Текст книги "Переправа"

Автор книги: Жанна Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Роди-ители, как у вас хорошо… Тепло, и пахнет вкусненьким…

– Господи! Откуда ты? – спросила Светлана Петровна.

– Из Австралии.

Ксюша подошла к плите и стала греть над чайником руки.

– Нормально ответить матери не можешь? – грозно вопросил Владимир Лукьянович.

– Могу, – не оборачиваясь, сказала Ксюша, – на нормальный вопрос. Как по-вашему, откуда я могла приехать?

Ксюша налила в чашку чая, взяла из блюда на холодильнике кусок пирога и села за стол. Все молча смотрели на нее. Внезапно Ксюша сморщила нос и чихнула.

– Ничего не понимаю, – удивленно сказала она. – Я ехала домой, замерзла, как… как часовой в степи…

– Так поздно? Одна? – возмущенно сказал Груздев.

– Разве домой только днем можно приезжать?

Черемшанов рассмеялся и встал.

– Я пойду, Владимир Лукьянович. Действительно, поздновато засиделись, особенно для вполне женатого мужчины. Ксюша, если начнут бить – беги к нам. Спрячем.

– Сразу и бить, – проворчала Светлана Петровна и чмокнула Ксюшу в щеку, – бр-р, какая холодная… А, может быть, и стоит, как думаешь, девица Груздева?

Черемшанов подмигнул Ксюше веселым глазом, приподнял пальцем кончик своего веснушчатого носа, дескать: не боись, держи нос выше! И вышел. Груздев пошел его провожать.

Светлана Петровна подсела к дочери.

– У тебя все в порядке? Ничего не случилось?

Ксюша снова чихнула. Чих прозвучал возмущенно и обиженно.

– Мам, да вы что? Ничего у меня не случилось. Просто завтра у нас всего одна пара, вот я и смылась… Суббота же завтра, мама. Ты что, забыла?

Владимир Лукьянович еще из коридора услышал слово «суббота» и насторожился.

– Суббота? – подозрительно спросил он. – Значит, еще одна суббота?

– Ты их коллекционируешь? – спросила Светлана Петровна.

– С некоторых пор.

– А ну пойдем выйдем, солдатик.

Светлана Петровна взяла мужа за руку и увела в комнату.

– Ну-ка отвечай, солдатик, на что намекал? – шепотом спросила она.

– Я не намекал, – начал было Владимир Лукьянович в полный голос, но Светлана Петровна испуганно прикрыла ему рот рукой.

– Тише! Гремишь на всю квартиру, как полковой барабан! – сердито сказала она вполголоса. – Что ты пристал к девчонке?

– Ты же ничего не знаешь…

– Я все знаю. Чем тебе не нравится Малахов?

– Малахов мне как раз нравится, – зашептал было Владимир Лукьянович, но не удержался и забасил: – Да ну тебя к дьяволу с дурацкой конспирацией! Не умею я шептаться за спиной!

Светлана Петровна села на диван, подобрала под себя ноги и сказала печально:

– Эх ты, замполит… Все видишь, все слышишь, все понимаешь, когда касается твоего полка… А то, что твоя дочь стала взрослой, так и не заметил. Долго собираешься ее за ручку водить?

Глава XXII

– Па-адъем! – пропел Виталий. – Вставай, ученый лейтенант! Откр-рой для физзарядки взоры!…

Малахов проснулся, но в первые минуты пробуждения сознание не включалось. Он уже сидел на кровати, а голова клонилась к подушке, в теплую ямку. И сапоги натягивал, клонясь к подушке… Только после ледяного обливания почувствовал себя человеком.

– Как думаешь, что сегодня на завтрак? – спросил он с пробудившимся интересом к жизни.

– Убойное средство номер один – пшенная каша с мясом.

– Откуда знаешь?

Хуторчук кивнул на открытую форточку. Под ними на первом этаже была офицерская столовая.

– Этот запах преследует меня с детства.

Виталий, как всегда, был готов к труду и обороне задолго до Малахова. Поэтому и ставил будильник на десять минут вперед. Его отец, военный инженер во втором поколении, готовил сына к мужественной жизни по рецепту собственного отца, со всей суровостью и бескомпромиссностью убежденного человека.

