355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Жан-Ришар Блок » … и компания » Текст книги (страница 14)
… и компания
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 15:36

Текст книги "… и компания"


Автор книги: Жан-Ришар Блок



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

XIII

С переселением Зимлеров в Вандевр одним развлечением в городе стало больше. Если в обычное время эльзасцы почти не выходили из дому, если нашумевшая история с злокозненной кобылой господина Антиньи больше не повторялась, то начиная с весны 1872 года каждый без исключения воскресный вечер вандеврские буржуа могли наслаждаться любопытным зрелищем: ровно в восемь часов обитые железом ворота на бульваре Гран-Серф со скрипом распахивались, пропуская господина Ипполита в сопровождении господина Миртиля.

Это был час их ежедневной прогулки. Старики выходили в черных сюртуках и в высоких цилиндрах. Но у Ипполита цилиндр был широкополый, с перехватом в тулье, и он низко надвигал его на глаза, а господин Миртиль носил цилиндр строгой формы, с узкими полями, и сдвигал его на затылок, открывая весь лоб. За изъятием этой пустячной разницы, во всем остальном братья являли поразительное сходство: они шли рядом торжественным, твердым шагом и всякий раз по одному и тому же маршруту. Большей частью оба молчали.

Старики проходили влево по бульвару Гран-Серф, в направлении к Пон-а-Шар, и одолевали крутой подъем к вокзалу; потом сворачивали на бывший Императорский бульвар, заходили в Ботанический сад и, пройдя липовой аллеей, через главные ворота вступали на улицу Четвертого сентября, откуда попадали на военный плац. Они пересекали его из конца в конец, по гладким плитам, медленным, жутким, покойницким шагом, сами мрачные, как эти плиты. Оттуда сворачивали к Бас-Трей, даже не взглянув на статую дофина и мраморную нимфу, резвящуюся в струях фонтана, спускались по крутой уличке Порсен-Жиль и шествовали по набережным до переулка Сент-Радегонд, который выходил на бульвар Гран-Серф, к их фабрике.

В тот самый вечер, когда богатырский сон Жозефа привел в такое восхищение юного Лефомбера, старики Зимлеры двинулись в свой обычный путь. Погруженные в мрачные думы, они говорили меньше, чем обычно.

Они все еще тосковали о Бушендорфе. Акклиматизация давалась им нелегко. Привычная рутина, патриархальные досуги, знакомый говор – и вдруг все иное, новое; и эта новизна пронзала их болью. Приторной казалась скороговорка Запада. Все их задевало – поверхностность суждений и легкость речей.

Но больше всего этих людей, привыкших уважать права собственника и права кредитора, как основу справедливости, мучала мысль о долгах.

Когда инженер заканчивает расчет моста и определяет с точностью до одной десятой сопротивление арок, быков и береговых устоев, он берет свои чертежи и в течение трех минут помножает все цифры на шестьдесят. На инженерном языке это называется коэффициентом безопасности. Это надбавка на свойство материалов, это жертвоприношение неведомым богам случая – и в то же время последний росчерк, который превращает расчеты, выверенные, как часовой механизм, в каменный мост, открытый для движения.

Зимлеры в своих расчетах на будущее поступали подобно инженерам-мостовикам. До войны их баланс составлялся только с дальним прицелом. Вложения шестидесятого года обеспечивали успешное развитие дел в восьмидесятом году. Коэффициент безопасности был достаточно велик, чтобы учитывать даже такие обстоятельства, как перебои в заказах, болезнь, пожар или смерть.

Но случилось нечто, перед чем оказались бессильными все человеческие коэффициенты, ибо закон, действующий вне человека, и его собственный, внутренний закон вдруг обернулись против него самого. Таким событием был для Зимлеров их отъезд.

Зимлеры бросили Бушендорф. Они отказались от всего, лишь бы остаться французами. (Скажем, кстати, что они чувствовали каждым нервом весь ужас происшедшего, но, не будучи достаточно красноречивы, не умели выразить вслух мотивы своих действий.)

Они предвидели все и упустили только одно, главное: если смерть – это маленькое путешествие, то переезд – это дважды смерть. Умереть не страшно, если человек умирает там, где родился, и передает своему сыну то, что получил от отца.

Родные места – пусть даже это будет заброшенная каменоломня или пяток рыбацких хижин на бесплодном островке – заключают в себе слишком многое. Это «многое» окружает вашу колыбель и вновь склоняется над вашим изголовьем в ваш последний час.

Быть может, это «многое» – шум, запах, свет, то особое, неповторимое дыхание, которое исходит от каждой пяди земли; но немало примешивается к нему и от предыдущих поколений, от их неясных, но упорных мечтаний.

