Текст книги "Дагестанская сага. Книга I"

Автор книги: Жанна Абуева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Часть V
(1952–1959)
Возвращение

Глава 1

Буйнакская весна была в самом разгаре, и тёплый, насыщенный солнцем день уступил место мягким и спокойным сумеркам. Постепенно рассеиваясь, дневная суета освобождала пространство для пронзительного до нестерпимости аромата многочисленных акаций, чьи белые цветущие гроздья, зазывно пышнея на ветках, притягивали к себе взгляды очарованных весною людей.

Стоя под акацией, Имран потянулся, сорвал небольшую гроздь и, не глядя, поднёс её к своим губам. Нежные лепестки издавали дразнящий аромат, но, занятый своими мыслями, парень не чувствовал его и, автоматически сорвав лепестки губами, отправил их в рот, как привык это делать с детства и как это обычно делала буйнакская детвора.

Затем, сделав пару шагов в сторону играющих в «классики» девчушек, он негромко и властно обратился к семилетней Фариде:

– Поди-ка сюда!

Фарида неохотно оторвалась от игры и подошла к Имрану. Имран был старшим мальчиком с соседней улицы, их родители поддерживали добрососедские отношения, и девочка никогда бы не посмела ослушаться его зова, хотя примерно и догадывалась, для чего она могла понадобиться этому высокомерному типу.

– Сбегай во-о-н в тот дом и передай записку девушке, которая откроет тебе дверь. Но только сперва уточни, что это Зоя, а не кто-то другая!

Имран как можно незаметней вручил девчушке вырванный из тетради и свёрнутый множество раз лист и вразвалочку перешёл на противоположный угол, где расположился под тенистым деревом в ожидании, пока Фарида исполнит его поручение.

В свои семнадцать с небольшим Имран уже успел изведать если не все, то многие прелести юношеской свободы. Отца посадили, когда он был ещё несмышлёным мальчуганом, и отрочество его, как позднее и юношеское становление, протекало без участия мужского авторитета.

Мать его обожала. Когда забрали Ансара, Айша, как сложилось в горах, отвела сыну главное место в доме и, хотя он был совсем ещё юн, обращалась с ним, как с наследным принцем, шлёпая его, правда, в отдельных нерядовых случаях.

Со своей стороны, Ансар тоже любил мать, и уважал её, и жалел, но, сколько бы она ни увещевала, дома ему не сиделось. Его манила к себе улица. Там были друзья, развлечения в виде танцплощадки в городском саду, был кинотеатр, куда завозились трофейные фильмы, а когда не завозились, то крутились никогда не надоедавшие свои. На улице были девушки. Имран провожал взглядом каждую из них, а после с удовольствием говорил о них с ребятами. В принципе, все эти девушки были своими, буйнакскими, а незнакомыми были лишь приезжие, но смотреть на них было одинаково интересно. В каждой было что-то волнующее, будь то походка, или осанка, или ноги, или грудь, и тот интерес, который они вызывали в Имране, походил на азарт начинающего охотника.

И тогда бродившие в нём соки юности заставляли его, позабыв обо всём на свете, кидаться в водоворот очередного чувства, казавшегося ему самым настоящим и самым главным.

Игравшим в «классики» девчушкам не раз приходилось передавать от Имрана записки той или другой девушке, бывшей на тот момент очередным объектом его юношеского интереса.

Вот и сейчас Фарида, с неохотой оторвавшись от любимой игры, отправилась выполнять поручение соседского парня, что выглядело вполне естественным, ибо не было принято в Буйнакске подходить напрямую к девушке и приглашать её на свидание.

При том, что Имран с детства был дома барчуком, работать ему нравилось. С увлечением постигая секреты фотографического искусства, он не уставал любоваться изображениями человеческих лиц, проступавших из негативов, помещённых в специальные ванночки.