– Двинули в столовую, – сказал Хуторчук, – я еще должен успеть видеозапись взять.

Деревянная лестница общежития непрерывно грохотала, то короткими, то сдвоенными очередями. Жильцы один за другим выбегали из комнат и неслись по одному маршруту: столовая, подразделение, плац.

– Кино будешь крутить? – спросил Малахов, вешая шинель на железную стойку у входа в столовую.

– Буду. Вместо тренажера. Надо уже готовить орликов к наводке моста в зимних условиях. Буду спрашивать с опережением действий на экране. Тут же и проверка ответа. Наглядная.

Малахов загорелся. Упустить редкую возможность послушать Виталия, да еще по теме, которая вскоре предстоит и его взводу, Малахов просто не имел права. Раздатчик поставил перед ними тарелки с огненной кашей.

– Чай сразу нести?

– Через семь минут, сказал Виталий.

Малахов только вздохнул. Обслуживание на высшем уровне. И чай будет подан крепким, горячим ровно через семь минут. Малахов был уверен, что к нему солдаты никогда не будут относиться так, как относятся к Хуторчуку. Взять тех же раздатчиков… Когда он завтракает или обедает в одиночестве, приходится напоминать, чтобы дали, наконец, еду. А чай подают не спрашивая, сразу же, и пока он ест, успевает остыть. А Виталию достаточно снять шинель и сесть за стол…

– Нажимай, филолог. Пшенная каша в русской армии была и остается движущей силой боевых успехов. Куда им до нас на яичницах, верно? А вот и чай!.. Крепкий, горячий и сладкий, как поцелуй! Гран мерси! Точность в исполнении приказов привилегия настоящих мужчин, верно, служивый?

– Так точно, – сказал раздатчик, зардевшись от удовольствия, и скрылся на кухню.

– Виталий, ты не будешь возражать, если я приду к тебе на занятия?

Хуторчук пожал плечами, но по мелькнувшему в глазах огоньку Малахов понял, что он радуется служебному рвению друга.

– Валяй сам. Но предупреди на всякий случай Дименкова. Во избежание зазоров.

– Предупрежу. Хотя у меня такое впечатление, что Дименкова, кроме учебки, ништо не колышет. Даже боевая учеба на втором плане.

– Не суди, и не судим будешь, – сказал Хуторчук, надевая перед зеркалом фуражку. – Судьба ротного, филолог, намного тяжелей и ответственней судьбы взводного. Понять этот тезис тебе не дано: ты пришел взводным и уйдешь взводным… Но учти, если у тебя, не дай бог, что-нибудь случится с солдатом или ты погубишь казенное имущество – отвечать за это будет Дименков. И если вы учебку вовремя не сдадите, на ковре поджаривать будут все того же Дименкова… Достаточно материала для размышления или еще подкинуть?

– Что-то я тебя сегодня не пойму…

– И напрасно. Тебе неприятно, что я как бы защищаю Дименкова? Видишь ли, Боренька, человек по своей природе субъективен, но командир, офицер должен тяготеть к объективности, иначе делу хана, понял? И кроме всего прочего, среди некоторой части военно-инженерного состава есть такая теорийка – наше дело нехитрое, перед учениями за месяцок поднатаскаем…

– Что за ерунда! А если внезапность?

– То-то и оно… Ладно, филолог, теорий много, а дело у нас с тобой одно, настоящее. Разберемся!

Дименков не возражал, но и не одобрил решение Малахова пойти на занятия к Хуторчуку. Предоставил самому решать, тем более что взвод только с двенадцати часов должен приступить к работам на объекте.

– Проверьте на складе марку и качество краски для полов. Опять снабженцы подсунут какую-нибудь дрянь – к новому году не высохнет. Накладные в канцелярии.

– Есть, товарищ капитан.

Дименков помолчал, морща лоб. «Сейчас мне будет выдана еще одна порция руководящих указаний», – подумал Малахов. И капитан выдал ровным сухим голосом, без эмоций и модуляций. Точно читал метеосводку:

– Я не согласен с вами, Малахов. Солдатам вынесут благодарность перед строем.

