощем ишаке старый Залимхан, погоняя его хворостиной и обращаясь к нему не иначе как «гаспадин харощий»…
Дома её ждала и хорошая новость. Ансара перевели на вольное поселение, и, хотя он по-прежнему был лишён права переписки, всё же ему удалось передать домой письмо, где он писал, что жив и здоров и что сильно скучает по родине и по дому.
«Люди здесь отзывчивые, готовы поделиться последним, совсем, как у нас…
…Как вы живёте, мои дорогие, я надеюсь, ни в чём не нуждаетесь? Вот уже семь лет, как я живу в разлуке с вами, и теперь даже не представляю, как выглядит мой сын и как, наверное, подросла Малика… Надеюсь, время пролетит быстро, и я вернусь домой раньше, чем она успеет выйти замуж!..»
Читая и перечитывая письмо, Малика слышала голос отца, негромкий и чуть гортанный, и ей даже показалось, что от письма исходит такой знакомый с детства запах отцовского табака. Она переписала письмо, чтобы потом перечитывать его в ауле.
Обратно девушка уезжала, нагруженная всякой снедью и везя в подарок для тётушки Баху красивую, вышитую золотом чёрную шаль от Айши.
Старый доктор Исаак Израилевич сделал ей роскошный подарок в виде нескольких медицинских книг дореволюционного издания, и она уже представляла себе, как станет их изучать, а потом и обсуждать с Юсупом Магомедовичем.
* * *
Из дневника Юсупа:
Глава 11«Вот уже неделя, как уехала М., и я вдруг поймал себя на мысли, что мне её не хватает здесь, и я с нетерпением подростка ожидаю её приезда. Я думаю об этой зеленоглазой девочке гораздо больше, чем должен был бы думать о коллеге.
Есть в ней какая-то тайна, оттого, вероятно, и глаза грустные.
Всё-таки хотелось бы узнать её получше, чем живёт, о чём думает…
Кстати, только сейчас пришло в голову, что впервые в жизни меня интересует то, о чём думает в общем-то посторонняя для меня девушка. А где, в принципе, кончается «посторонняя» и начинается «не посторонняя»? Посторонний человек – это чужой человек, а назвать М. чужой я не могу, потому что… потому что не могу, и всё…»
– Ну, вот вы и вернулись!
Явно обрадованный, главный врач поднялся навстречу Малике и, обхватив обеими руками её руку, долго не хотел выпускать, а потом, смутившись, повернулся и пошёл на место.
И девушке было приятно снова видеть его. За то время, что она была здесь, Малика привыкла к тому, что он всегда рядом, и сейчас она вдруг поняла, что ей не хватало их долгих и неспешных бесед обо всём на свете. За исключением личного.
Интеллигентный и эрудированный, Юсуп Магомедович был как лучик света среди малообразованных и озабоченных проблемами быта сельчан. Казалось, он знает про всё на свете и способен на любой вопрос дать исчерпывающий ответ. Он был надёжным, чем напоминал ей отца.
О любви она не думала. Раны, нанесённые Маратом, так и не зажили, и девушка, как могла, прогоняла мысли о нём, но воспоминания о чудесной студенческой поре не забывались, и все они, увы, были связаны с Маратом.
Изредка местный почтальон Ильяс приносил ей письма от подруг. Шурочка работала в Дербенте и сообщала, что скоро выйдет замуж за молодого агронома Амира, интеллигентного и совсем не дикого горца, с которым она познакомилась в автобусе на пути следования к месту своего назначения. Лариса же по окончании института уехала в Москву, в ординатуру, и, когда через год ей предложили отправиться в командировку в Монголию, где вовсю свирепствовал сифилис, она подумала и согласилась и теперь писала Малике, что встретила в Монголии чудесного парня Жору из Одессы, работающего здесь инженером, и они собираются пожениться, даже несмотря на то, что она, Лариса, старше жениха аж на целых семь лет. В Монголии они долго не задержатся и вернутся в Союз, как только завершится их командировка, ну, а жить решили в Москве.
Малике казалось, что эти письма приходят к ней из какого-то другого мира, где люди общаются между собой, посещают кинотеатры, слушают пластинки с записями любимых песен и шумно радуются победе над Германией.