От клиентов отбоя не было. Мир ли в стране или война, а люди во все времена фотографируются весьма охотно, и Имрану нравилось преподносить им их фотографические изображения, тщательно подретушированные и сводившие к самому минимуму недостатки их лиц. Такая работа доставляла творческое удовлетворение, да ещё и приносила неплохие деньги, которых вполне хватало и на собственные нужды, и на помощь матери.

С увлечением отработав день в фотомастерской, он с не меньшим удовольствием отправлялся к друзьям, вместе с которыми весь вечер потом неспешно прогуливался по Сталинской, украдкой посматривая на встречавшихся по пути девушек, или шёл в кино, в расположенный прямо на буйнакской площади «Ударник» либо в горсад на танцы, где было много симпатичных девушек, с которыми можно было потанцевать вальс, фокстрот или танго, а заодно и познакомиться.

Такая жизнь, свободная от каких-либо обязательств, вполне устраивала парня. Имран выглядел старше своих семнадцати лет, и девушки верили ему, когда он бессовестно прибавлял себе годы. Он покорял их, как покоряли города бравые генералы, захватывая их в плен своими голубовато-зелёными с поволокой глазами, цепкий взгляд которых выдёргивал из толпы приглянувшуюся девушку и тут же обволакивал её выразительно-красноречивым туманом, сулившим если не любовь до гроба, то уж точно прелюдию к любви. И девушки расцветали ответным взглядом, и устанавливалась тут же между ними незримая миру связь, обещавшая вылиться в нечто волнующее и прекрасное.

Танюша, Валюша, Аллочка, Зиночка, Ларочка… Одна сменяла другую, и парня в одинаковой степени волновали и невинный флирт, и бурный роман, как правило, завершавшийся одинаково бурными слезами девушек, западавших на его голубовато-зелёные с поволокой глаза.

Отца он почти не знал. Смутно помнил поездки с ним в горы, отчётливее – в Железноводск, где их застала война, но с годами отцовское лицо расплывалось в его памяти, принимая нечёткие очертания. В доме имелись фотографии Ансара, сделанные знаменитым Абуладзе, где Ансар, одетый в черкеску или европейский костюм, выглядел в одинаковой степени импозантно и внушительно, чем вызывал трепет в душе своего сына, но отца, каким он был в жизни, он практически не помнил.

Отец был далеко, письма от него не приходили, и те воспитательные беседы, которые Айша неустанно вела с взрослеющим сыном, то и дело напоминая ему об отце и изо всех сил стараясь укрепить в его душе отцовский авторитет, способствовали тому, что авторитет укрепился, но… отец был далеко, письма от него не приходили… А свобода, сулящая развлечения, так заманчива!

Глава 2

Ансар вернулся ранним апрельским утром, когда все в доме ещё спали. Он не стал стучать в калитку, а присел на скамейку, стоявшую перед домом, и, вынув из кармана ватника мешочек с табаком, дрожащими пальцами набил им свою старую трубку. Пробегавшие мимо две уличные собаки, завидев незнакомого седобородого мужчину, который, глубоко затягиваясь, ждал чего-то, остановились чуть поодаль и, присев на задние лапы, выжидающе смотрели на него, пока он шарил в своём бауле в поисках чего-нибудь для них съедобного. Вынув краюху чёрного хлеба, он разломил её пополам и кинул в разные стороны, собаки радостно бросились каждая на свою и вгрызлись зубами в слегка зачерствевший хлеб, явно довольные удачным началом дня.

Просидев на скамейке около часа, Ансар поднялся, подошёл к воротам и, сделав глубокий вдох, постучал. Первой услышала стук Малика, чей чуткий сон был выработан ещё в горах, хотя и здесь нередко прибегали к ней рано утром расстроенные болезнями своих малышей мамы.

Накинув на плечи платок, девушка вышла во двор и поспешила к воротам, откуда доносился настойчивый стук, почему-то вдруг взволновавший её. Она откинула тяжёлый железный крючок и, охнув, отступила назад, а потом закричала так громко, что от крика её проснулся весь дом:

– Папа! Папа! Папочка мой родной! Ты вернулся! Папочка!