– Но, товарищ капитан…

– Прошу не перебивать. Тушение пожара с риском для жизни исключительный случай. Не сарай с дровами. Бензовоз не взорвался, но мог, и тогда бы вы не сочли эту историю ординарной. Поступок ваших солдат – честь всей роты. Ясно?

– Так точно.

– В следующий раз прошу действовать по инстанции и не лезть со своими рассуждениями к командиру полка через голову командира роты. Вы не на гражданке. Ясно?

Малахов с ужасом почувствовал, как предательски заполыхало лицо.

– Я никогда и никуда не лезу, товарищ капитан. Меня вызвали и спросили мое мнение.

– Могли бы и промолчать, – голос Дименкова потеплел, – вы человек для армии временный, а другим еще служить да служить. Это-то вам ясно?

– Это-то мне вполне ясно. Разрешите быть свободным?

Малахов постоял возле приоткрытой двери класса, послушал, как Зуев проводит занятия: «Минирование строевым расчетом», но понять, что при этом говорит сержант, был не в состоянии. Унизительное чувство собственной никчемности после разговора с ротным не проходило…

«Как Дименков мог позволить себе так говорить со мной? – терзался Малахов. – Временный человек для армии… И прекрасно, что временный! Не дай бог всю жизнь служить, как Виталий, с такими дименковыми. К сожалению, нельзя уйти прямо сейчас…» Он нехотя поплелся в класс, где проводил со своей ротой занятия Хуторчук. Шел потому, что договорился и знал, что Виталий будет ждать, но утренний обостренный интерес к теме заметно снизился.

Телевизор стоял на высокой тумбочке, и солдатам не приходилось тянуться, выискивать просвет между головами, чтобы увидеть экран. Фильм снимался на натуре, и рев двигателей заглушал голоса людей. Хуторчук погасил звук и стоял рядом с указкой в руке, давая пояснения.

Малахов тихонько сел за последний стол, боясь, что солдаты начнут оглядываться и он помешает Виталию. Но солдаты, увлеченные показом и рассказом, не обратили внимания на приход офицера из другой роты. Да и знали они Малахова, как друга своего ротного.

На экране транспортер с навесным бульдозерным оборудованием расчищал от снега широкую полосу. Потом появилась команда понтонеров и начала размечать ось моста, линии границы стыков участков моста каждого подразделения. А к берегу уже подходили понтонеры с лопатами для расчистки разгрузочных площадок.

Хуторчук включил на минуту звук, и класс заполнил мощный рев множества двигателей. К месту наводки моста уже выдвигались подразделения, и во главе каждой колонны шел транспортер, за ним КрАЗ с лебедкой, а дальше понтонный автомобиль со звеном парка…

Малахов забыл о своих переживаниях. Он увлеченно следил за тем, что происходило на экране, невольно заражаясь азартом слаженной работы с ее четким ритмом. «Как все удивительно продумано, отработано, – думал Малахов, – ни одного лишнего движения. Вот она – настоящая работа, настоящее дело, и что рядом с ним все мелочные соображения и обиды?»

Хуторчук приглушил звук и повернулся к солдатам.

– Ну-ка, орелики, в темпе фокстрота. Сержант Курицын, ваши действия?

Рядом с Малаховым встал квадратный сержант с несколькими значками на выпуклой груди и сказал солидным басом:

– Я с буксирным тросом захожу на лед и жду звено, товарищ старший лейтенант.

Точно услышав слова Курицына, транспортер на экране зашел на лед и остановился в ожидании.

– Ефрейтор Семенов, прошу…

Бойкий тенорок где-то впереди зачастил:

– Мы, значит…

– Кто мы?

– Ну мы, товарищ старший лейтенант, с лебедкой ставимся бортом к берегу, чтобы, значит, параллельно течению.

Солдаты весело хохотнули, а на экране между тем автомобиль с лебедкой устанавливался на берегу.

Хуторчук сиял улыбкой, заражая солдат азартом игры.

– Все путем, джентльмены! Петров…

– Понтонный автомобиль выезжает… Товарищ старший лейтенант, да он выехал уже!

Голос Петрова задрожал от обиды – действия на экране опередили его ответ.

«Виталий держит в напряжении всю роту, – думал Малахов, – это здорово, это умно. Никто не отвлекается, знают, что ротный может вызвать и задать вопрос по ходу занятий».