Здесь всё было по-другому. Люди были сдержанны, аскетичны, и им было не до песен, а волновали их в основном события местного значения и масштаба.
Порой девушку душила обида, что вместо аспирантуры её отправили сюда, в эту глухомань, и обида эта усугублялась тем, что причиной тому была ссылка Ансара. Она думала о том, что вот сейчас сидела бы в библиотеке, изучала труды учёных-медиков и кропотливо и настойчиво искала бы собственную в медицинской науке стезю, а вместо этого ходит из дома в дом по узким ухабистым улочкам, а то и ездит верхом на лошади в отдалённые аулы, где при свете дореволюционной лучины или в лучшем случае керосиновой лампы осматривает очередного больного, взволнованно напрягая память и вспоминая, что говорили по этому поводу институтские учебники и профессора.
Но потом ей вспоминалось вдруг лицо маленького Умара, забывшегося в спокойном и мирном сне после того, как лихорадка отступила, и лицо его матери с выражением великого облегчения и благодарности, и ей становилось совестно за свою такую обиду, и она мысленно просила прощения, сама не зная, у кого.
Время шло, и вскоре у Малики завёлся ухажёр. Мухтар, сын Шарапутдина, самого зажиточного из сельчан, слыл в округе баловником и бузотёром. Малика его внимание всерьёз не принимала, но Мухтар был настойчив и, поджидая её тут и там, старался всё время находиться в поле её зрения.
Первой заметила это тётушка Баху.
– И чего этот бездельник постоянно крутится возле нашего дома?
– Не знаю, тётя Баху, – ответила Малика, не придавая вопросу ровно никакого значения.
– А вот я сейчас и выясню! – грозно сказала Баху и, с шумом распахнув дверь, закричала с порога:
– Ты чего хочешь, а? Чего тебе надо? Говори, не то пойду прямо к твоим родителям!
– Чего кричишь, тётя Баху, я же не глухой! Просто хочу поговорить с докторшей!
– Поговорить? Интересно, о чём это? Ты что, не знаешь, что порядочные девушки не разговаривают с посторонними парнями? Или ты сомневаешься, что она порядочная?
– Тише, тише, тётя Баху! Ничего я не сомневаюсь! Я… у меня серьёзные намерения!
– Такие разговоры на улице не ведут! – сердито отрезала Баху.
– Так я же… пожалуйста… я… это… готов прислать сватов… вот только к кому? У неё же здесь нету старших!
– Как это нету? А я что, не старшая? Так вот, говорю тебе, как старшая, не дорос ты ещё до того, чтобы на эту девушку засматриваться! Выучись сперва, потом и поговорим!
– А зачем мне учиться? Я единственный сын у отца, у нас есть деньги, и скот, и дом, и… ну там запасы всякие… она не пожалеет!
– Давай-давай, иди, пока я народ не собрала и тебя на смех не подняла! Тоже мне, единственный сын… К запасам ещё и ум нужен!
– Всё равно я не отступлюсь, тётя Баху! Она будет моей женой, и точка!
– Упаси Аллах иметь такого мужа, как ты!
В ауле ничего не скрыть, и вскоре уже все знали о том, что сын Шарапутдина влюблён в молодую докторшу. Аульским парням Мухтар строго-настрого наказал и близко не подходить к Малике, уверяя, что не сегодня-завтра она станет его женой.
Проходя по аулу, девушка чувствовала на себе любопытные взгляды сельчан, а однажды даже услышала за своей спиной:
– Видно, эта лачка всё ж позарилась на шарапутдиново добро!
Малике стало обидно. Неужели эти люди, чьих детей она бескорыстно лечит, так и не поняли её? Неужели они предпочитают верить этим бредням?
В один из дней, когда девушка по обыкновению шла к себе на работу узкими и кривыми сельскими улочками, старый Барцилав, каждое утро окликавший её весёлым «Здравствуй, красавица!», не приветствовал на этот раз, как обычно, а лишь кивнул головой, сопроводив кивок недовольным бурчанием себе под нос.
– С добрым утром, дядя Барцилав! Как ваше здоровье? – спросила Малика.