Вот что пришлось покинуть Зимлерам. И с тех пор все им стало не мило. Не будучи тонкими психологами, они все еще дивились этому обстоятельству.

Тогда еще не было у нас во Франции разговоров о «корнях» и о людях, «лишенных корней».[25]25
  Имеется в виду роман французского писателя Мориса Барреса (1862–1923) «Беспочвенные» («Les Deracines» – дословно «лишенные корней»), герои которого покидают родную Лотарингию п б космополитической атмосфере Парижа превращаются в бесплодных мечтателей и авантюристов. Устоять перед растлевающим влиянием окружающей действительности могут, с точки зрения Барреса, лишь люди, прочно связанные с местными и семейными традициями, с «почвой».


[Закрыть]
И, пожалуй, оно было и лучше, если вспомнить, что у нас многие весьма справедливые мысли высказываются с таким видом, что превращаются в злокозненную глупость. Итак, блаженное невежество позволило Ипполиту обратиться в простоте душевной к брату, когда они подходили к воротам Сен-Жиль, со следующими словами:

– Мы с тобой, Миртиль, как два подрубленных дерева. И он бросил свирепый взгляд на голые дома, придавленные плоскими крышами.

Но все же Зимлеры уже перестали быть «пруссаками», и с ними время от времени раскланивались, хотя сами они еще не осознавали происшедшего в общественном мнении поворота.

– В этом краю я начал бояться смерти, – прервал молчание Ипполит.

– Смерти?

– Эта мысль никогда бы не пришла мне в голову там, у нас в Эльзасе. Что только будет с Сарой, с детьми, с тобой, Миртиль?

Напрасно было бы искать нежности в этих словах! И не потому, что Зимлеры не обладали ею, но одно дело – чувствовать, другое – уметь выражать свои чувства. Да и не всегда уместно их выражать.

Впрочем, Ипполит только констатировал факт. Миртиль так это и понял и ничего не возразил. Он не стал допытываться, по каким причинам старший брат с некоторым пренебрежением – так ему по крайней мере показалось – отозвался о его, Миртиля, роли в настоящем и будущем. Он только подивился тому обороту, который приняли мысли Ипполита, и спросил:

– Зачем ты заговорил об этом? Никому ведь из нас не грозит смерть.

– Смерть всегда грозит, – отрезал отец Гийома.

Миртиль снизу вверх посмотрел на громоздкую фигуру старшего брата: он представлял себе, как смерть приближается к Ипполиту, ищет и не находит уязвимого места в этом огромном теле. И заметил самым серьезным тоном:

– Сейчас не время!

Ипполит пожал плечами:

– Всегда время! Она не будет ждать твоего приглашения. Когда тебе совсем не нужно, она тут как тут. С тех пор как мы уехали из Бушендорфа, я ожидаю ее каждый вечер. Астма у меня усилилась. Не думаю, что протяну долго. Нельзя сдвигать с места то, что вросло в землю. Смерть обрушилась сначала на вещи, теперь возьмется за людей.

Ипполит понизил голос, он задыхался. Глядя на Зимлеров со стороны, трудно было представить себе, какой странный разговор они ведут. Миртиль внимательно слушал, как он всегда слушал слова старшего брата. Он шагал так же мерно, как и всегда, и так же, как всегда, не гнул шеи.

– Мальчики взялись за дело со всей душой, – заметил он.

– Ну и что – мальчики? Виной всему как раз и есть мальчики. Я должен был послушаться тебя. А я доверился женщинам и тем, кого слушают женщины. Дети действовали так, как лучше было для них. Нельзя одновременно идти направо и налево. Не может быть двух правильных мнений об одном и том же предмете. Есть люди, которые знают, как вести дело, а другие – нет. Мы достаточно долго держали руль. И мы с тобой знали, что надо делать. Наши дела идут неплохо, можешь мне об этом не говорить. Даже очень неплохо. Но я не могу поверить, что это надолго. Там – да… а здесь, понимаешь, здесь… мы слишком поторопились. Надо было ждать, еще долго ждать. А тогда можно было бы и рискнуть. Миртиль, когда я умру, ты не оставишь их ни на один день, обещай мне!

Превозмогая одышку, он говорил своим обычным повелительным тоном. Миртиль внимательно следил за его словами и все же был застигнут врасплох.

– Да что ты, Ипполит… Что ты!

– Обещаешь?

– Когда придет время…

– Обещаешь, Миртиль?

– Раз уж мы заговорили об этом, так что ж ты хочешь, чтобы я делал? Капусту сажал? Не пойдет. Обещаю, – его хриплый, пронзительный голос дрогнул, – ну хорошо, обещаю, но куда я гожусь один… без тебя?