На экране темп работ убыстрился, и Хуторчук вызывал солдат не глядя, точно выдергивал из грядки. Малахов дивился, как удается Виталию удерживать в памяти не только номера расчетов, но и те операции, которые должен выполнять каждый его солдат при наводке моста.

– Семенов, в темпе!

– Первый и второй номера снимают хомуты…

Автомобиль отъехал, и звено упало на площадку.

– Иванов, что делаешь?

– Вместе с первым снимаем петли троса…

– Порядок! Федоров?

– Цепляю петлю троса лебедки…

Темп вопросов и ответов все убыстрялся. Солдаты вскакивали и отвечали кратко и точно, словно и в самом деле боялись, что неверный ответ подведет понтонеров, которые на их глазах в мороз и ветер наводили мост.

Внезапно Малахов увидел капитана Дименкова с флажками. Капитан был неузнаваем, словно эта работа вдохнула в него живую силу. Из-под бровей, покрытых инеем, на Малахова мимоходом глянули напряженные глаза – Дименков что-то кричал и сигналил флагами… Вот он опустил на минуту руки, что-то сказал и засмеялся. По его лицу было видно, что все идет, как надо.

Солдаты впереди Малахова оживленно перешептывались. Перед ними мелькали знакомые лица солдат другой роты. Узнавать их было интересно, и солдаты ревниво следили за действиями Федора, Романа или Петра.

«Конечно, – думал Малахов, – индивидуальное владение техникой ничего не дает. Все равно что тысячу человек персонально обучить строевому шагу, а потом попытаться построить из них фалангу или каре. Только на учениях или вот таких показательных занятиях солдат воочию убеждается в силе и мощи нашей техники, и появляется у него сознание своей причастности и необходимости.

Какие одушевленные лица у понтонеров… Жаль, что фильм не цветной. Даже Дименков здесь живой человек, вон как ретиво машет флажками. Будто два разных человека – тот и этот. Какой же из них настоящий? Или и тут единство противоположностей?»

Автомобили лебедками подтягивали к оси моста очередные звенья. Мост вырастал на глазах. Звено смыкалось со звеном, и два автомобиля, передвигаясь по их палубам, приближались к противоположному берегу…

– Сабиров, что это там между звеном и лобовой частью транспортера? Не могу понять.

– Так это же резиновый баллон, товарищ старший лейтенант, – с удовольствием объяснил Сабиров, – чтобы легче было толкать звенья передом.

Мост был наведен. Он перекинулся с одного берега на другой с волшебной скоростью. Хотя в сказках джинны обычно тратят на постройку мостов целую ночь, а здесь с начала наводки и до окончания прошли минуты…

Со льда реки и моста уходила на берег техника.

– Макаров, танки можно пускать?

– А чего нельзя? Можно, – охотно разрешил Макаров.

Хуторчук обвел класс ехидным взором.

– Есть возражения? Думайте, думайте, джентльмены!

Поднялось несколько рук.

– Давай, Федоренко!

– Неможна, товарищ старший лейтенант. Обшивка у понтонов тонкая, можут подавить. Надо подорвать лед и сделать эту…

– Майну? – спросил Хуторчук.

– Так точно, создать эту… зыбкость.

– Грамотно мыслите, рядовой Федоренко. А тебе, Макаров, советую спать ночью, а не на занятиях. А то еще пустишь танки на мост, все понтоны погубишь.

Раздались веселые смешки, подтрунивания. Макаров обиженно оправдывался, что вообще не умеет днем спать.

– Ну, извини, – сказал Хуторчук, – я думал, что ты спал. Мы же на занятиях по минированию об этом говорили.

На льду с низовой и верховой сторон виднелись фигурки подрывников. Вот они побежали к берегу, исчезли из виду. Раздался взрыв. Звука не было слышно. В нескольких местах вспухли облачка дыма, сразу же унесенные ветром. Лед треснул. Понтонеры баграми начали заводить большие льдины под лед.

– Сейчас мост опустится в майну, и… вперед с песней! – сказал Хуторчук, включая звук.

В класс точно ворвался низкий рокот, и на экране, подминая снег, смешанный с землей, показался из-за леса головной танк.