– Здоровье моё как осень в горах – то дождик, то ветер, то солнце, а то и снег! – хмуро отвечал старик. – А вот молодёжь нынешняя больно скорая пошла… Вообще думать не хотите!
– Вы о чём, дядя Барцилав? – не поняла девушка.
– О чём, о чём… Вначале думайте, а потом уже решайте, вот о чём!
Сказав так, старик приподнял свою большую суковатую трость и, погрозив ею кому-то в воздухе, исчез за покосившейся калиткой.
Малика продолжила свой путь, так и не поняв, что именно имел в виду этот старик, но настроение было уже омрачено смутным ощущением того, что недовольство старого Барцилава, которого все аульчане в одинаковой степени любили, уважали и побаивались, адресовано лично ей.
Девушка не догадывалась, что сам Мухтар активно распускает по аулу слухи об их скорой свадьбе.
И пусть тётушка Баху, как могла, отбивалась от этих слухов, люди почему-то предпочитали им верить.
* * *
– Говорят, вас можно поздравить?
Юсуп Магомедович отвёл глаза в сторону, обращая к девушке вопрос.
– Поздравить? С чем? – недоуменно спросила Малика.
– Как с чем? Со скорой свадьбой! – произнёс главврач гораздо суше, чем ему хотелось бы.
– О какой свадьбе вы говорите, не могу понять!
– Ну-у, мы с вами уже довольно долго работаем вместе, и вы могли бы быть пооткровеннее со мной!
– Но я и в самом деле не пойму, о чём речь! Лично у меня никакой свадьбы не предвидится!
– Это… правда? – спросил Юсуп, и взгляд его серых глаз тут же потеплел.
– Ну, конечно, правда! – воскликнула Малика. – А с чего вы это вообще взяли?
– Так весь аул об этом говорит!
– Вы шутите?! Все говорят, а я и понятия не имею! И… кто же мой жених? Подождите, кажется, догадываюсь… Боже мой! Юсуп Магомедович, и вы поверили в эту чепуху? Поверили в то, что я могу выйти за… этого человека?
– Ну-у, видите ли… Я ведь тоже живой человек и тоже, как видите, поддался этой… пропаганде!
– Эта, как вы верно сказали, пропаганда, лишь выдаёт желаемое за действительное, – решительно произнесла Малика. – И… знаете что… давайте договоримся, что в следующий раз, прежде чем поверить чему-то подобному, вы спросите прямо у меня!
– Есть! – ответил главврач, явно обрадованный таким поворотом дела.
* * *
Из дневника Юсупа:
Глава 12«Эта девушка дорога мне. Меня тянет к ней, и сегодня я понял это окончательно. Вопрос в том, смогу ли я ей открыться. Что-то в ней есть такое, что не позволяет говорить о самом личном. Как будто она скрывает свою какую-то боль…
Впрочем, кое-что приоткрылось. Сегодня, когда речь зашла о «врагах народа» и я сказал, что дыма без огня не бывает, она сразу замкнулась, взгляд потух, и вся она как-то съёжилась, словно её ударили. Я не стал спрашивать, а просто перевёл тему.
Уже в конце дня, уходя, она обронила: «Между прочим, мой отец сослан, как враг народа!» и ушла, не дав мне возможности что-то спросить.
Сослан – за что? Она явно не готова это обсуждать, но, может, как-то возобновить этот разговор?
Во всяком случае её слова многое проясняют.
Мне кажется, что М. очень понравилась бы моим родителям…»
Стояло сухое и засушливое аульское лето. Дождя уже давно не было, и люди ждали его с нетерпеливой надеждой, зная, как сильно нуждается в нём земля.
Днём аульские улочки были почти пустынны, а в сумерки, едва жара спадала, люди выходили из своих жилищ, и тогда всё вокруг оживало, приходя в движение. Водрузив на плечи огромные медные кувшины, шли по воду покрытые платками горянки, детвора носилась взад и вперёд по узким, выложенным булыжником улочкам, а мужчины, собравшись на годекане, степенно и неторопливо обсуждали последние новости либо обменивались воспоминаниями, когда приятными, а когда и не очень.
– Ещё мой дед, помню, рассказывал, что когда-то, давным-давно, в Дагестане была религия, как у русских, а потом пришли арабы и всех обратили в ислам…
Старый Барцилав сделал паузу и стал неторопливо набивать табаком свою видавшую виды трубку.