На крик уже бежали домочадцы, и через мгновение Ансара со всех сторон обступили Айша, и Шахри, и Малика, и какие-то ребята, в которых он не сразу узнал Имрана и Далгата.

Впервые за много лет тишина двора нарушилась радостными возгласами, восклицаниями и громким смехом.

Ансар, изменившийся и постаревший, но такой долгожданный и родной, стоял перед Айшей, которой никак не удавалось справиться с рыданиями – горестными и счастливыми одновременно.

В дом вернулся хозяин, и семья снова вместе, и все её страхи отступили куда-то, сменившись радужной надеждой на мирное и спокойное будущее.

* * *

О годах, проведённых в ссылке, Ансар почти не рассказывал. Не был готов. Он отогревался душой среди своих близких, которые наперебой все ухаживали за ним, предупреждая каждое его желание и радуясь тому, что делают это для него, для главы семьи.

Сам он, однако, никак не мог растормошить и разогреть свою душу. Горечь обиды не проходила, а в душе образовалась пустота, которую не могла заполнить даже радость возвращения.

Он вновь привыкал к своему дому и к своему месту во главе большого обеденного стола, привыкал к постоянному присутствию рядом Айши. Наконец, привыкал к своим детям, которые выросли без него, превратившись в почти уже взрослых людей. «Это вот Малика… А это – Имран…», – говорил он себе. Дочь очень походила на Айшу, а сын был точной копией его покойного отца Магомеда.

И мама, не дождавшись его возвращения, лежала теперь на старом буйнакском кладбище в ожидании, пока сын вернётся и подправит её покосившийся памятник из белого горного камня.

Каждый день к нему приходили люди – многочисленные родственники, соседи, друзья, чтобы поздравить с возвращением. Кого-то он узнавал сразу, а кого-то – с трудом, да и им не всегда удавалось скрыть своё удивление при виде его белой головы и рано проступивших морщин.

Он ощущал себя стариком, не чувствуя пока в себе сил заново учиться жить на свободе. Свобода была относительной, ибо по приезде ему было предписано сразу явиться в местное отделение милиции и встать там на учёт.

А потом случилось кое-что похуже. В том же отделении милиции Ансару сказали, что в течение двух лет он не имеет права на проживание в Буйнакске. Известие вызвало переполох и возмущение у домочадцев, после чего Шахри, надев свой любимый жемчужно-серый костюм с белой манишкой, сшитый в кремлёвском ателье в бытность её супругой государственного деятеля, и серые замшевые туфли на высоком каблуке, хранившиеся в картонной коробке в самом дальнем углу шифоньера, отправилась на железнодорожный вокзал, села в поезд, на котором прибыла в Махачкалу и направилась прямиком в здание правительства. Там, назвав свою фамилию, она потребовала, чтобы её принял сам руководитель республики Даниялов.

Её величественная осанка и уверенная речь произвели впечатление на начальника охраны, и женщину беспрепятственно пропустили в здание, по счастью, прежде ей незнакомое.

Какой именно разговор состоялся между Данияловым и ею, никто не знал, но, выйдя из кабинета с высоко поднятой головой, Шахри впервые за много лет ощутила, что она одержала пусть маленькую, но победу.

Во всяком случае, после её визита к руководителю республики вопрос о запрещении Ансару проживать в Буйнакске был снят.