Хуторчук выключил телевизор и объявил десятиминутный перерыв. Рота, сбросив оковы дисциплины, рванула к двери. Через минуту класс опустел. Хуторчук открыл форточку и подошел к Малахову.

– Не надоело, филолог?

– Что ты! Очень интересно. И воины твои неплохо знают дело.

– Это мы еще будем посмотреть. Не успеешь и глазом моргнуть, как начнется проверка в натуре. Тогда и увидим.

– Ты просто так говоришь или что-то знаешь?

Хуторчук засмеялся и сел на стол, за которым сидел Малахов.

– Чудак ты все же… Где это видано, чтобы река встала, а понтонеры не вышли на лед? Как там в песне поется: готовься и жди? Поэтому, филолог, жди и готовься – вот два кита, на которых мы стоим.

Глава XXIII

Комиссар, вы не помните, как называется состояние, когда ни холодной, ни горячей войны между странами нет, но и добрососедских отношений тоже? Примерно так можно определить тупик, в который зашли наши отношения с Вовочкой. Каждый крутится по своей орбите, иногда пересекаемся, но исключительно в интересах общего дела.

Сержант, естественно, догадывается, что мне известно его «самопожертвование». Должен, если не глуп – а Вовочка далеко не тупица, – учитывать, что нет ничего тайного в штабе, что не стало бы явным в казарме. Особенно произнесенное вслух при связистах, посыльных, дневальных… В таком случае не понимаю: что он хочет? Чтобы я всенародно раскаялся? Бил себя кулаками в грудь? Вы же знаете, комиссар, я перед отцом не каялся, хотя там было покруче.

Сегодня после развода мы всем штатным составом взвода выехали на реку для практических занятий. Сдается мне, комиссар, что лейтенант решил объять необъятное. Во-первых, он выбрал скользкий глинистый берег и, в порядке тренировки и приобретения опыта, заставил нас на спуске к воде укладывать под колеса хворост, чтобы машина не скользила и не вязла. Во-вторых, в бушлатах рубить жерди и собирать хворост было жарко. Я разделся и получил в спину ледяной заряд ветра с реки.

Когда мы выезжали, ветер дул вполсилы, точно презрительно фыркал нам в лицо, сидя за Полярным кругом. Дунет и затихнет. А когда мы разделись, взопрев в своих бушлатах, задул как сумасшедший, решив, видимо, вместе с нами поиграть в солдатики. По реке пошли крупные волны, но мы работали, потому что лейтенант сказал: «В боевых условиях задачу выполняют при любой погоде».

Теоретически я вполне освоил свою специальность. Мое дело, как говаривал ваш самый талантливый ученик, некто Семенюк: «Не дюже хитрое». Я вхожу в боевой расчет, где Зиберов второй номер, Рафик Акопян третий, я первый, а Коля, как водитель КрАЗа, четвертый. Сегодня вместо Коли, как вы знаете, он лежит в санчасти, четвертым номером на нашем понтоновозе Павлов.

Итак, четвертый номер подает своего зверя задом к реке и останавливается тютелька в тютельку на границе земли и воды, что на суровом воинском лексиконе называется урезом. Мы, выполняя каждый свою конкретную задачу, спускаем звено на воду. Оно раскрывается…

Простите, комиссар, вы же не знаете, что такое звено, а я затрудняюсь вам объяснить так, чтобы вы не только поняли, но и увидели… Звено состоит из четырех понтонов, соединяющихся замками. Помните, вы говорили: «Если хочешь, чтобы твоя мысль стала предельно понятной, доведи ее до абсурда»? Пожалуй, я прибегну к вашему совету. В создании звена использован принцип книжки-картинки. Опускаясь на воду или на лед, книжка раскрывается, и буксир – летом катер, а зимой транспортер – волокут к мосту, где ее прикрепляют к длинной цепи – количество зависит от ширины реки – таких же книжек… Несколько примитивно, но зато наглядней не скажешь.

В войну, к великому сожалению, у нас таких переправочных средств не было. Инженеры говорят: «Не парк, а игрушка». Кстати, парком называется все наличие понтонно-мостовых переправочных механизмов в подразделении. Современный парк создал полковник Глазунов. Говорят, он много лет создавал и пробивал свое изобретение… Я давно заметил: чем талантливее изобретение, тем труднее его пробить. Наверное, в самой талантливости есть угроза всему серому и среднему, вот они и сопротивляются.