– Только ты знаешь, что мы могли сделать там, на нашей родине.

– Молодых такими доводами не убедишь.

– Речь идет не о них, а о том, чтобы спасти и поддержать все, что еще можно. Сара всегда потакает детям…

– Хорошо, обещаю. Но ведь, надеюсь, ты не собираешься уйти от нас так вдруг?

– Это может случиться каждую минуту. Что нас, эльзасцев, держит здесь? Разве можно не думать о таких вещах все время?

Миртиль лично никогда не думал о таких вещах, как, впрочем, и о многих других обязанностях мира сего. Но раз Ипполит так говорит – возражать нельзя.

Что-то выкатилось из темноты, блестящее и круглое, как охотничий рог. Это был торговец шерстью Булинье. Должно быть, он следил за братьями уже несколько минут. Однако он счел нужным проявить шумный восторг по поводу столь неожиданной встречи.

– Подумать только! Вот это действительно удача. С каких это пор мы имеем честь видеть господ Зимлеров за пределами фабрики?

– Когда время выходить, мы и выходим, – отчеканил Ипполит.

– Тэ-тэ-тэ, вы ничего не делаете зря! Господа Зимлеры всегда все высчитывают, прикидывают, комбинируют, а уж тогда затевают.

Эльзасцы не обратили внимания на недоброжелательный тон Булинье.

– Верно, болтать без толку языком мы не любим.

От стакана вина торговец шерстью был еще назойливее и разговорчивее, чем обычно.

– Объясните мне, кстати, господа: ведь вы имели там у себя, в Эльзасе, кругленькое состояние, – между своими можете не отрицать. Так почему бы вам не воспользоваться подходящим случаем и не приобрести ценные бумаги или дом, небольшое поместьице здесь или еще где-нибудь и не пожить на покое? К чему работать, если так никогда и не воспользоваться плодами своих трудов? Мы как раз об этом толковали, в дружеском кругу, конечно. Все, по правде говоря, недоумевают, и, между нами, это вредит добрым отношениям. Откуда только такое упорство? К чему вам заводить новое дело, когда старое могло бы обеспечить вам спокойное существование? Я, понятно, говорю это не в осуждение. Солидные заказчики… хе-хе… прочные торговые связи… но, дорогие мои, это же вам во вред. Верьте мне, во вред!

Зимлеры слушали Булинье в полном молчании, стараясь проникнуть в скрытый смысл его слов.

– А у вас есть дети, господин Булинье? – вдруг спросил Ипполит.

– Ну как же. Сын и дочка. Парочка хоть куда!

– А что делает ваш сын? – последовал резкий вопрос.

– Мой сын? Он при хорошем деле. Везет парню! Ему не приходится думать ни о будущем, ни о разных там балансах. Он, господа, сборщик налогов, устроился по протекции господина Рогландра. Пенсия ему обеспечена.

– А ваш зять?

– Мой зять! Ха-ха! Он тоже, знаете ли, никакого отношения к коммерции не имеет. Секретарь супрефектуры в Лудене. Местность очаровательная. Живет как король какой-нибудь.

– Так вот, господин Булинье, нравится ли вам это или нет, но мои сыновья были и останутся фабрикантами, как я, как мой брат, как мой покойный отец, как мой покойный дед и как будут, с божьей помощью, мои внуки и правнуки. Мой дед Мойша Герц Зимлер, был тамбурмажором[26]26
  Тамбурмажор – унтер-офицер, руководящий в полку командой барабанщиков и горнистов.


[Закрыть]
в гвардии императора Наполеона. Он участвовал во всех его походах, отступал из России, сражался при Ватерлоо.[27]27
  В сражении при Ватерлоо (населенный пункт в Бельгии) 18 июля 1815 г. англо-голландские войска Веллингтона и прусские войска Блюхера разгромили армию Наполеона I.


[Закрыть]
Домой он вернулся с орденом и с двенадцатью тысячами франков капитала… Он основал первую в Бушендорфе суконную фабрику. Дело его, по милости божьей, процветало, и сын его оставил мне и брату Миртилю фабрику. Я работал на ней с двенадцати лет. Мои сыновья выучились в Бушендорфе всему, чему там можно выучиться, и с пятнадцати лет тоже стали работать на фабрике. Когда началась война, у нас имелось сто сорок три тысячи франков, господин Булинье, – я нарочно сообщаю вам точную цифру, чтобы вы могли передать ее вашим друзьям. Это составляет восемь тысяч ливров ренты. С этими деньгами, как вы говорите, можно жить в Бушендорфе по-царски. Но нам не хочется, господин Булинье, жить по-царски в таком захолустье, как Бушендорф. Это царство нам не подходит. На свете есть более интересные дела, но наш долг – сохранить предприятие, которое доверил нам отец, мы хотим иметь в жизни какую-то цель. Мой внук учится здесь в лицее. И он все-таки будет фабрикантом, а не сборщиком налогов или канцелярским чиновником. И он каждый день будет рисковать и своим состоянием и состоянием своих детей и, уж простите, господин Булинье, даже вашим доверием. Но он продолжит наше дело и возьмет на себя весь риск, как поступали всегда мы. А если судьба ему улыбнется – ну что ж, тогда увидим, господин Булинье.