Глава 3

Весна окончательно вступила в свои права, и буйнакские парки, скверы, сады и бульвары расцвели всей своей красой. Люди высыпали на улицы, и празднично-весеннее настроение широкой рекою разлилось по главной улице города, называвшейся теперь Ленинской, а ранее Сталинской, а ещё ранее Аргутинской. Название Аргутинской быстро забылось, Ленинской приживалось медленно, а вот Сталинская так и продолжала звучать в устах горожан. Но так или иначе, она всегда была полна людей, днём – школьниками и молодёжью, а вечером – почтенными и нарядными горожанами. Они прогуливались тут и там, с детьми и без них, парами и группами, семьями и компанией. Знакомые и незнакомые люди весело переговаривались, приветствуя друг друга, а доносившийся из городского сада шум военного духового оркестра ни в малой степени не нарушал этой весенней городской идиллии.

Было здесь много военных, от лейтенантов и до полковников. Последние, степенно прогуливаясь со своими семьями, кивали неторопливо и снисходительно молодым солдатам, неуверенно шагавшим небольшими группками по широким улицам пока ещё не очень хорошо знакомого им городка, то и дело отдавая честь старшему по званию.

Над всем этим весело шумели листвою тополя, число которых в городе уступало лишь количеству акаций с их душистым ароматом, наполнявшим своей прелестью всё пространство вокруг.

Весна пришла и в дом Ансара, и его роскошный сад расцвёл пуще прежнего, точно радовался возвращению хозяина.

Но душевное состояние Ансара было сильно угнетено тем, что он был лишён возможности трудоустроиться, ибо таких, как он, на работу не брали. Так называемый «волчий билет» был словно припаян к бывшим «зекам», лишая их права на труд в их собственной стране.

Айша, как могла, успокаивала мужа, призывая его не терять присутствия духа, а набраться терпения и продолжать искать работу. «Авось, кто-то не побоится да возьмёт тебя!» – говорила она Ансару, но таких смельчаков, увы, не находилось. Люди боялись или не хотели противостоять системе, которая, как каток, могла уничтожить любого, кто шёл против её законов.

Чтобы не терять времени даром, Ансар принялся за хозяйство, которое оказалось довольно запущенным за время его отсутствия. Большой дом, и сад, и двор нуждались в крепкой и рачительной хозяйской руке, и Ансар живо взялся за дело, благодаря чему стал постепенно приходить в себя.

Через широкое кухонное окно, выходившее в сад, Айша смотрела на мужа, сосредоточенно прививавшего деревья, и думала о том, как сильно он изменился. От прежнего Ансара почти ничего не осталось, и ей трудно было приспособиться к новому, суровому, малословному и неулыбчивому облику мужа.

Женщину одолевали грустные мысли. Ансар переменился и к ней тоже. Куда девалась его улыбка, с которой он прежде смотрел на неё? И он не говорил ей больше тех ласковых слов, которые произносил, бывало, когда они оставались одни. Он словно закрылся изнутри, издёрганный и весь какой-то… подозрительный. Два дня назад в их супружеской спальне он нанёс ей обиду, граничившую с оскорблением, от которой она до сих пор не отошла.

Глядя на неё в упор тяжёлым, недоверчивым взглядом, он вдруг спросил:

– Хочешь сказать, что у тебя никого не было все эти годы?

Сказал, как ударил. И от такой несправедливости женщину захлестнула небывалая обида, сменившаяся затем безграничным гневом.

– Да как ты… да как ты смеешь говорить такое и думать так обо мне?! – только и смогла произнести она, прежде чем дикая боль пронзила ей сердце, и она потеряла сознание. Очнувшись, она увидела склонившегося над нею мужа, лихорадочно трущего одеколоном её виски. Увидев, что Айша открыла глаза, Ансар порывисто привлёк её к себе и прошептал:

– Прости меня! Прости меня, родная, не знаю, что на меня нашло… Просто… мне было очень тяжело… там…

И она простила. Простила потому, что понимала его, как никто на свете, и любила его тоже, как никого на свете.

Она лишь сказала ему:

– Обещай, что это в первый и последний раз!

И сама она тоже пообещала себе сделать всё возможное, чтобы помочь мужу излечиться от той обиды, которую нанесло ему государство.

Глава 4

«Здравствуй, Малика!