Мои профессиональные обязанности, комиссар, сводятся примерно к двум простейшим операциям. Я не принимаю в расчет вспомогательные действия: рубка жердей и прочее… И теперь вполне понимаю Малахова. Кстати, ротный называет его за глаза теоретиком. Малахов пытается осмыслить все, с чем ему приходится сталкиваться: явление, человека, поступки… Во всем найти взаимосвязь. Я всегда считал это достоинством, но в устах капитана «теоретик» звучит даже не насмешкой, а этикеткой наивного человека.

Впрочем, я отвлекся. Лейтенант добивается, чтобы каждый солдат знал все операции по наводке моста. Я поговорил на эту тему с Митяевым – прапор сомневается: «Зачем вам Леопард, когда прав нету?» Он мужик опытный, но мне кажется, комиссар, что в нем говорит опыт мирного времени и для мирного времени. А представьте-ка себе, комиссар, такую ситуацию: под арт– или еще каким-нибудь обстрелом несутся к реке понтоновозы. Сзади уже выдвигается наша боевая техника, и переправа нужна, как воздух. А шофер убит, допустим, осколком снаряда. Что делать? По-моему, есть права или нет – верти баранку к реке. В бою не до формальностей. Главное, чтоб машина шла. Пусть от расчета останется два, один человек – задача должна быть выполнена.

Малахов и Вовочка Зуев, тоже раздетые, успевают поработать с каждым расчетом. Практический опыт, тот самый хваленый автоматизм, вырабатывается только на натуре. Иного пути к нему нет. Ни один взвод не может считаться полноценным, пока не научится самостоятельно обеспечивать паромную переправу войск, наводить участки моста… Только после этого взвод становится полнокровной боевой единицей и рука об руку со всей ротой движется по пути дальнейшего совершенствования. Сегодня мы вышли к водной преграде с целью научиться собирать паромы в любую погоду, укладываясь в норму времени, – уф! Боюсь, комиссар, что у меня начинает меняться лексикон…

Сначала все шло хорошо, но ветер усиливался и по реке заходили крутые волны. Паром ходил по волне, на скользкой палубе не удержаться… Какая к черту учеба – нужно было срочно расстыковывать звенья, грузить на машины, и адью!.. Малахов был бледен, но виду не подавал, хотя и для него эта ситуация была новой. И тут Вовочка, простите, старший сержант Зуев говорит:

– Товарищ лейтенант, прикажите составить расчет из крепких парней…

Мишка шагнул к нему мгновенно, за ним я, Степа, Рафик…

– Лозовский, – Вовочка скользнул взглядом мимо меня, – Михеенко, я…

Малахов встал в строй рядом с ними.

Река бушевала, набирая силу. Они стали мокрыми с ног до головы через две секунды. За брызгами не было видно лиц. Солдаты толпились на берегу, а я отошел за машину. Понимаете, комиссар, Зуев скользнул взглядом мимо меня как по гладкой стене…

До сих пор не могу простить себе, зачем я отошел от берега? Пока я стоял и курил за машиной, терзаясь обидой на Зуева, волна подхватила звено и вынесла на быстрину. Мишка сиганул с понтона, а Рафик с берега почти одновременно. И тут же в воде оказался Малахов. Я услышал крики солдат, бросился к берегу… Если бы я не ушел! Я же плаваю лучше Мишки и Рафика, да и физически сильнее обоих. Но когда я подбежал, Лозовский и Малахов были уже возле понтона, а Рафик подгребал… Маленький застенчивый Акопян, оказывается, он умел плавать только по-собачьи и все-таки ринулся в воду…

Пока звенья грузили на машины, парни развели костер, чтобы наша героическая пятерка могла согреться и обсохнуть. Мишка в мокрой, облепившей его одежде походил на длинную макаронину с синими губами. Его дружно раздели догола, закутали в бушлаты и посадили у костра. То же самое сделали с остальными, несмотря на протесты Малахова. Ему объяснили, что простуда не разбирает званий, ей все равно, что рядовой, что генерал. Впереди сдача учебки, подготовка к учениям и так далее, что не только взводу, но и роте без него не обойтись. Ввиду своей общественной необходимости Малахов сдался, но разделся в кустах, и туда ему мухой сволокли нагретые бушлаты. Одежду героев распялили на палках и сушили над костром, как иногда дома над газом.