– Это что же получается, что мы свинину ели, да? – с сарказмом произнёс Исрапил, приходившийся троюродным братом невестке Барцилава.
– Насчёт свинины не знаю… Не думаю, что в горах могли водиться свиньи… Но другая религия была, это уж точно!
– И я так слышал! – поддержал Барцилава его сосед и он же кунак Ахмед-Гаджи.
– Выходит, нам повезло, что мы стали мусульманами… а то ходили бы сейчас все, как один… необрезанные!
Громкий хохот перекрыл ответные слова Исрапила и слышался ещё долго, пока старый Барцилав не оборвал его суровым:
– Ну, хватит смеяться! Лучше скажите, кто из вас, молодых, аккуратно совершает намаз, как это предписано нам Всевышним? Уверен, что таких не найдётся! Вы, похоже, предпочитаете водку, а не молитву!
Слова эти вызвали небольшую заминку у собравшихся, а затем Расул, колхозный тракторист, откашлявшись, сказал негромко и взволнованно:
– С одной стороны, ты прав, отец! А с другой стороны, коммунисты религию давно отменили… и всех мулл и имамов сослали в Сибирь… Да и потом, никто ведь не знает, что там и как после смерти!
– Точно! – оживились мужчины помоложе. – Никто оттуда ещё не возвратился, так что, может, и правы коммунисты, говоря, что там ничего нет!
– Астафирулла, астафирулла! – произнёс поспешно старый Барцилав и резко поднялся с деревянной скамьи. – Ничего хорошего не ждёт тех, кто пренебрегает верой своих отцов! Аллах есть, Он всё видит и слышит… Так что лучше уж помолчите-ка, нечестивцы!
Тяжело опираясь на свою трость, возмущённый Барцилав удалился с годекана. После его ухода наступило неловкое молчание, а потом Расул сказал:
– Говорят, скоро снизят цены на хлеб, на масло и на сахар…
– Да ну? Кто это сказал? – оживился годекан.
– Ребята с МТС. Сталин, говорят, приказал цены снизить, чтобы людям после войны жизнь облегчить…
– Да, было бы неплохо! – воскликнул Исрапил. – Мука станет дешевле, хинкала будет больше!
– Ну, на хинкал-то мука у нас всегда найдётся!
– Хочешь сказать, прямо сейчас и найдётся?
– Ну-у… да! Пожалуйста, кто хочет! Мяса много не обещаю, но хинкалом жена побалует!
– Пошли-ка, ребята, проверим, вправду ли его Патимат умеет делать хороший хинкал!
С этими словами молодёжь покинула годекан, а старые горцы всё глядели им вслед и, качая головами, уносились мыслями в собственную юность.
* * *
– И всё-таки, Баху, скажи честно, это правда, что докторша согласилась выйти за шарапутдинова сынка?
Круглолицая пухленькая Зумруд поставила на землю наполненный водой огромный кувшин и, вздохнув с облегчением, тут же устремила на соседку полный любопытства взгляд.
– Вай, Аллах, ну что за люди, а? Говори-не говори, вы всё равно за своё! Не согласилась, не согласилась, не согласилась!!! Ещё сколько раз сказать?!
Раскрасневшаяся от негодования тётушка Баху на одном дыхании выпалила свою тираду и, не успокоившись, добавила с горячностью:
– И вообще, оставьте вы её в покое и прекратите свою глупую болтовню! Эта девушка – настоящий ангел! Жаль, что у меня нет сына, уж я бы её не упустила! О такой невестке можно мечтать! Скромная, воспитанная, слова лишнего не скажет и помочь всегда готова по хозяйству. На вид истинная ханум, а работой домашней не гнушается!
– Верю тебе, Баху, верю! Раз так говоришь, значит, так оно и есть! Просто вчера женщины рассказывали, будто…
– Ну, вот опять! И слышать не хочу! Пусть говорят болтушки, если им нечего делать! А ещё лучше – пускай собственных дочерей так воспитают!
Высказав всё это оторопевшей соседке, Баху величественно направилась к своему дому, не глядя по сторонам и выражая таким образом собственный протест местным сплетникам.