Вот уже семь месяцев прошло, как ты отсюда уехала. По-прежнему постоянно думаю о тебе. Мне не хватает наших с тобой бесед, не говоря уже о твоём лице и улыбке.

Надеюсь, что у тебя всё хорошо. А у нас здесь всё, как обычно, если не считать того, что умер старый Барцилав. До последнего был на ногах, ночью лёг, а утром не проснулся. Да, мощный был старик!

На твоё место прислали, наконец, врача. Сравнительно молодой, хотя успел уже поработать в нескольких районах. Производит впечатление знающего и добросовестного товарища. Обещают, кстати, прислать ещё двоих специалистов. Так что если я решу уехать отсюда, то думаю, что могу быть спокоен за больницу.

А как у тебя дела, настроение? Последнее твоё письмо было совсем коротким, и я даже выучил его наизусть.

Малика, знай, что я жду твоих писем, а ещё больше жду встречи с тобой. Просто ты та самая девушка, которую я ждал всю свою жизнь, и мне, кроме тебя, никто не нужен. Позволь мне быть рядом с тобой, и я сделаю всё, чтобы ты смогла меня полюбить.

Юсуп».

Малика читала и перечитывала письмо и вдруг ощутила остро, как ей не хватает Юсупа, его голоса и его улыбки, его юмора. Она скучала по беседам, что они вели вдвоём тогда, в ауле, и стоило ей теперь узнать что-то новое и интересное, как тотчас же страстно хотелось обсудить это с Юсупом.

Она рассказала матери о последнем разговоре с главврачом, и Айша теперь взволнованно размышляла, стоит говорить Ансару об этом или нет. Их дочка выросла, и пора было всерьёз задуматься о её будущем. Красота и обаяние Малики никого не оставляли равнодушными, и многие молодые люди из почтенных семейств города заглядывались на неё, но Малика держала всех на расстоянии.

Айша заметила теплоту, с какой её дочь говорила о Юсупе, и как-то вечером, сидя втроём с Маликой и Шахри в саду под ореховым деревом, сказала:

– Малика, доченька, вот здесь сидит твоя тётя Шахри, которая мне ближе, чем была бы родная сестра и которую твоё будущее беспокоит так же, как и меня. Я хочу, чтобы ты всё-таки рассказала нам о своих планах…

– Ты о чём, мамочка? – спросила девушка невинно.

– Ты прекрасно знаешь, о чём, моя дорогая! О тебе и о… твоём… главвраче! Тебе не кажется, что пора уже определиться?

– Определиться с чем, мама? Люблю я его или нет? – вспыхнув, ответила девушка.

– Видишь ли, дочка, – вступила в разговор Шахри. – Ты сейчас в таком возрасте, когда кажется, что всё на свете определяется чувствами. Конечно, хорошо, когда они есть, но… чувства в браке могут прийти потом. А для начала девушке вполне достаточно двух вещей: уважать своего избранника и… э-э-э… не испытывать к нему… физического отвращения. Если эти моменты имеются, то для их брака вполне достаточно, уверяю тебя, милая!

Малика молчала, устремив свой взор куда-то вдаль, за железную ограду сада. Затем произнесла с напускным весельем:

– Значит, я вам дома уже надоела, да? Хотите, значит, от меня избавиться?

– Ты знаешь, милая, что это не так! – ласково ответила Шахри. – Просто у каждой девушки есть своя пора, и, когда она проходит, потом уже бывает труднее… найти достойного мужа!

Девушка хотела возразить, но мать, мягко перебив её, сказала:

– Судя по всему, этот твой… Юсуп Магомедович тебе не безразличен, так что не мучай-ка человека! У нас в Буйнакске тоже есть хорошие семьи, где ты была бы желанной невесткой, надо только выбрать. И это должна сделать ты сама!

Немного помедлив, Малика ответила:

– Хорошо… я подумаю… Но учтите, больше я вам ничего пока не обещаю!