Мишка почему-то долго не мог согреться, дрожал и заикался от холода. Рафик согрелся быстро, но он заикался от природы. Вы бы слышали, комиссар, как они обменивались впечатлениями… Взвод стонал от хохота. А Зуев смотрел на огонь и чему-то улыбался. По-моему, он был доволен случившимся. Зуев из той породы людей, которым по душе экстремальная ситуация, когда надо побеждать врага или стихию. Парни говорили, что он собирается после дембиля в Калининградское военно-инженерное училище. Думаю, что эта профессия для него, а еще больше ему подошли бы воздушно-десантные войска – категоричные там к столу.

Потом Малахов сказал, что отвез нашу песню своему отцу. Я вспомнил, что Микторчик назвал его отца «профессором по стихам», и лишний раз подивился осведомленности Сашки. Профессор, оказывается, назвал нашу песню «плохо зарифмованными пожеланиями» и отдал поэту Вольту Суслову, чтобы тот сделал из них песню.

– А шо отот поэт про нас знает? – засомневался Степа Михеенко. – Нам же не какая-нибудь песня нужна, а наша, солдатская.

Мишкино самолюбие было тоже сильно задето.

– Пожелания… Твой Петр… – Он осекся и надолго закашлялся. Степа со смехом постучал по его спине.

– Хватит, туберкулезный! Все равно в медпункте к Миколе не положат, не надейся.

Солдаты засмеялись. Зиберов бросил со смешком.

– Он без Степанова, как непарный сапог… Ни туда и ни сюда.

Пока мы были втроем, Зиберов, раз попробовав, больше не нарывался. А теперь, видно, решил, что настал его час.

– И ты захотел подобрать ему пару? – спросил я как бы между прочим. – Думаешь, по зубам тебе эта работенка?

Зиберов метнул на меня взгляд, словно потрогал пальцем, здорово ли я раскалился, и ушел на попятную.

– Ну, интеллигенция… Пошутить нельзя – сразу кусаются!

– А ты, главное, не напрягайся, – спокойно посоветовал я, хотя внутри у меня все кипело. – Тебе напрягаловка не по мозгам.

Ну и тип… Интуиция у него, как у первобытного. Шкурой опасность чувствует. Я был на пределе с той минуты, как Вовочка не захотел пойти вместе со мной на риск и открыто показал это. Хорошо, что Зиберов слинял, – я мог бы сорваться. Мишка все еще кашлял, несмотря на старания Михеенко помочь ему, а Малахов задумчиво помешивал палочкой в костре, не обращая внимания на Мишкин кашель и на нашу скоротечную перепалку с Юркой.

– Степан, кончай, почки отобьешь, – взмолился Мишка и продолжил фразу, на которой споткнулся, но как-то нарочито: – Твой Петроград – это тоже песня Суслова?

Никто не заметил нарочитости, а я-то хорошо изучил своего друга…

– Никогда не слышал такой песни, – сказал Малахов, – а насчет поэта, Михеенко, можете не беспокоиться. Он фронтовик.

– Ну, як що фронтовик, – сказал Степа, – фронтовик, то ж зовсим другое дило. А когда писню привезете?

– Съезжу в город, и получите. Чтоб к строевому смотру выучили. А музыку подберет Лозовский. Справитесь, Лозовский?

– Постараюсь, товарищ лейтенант, – сказал Мишка.

Я положил в костер хвороста, обломки жердей, нарубленных для машин, и отключился от разговоров. Судьба песни меня не трогала. Получится – не получится, что в мире от этого изменится? Мишкин общественный энтузиазм меня умилял, но и только. В конце концов, каждый коротает время по-своему… Я думал о том, что из-за Зуева наша тройка если не раскололась еще, то дала глубокую трещину. Даже Зиберов это понял. И вдруг жутко затосковал по Степанову… Хоть бросай все и беги в медпункт. Я пересел поближе к Мишке.

– Смотаемся к Николаю?

– Из учебки?

– Быстро и бесшумно.

– Понял. На месте разберемся.