Малика и сама понимала, что пора уже задуматься о себе. Её институтские подружки давно обзавелись детьми, а она была по-прежнему одна. О Марате девушка почти не вспоминала. Как-то в городской поликлинике она встретила Наташу Завьялову, свою бывшую однокурсницу, которая работала на «Скорой помощи», и та возбуждённо сообщила, что Марат успешно защитил диссертацию и работает ассистентом на кафедре общей хирургии.

Малика удивилась тому, что сердце её не отреагировало на имя, некогда приводившее её в трепет, и продолжало биться совершенно ровно, когда Наташа сказала:

– Представляешь, говорят, он ухаживает за дочерью профессора Хасбулатова! Ты, наверное, помнишь её, училась курсом ниже, такая невзрачная, ничем не примечательная особа! Вроде он собирается…

– Нет, не помню! – сказала Малика и, переведя беседу на что-то другое, поболтала с Наташей ещё немного и распрощалась с ней.

Зато она нередко думала о Юсупе, и думать о нём было и волнительно, и приятно, и чувство благодарности за его столь преданную любовь порой так её переполняло, что она готова была ответить ему долгожданным «да», если бы это же чувство не останавливало её, ибо она не считала себя вправе отвечать на его любовь одною лишь благодарностью.

В ответных письмах к нему она рассказывала о своей работе, о новых книгах и фильмах, о деревьях, что расцвели в их саду, и ещё о многих милых сердцу пустячках, заполнявших её жизнь. Она рассказала ему о возвращении отца, уверенная, что он обрадуется этой новости, и он действительно обрадовался, о чём и написал в своём письме, где, между прочим, сообщил, что со дня на день ждёт перевода на работу в Махачкалу.

Новость неожиданно взволновала девушку, и сердце её забилось сильнее, чем ей хотелось бы это признать. Она поймала себя на том, что мысленно подстёгивает время, и однажды вечером, уютно расположившись в гамаке, прикреплённом Ансаром между двумя яблоневыми деревьями, даже замечталась, представив, как Юсуп появляется во дворе их дома с охапкой цветов, широко улыбаясь ей своей обаятельной улыбкой.

Вечерняя прохлада сада и мерный стрёкот цикад навеяли на неё сладкую дрёму, и вот уже она в каком-то огромном зале кружится в танце под звуки вальса «Амурские волны», и Юсуп Магомедович в белом врачебном халате ведёт её по танцевальному кругу, а она замерла в его крепких, уверенных объятиях, и ей хорошо и спокойно, и шлейф её длинного и почему-то ярко-зелёного платья кружит в такт их движениям, и…

В этот момент она проснулась, разбуженная доносившимся от калитки оживлённым смехом заглянувшей «на огонёк» соседки Патимат.

Патимат принесла новость. Мирза, их сосед, который, уйдя в сорок втором году на фронт, вернулся после войны в Буйнакск лишь для того, чтобы через несколько дней снова отсюда уехать, на этот раз возвратился домой окончательно, да не один, а с женою-украинкой, с которой, говорят, познакомился ещё на фронте. Её-то и уехал он разыскивать по окончании войны. И разыскал-таки, женился и привёз теперь сюда на постоянное место жительства.

– И представляете, – возбуждённо говорила Патимат, – она, эта украинка, говорят, чуть ли не от смерти его спасла, прямо из огня вытащила!

– Какая молодец! – воскликнула с восхищением Айша. – Нужно будет зайти к ним, поздороваться и познакомиться с ней. А потом приглашать её чаще, чтобы не сильно тосковала по своей Украине!

* * *

– Давай, Ансар, выпьем по маленькой за наше с тобой счастливое возвращение с этой проклятой войны! – сказал Мирза, наливая в гранёные стаканы водки ровно наполовину. – Ты ведь воевал тоже?

– Да нет, не пришлось, – с кривой усмешкой ответил ему Ансар.

– Вот как? Бронь, небось, была? – В голосе Мирзы проскользнула ирония.

– Просто Родина-мать предпочла направить в другую командировку… – Ансар, не чокаясь, отправил в рот содержимое стакана.

– Стало быть, отсиживался где-то? – Ирония плавно перелилась в сарказм.

– Что ж, можно сказать и так. Отсиживался в ссылке… как враг народа…

– Это ты – враг народа? – изумлённо сказал Мирза. – Ну и ну! – Не найдя больше, что добавить, он последовал примеру Ансара и залпом выпил свою водку.

Наступило молчание, во время которого Мирза вновь наполнил стаканы.

– Я, брат, на основании анонимного доноса по решению «тройки» был выслан в Среднюю Азию и пробыл там ровно десять лет, и уж поверь, в условиях не намного лучших, чем были у тебя на войне…

– Да-а, – медленно протянул Мирза и после очередной паузы сказал: – Не хочешь рассказать?

– Да нечего особо рассказывать. Был сначала в тюрьме, потом на вольном поселении, отношение было скотское, не хочу даже вспоминать! Лучше ты расскажи, как воевал!

– Да как все! Шли в бой, каждый раз как в последний, не раз прощался с жизнью, думал, всё, уже не выберусь, но Аллах, как видишь, уберёг! Отделался лёгкой контузией, да ещё пара осколков осталась в теле…

– С осколками поосторожней, брат, могут выстрелить в один прекрасный день, сам понимаешь!

– Понимаю, да, но, честно говоря, уже устал от всех этих госпиталей, может, как-то пронесёт!

– Скажите ему, скажите, уважаемый Ансар, – затараторила, входя в комнату с блюдом жареной картошки в руках, Галина, та самая украинка, которую Мирза так долго разыскивал и которая, оставив свою родину, поехала в незнакомый Буйнакск за этим чернобровым и черноусым дагестанским хлопцем. – Меня он не слушает, так, может, хоть вас послушает!

– Сядь, Галина! – повелительно и торжественно сказал Мирза. – Ты тоже, как и я, была на войне и тоже имеешь право выпить сейчас с нами. И у Ансара, хотя он не воевал, была своя война, как я догадываюсь, даже очень нелёгкая. Выпьем за великую нашу победу, за наш народ, за Дагестан, за Украину и за весь наш Советский Союз!

Они выпили за этот тост, и принялись за картошку, и какое-то время ели молча, а потом Галина сказала:

– Ты уже рассказал Ансару, как мы входили в Берлин?

– Нет, не успел ещё. А что тут рассказывать? Пальба, снаряды рвутся, крики, стоны, грохот…

– Да нет, я не об этом! Ты расскажи, как мы входили в Берлин, – продолжала Галина, нажимая на слово «как». – А лучше давай я расскажу. Знаете, Ансар, мы стояли под Берлином и готовились туда войти. Это была уже победа, и все это знали, и у всех было такое чувство, которое просто не передать никакими словами. Мы – победители! И мы испытывали от этого такую неимоверную радость, такую гордость за себя, за свой народ, за свою страну! И для нас очень важно было войти туда настоящими победителями. А какими должны быть советские победители? Чистыми! Вот! И мы всю ночь наводили на себя чистоту, драили свои сапоги, чтобы они блестели, отпарывали со своих гимнастёрок несвежие воротнички и заменяли их чистыми, в общем, старались вовсю! И вошли-таки в Берлин чистенькие, свеженькие, как истинные советские победители! Хотя и знали, – добавила женщина с грустью, – что в любой момент можем погибнуть… И погибли ведь там многие… с чистыми воротничками… Вот так!

Ансар ещё долго сидел у своих соседей, слушая их военные истории и скупо рассказывая свои.

За последний из тостов он категорически отказался пить, чем поверг хозяев дома в изумление, перешедшее затем в глубокую обиду. Это был тост за товарища Сталина.