Я твердо решил: если Мишка откажется, сбегаю один. Просто приду и скажу: «Здравствуй, друг». А за этим, как в романах между строк, будет стоять: «Как твои раны? Выздоравливай скорей, нам… нет, мне тебя здорово недостает. Можешь пилить меня хоть на четвертушки, не обижусь. Только не молчи и не гляди в сторону, как Вовочка…»

А ветер не стихал. Начал накрапывать дождь. Капли были полновесными, перезревшими – того и гляди хлынут стеной. К счастью, одежда успела высохнуть, только лейтенантов китель был сыроват под мышками и борта у воротника. Но Малахов надел его сырым, не слушая уговоров подождать немного.

– На мне высохнет. Не сидеть же нам здесь до обеда…

– Погодка! – сказал Зиберов. – В такую погоду хороший хозяин собаку из дому не выгонит.

Он сказал это вроде бы шутя, но у парней начало гаснуть настроение. До этих слов все были в приподнятом, лихом состоянии духа, словно не четыре человека во главе с лейтенантом спасли положение, а весь взвод. Может, чужая удача, отчаянный поступок заразительны, как вы думаете, комиссар? Уверен, если бы понтоны разметало водой вторично – бросились бы в воду все. Наверное, человеку нужно хотя бы увидеть, что можно… Что ничего не страшно, если за тобой идут другие.

Слова Зиберова упали во взвод, как закваска в молоко. Парни вдруг вспомнили, что погодка действительно того… не сахар, и ветер ледяной продувает насквозь, и дождь вот-вот хлынет…

– Зиберов, никак собаке позавидовал? – спросил с презрением Лозовский.

Зиберов оскорбился. Он же никого не хотел задеть, он просто сказал свое мнение…

– Точно. Позавидовал теплой конуре. А что, нельзя? Может, ты у нас морозоустойчивый, а я замерз.

– И я, – сказал Павлов, засунув руки в рукава бушлата. – Я в детстве фурункулезом сильно болел, врачи говорили, от простуды это бывает.

– Надо было на полигоне сначала потренироваться…

Малахов не растерялся, когда понтоны мотало по реке волной, а сейчас не знал, как поступить. Зиберов нахально смотрел на него и простодушно улыбался: а что такого? Он только сказал вслух то, о чем все молчат. Правду-то никто не любит, особенно начальнички…

– От же хвороба погана, а не людына! – возмутился Степа Михеенко.

Я промолчал. Зиберовская трепотня никого из нас троих не касалась, хотя мне и было интересно, как выпутается из этой истории лейтенант. Но тут Зуев подошел к нему, что-то вполголоса спросил и заорал:

– А ну, гляди веселей, инвалидная команда! Сейчас вы у меня согреетесь! Тушить костер!

– А чо тушить? Дождь идет – само потухнет…

Зуев глядел орлом, уперев руки в бока.

– На дождик надейся, а сам не плошай! А ну, быстро!

Все зашевелились, задвигались, снова послышались шутки. Мы с Мишкой отыскали в кустах консервные банки – следы цивилизации – и побежали к реке за водой. Несколько человек с удовольствием лупили костер палками, сбивая огонь.

Когда костер был потушен и добросовестно затоптан, Зуев скомандовал:

– Взво-о-од, становись! Равняйсь! Смирна! – И подошел к лейтенанту журавлиным шагом. – Товарищ лейтенант, второй взвод по вашему приказанию построен. Заместитель командира взвода старший сержант Зуев.

Не знаю, комиссар, что хотел сказать Зуев этим торжественным рапортом на глинистом скользком берегу разбушевавшейся реки, под пронизывающим ветром и начинающимся дождем. Разве только лишний раз напомнить нам, что мы не школьники, а солдаты? Так это мы знали и без него…

Малахов приказал:

– Водители, по машинам! Остальные, напра-во… Бегом – марш!

Оскальзываясь на раскисшей дороге, я бежал в первой шеренге рядом с Мишкой, с удивлением поглядывая на бежавшего справа лейтенанта. Оказывается, у него есть характер… Никто из нас еще вчера и подумать не смог бы, что наш интеллигентный лейтенант может заставить взвод бежать пять километров до расположения полка, после всего пережитого…