Но торговец шерстью был слишком навеселе и пропустил мимо ушей обидные намеки.

– И вы ничего не боитесь?

– Ничего, господин Булинье.

– Ни риску… ни… А, предположим, снова будет война? Что ж, снова начнете все сначала?

– Да, снова начнем все сначала. А если нужно будет, так начнем и в третий раз.

– Ну это черт знает что такое, – заключил Булинье, рассмеявшись самым невежливым образом. – Когда я встречаю таких, простите за откровенность, шутников, как вы, я вдвойне радуюсь, что мои дети не коммерсанты. Бегу поделиться с… друзьями. Ваш покорный слуга, господа! Приятной прогулки, всего хорошего! Хм-хм!

Хмыкнув еще раз, господин Булинье удалился, а Ипполит пустил ему в след одно из тех эльзасских выражений, которые навсегда припечатывают человека со всеми его качествами.

Дело было, конечно, не в похвальбе торговца шерстью. Зимлеры скорее дали бы себя четвертовать, чем скрыли хоть сантим из своих доходов. К тому же по городу ходил слушок, что при подведении балансов «Торгового дома Зимлера» господин Булинье оказался в числе должников, и притом на довольно значительную сумму.

Что касается напыщенной тирады Ипполита и поистине царственной манеры противоречить самому себе, то один лишь Миртиль был способен заметить эту непоследовательность, и он ее прекрасно видел.

Вслед за пристанью Сен-Жиль, где у причалов спали пузатые шаланды, шел переулок Сент-Радегонд, потом показался черный пролет бульвара Гран-Серф. Две-три лавчонки, глухие фабричные стены, узкие улицы, кругом ни души. Ноябрьский ветер вырывался из-за угла, гудя, как органные трубы.

Зимлеры шагали согнувшись, придерживая цилиндры. Ветер трепал их панталоны, как флаги.

– Стой! – внезапно воскликнул Миртиль.

Какое-то черное пятно, чернее ночного мрака, проплыло у них перед глазами. Оно возникло где-то невысоко над землей, и Зимлеры узнали даже в темноте знакомое строение. Они сделали еще несколько шагов. Издалека потянуло терпким запахом, – так порыв ветра доносит отдаленные раскаты грома. К запаху горящей сажи примешивались неуловимые испарения, которые рождает распад материи.

Горела небольшая пристройка при фабрике Лефомбера, где помещались конюшня и сеновал. Рядом находился склад горючего и красителей. Конюх, очевидно, по случаю воскресного дня, загулял в городе.

Затаив дыхание, Зимлеры вглядывались и вслушивались, – но не столько в то, что предстало перед ними, сколько в то, что происходило в них самих.

Неподалеку бакалейщик запирал свою лавку. Вместе с грохотом последней захлопнувшейся ставни потух свет, падавший из ее окон. Зимлеры были одни. Клубы дыма медленно сгущались. Шквал с воем подхватывал их и уносил куда-то вдаль. Тогда, не обменявшись ни словом, братья двинулись в путь и пошли домой все тем же ровным, размеренным шагом.

При свете керосиновой лампы Сара и Гермина что-то шили. Тетя Бабетта дремала над книгой. В полумраке перед камином сидел, скрючившись, хромой, погруженный в какие-то свои мысли. Гийом ходил по комнате, теребя, по обыкновению, усы.

Сара отложила работу и взглянула на мужа спокойным взглядом темных глаз. Гермина печально вздохнула. Тетя Бабетта проснулась. Один дядя Блюм не пошевелился. Старшие Зимлеры подсели к столу; перед их холодной замкнутостью отступил даже этот вечерний покой.

Они не замечали ничего. Они думали о том, что происходит там, на улице. Они задыхались в приятной теплоте комнаты. Ипполит поднялся и вышел. Миртиль последовал за ним. Во дворе, где по-прежнему бушевала буря, они остановились и осмотрели темный силуэт своей фабрики. Ее очертания, ее присутствие, само ее существование успокаивало их. Вдруг новый порыв ветра обдал их волной такой едкой гари, что сомнений больше не оставалось. От фабрики Лефомбера со всеми ее пристройками их отделяло метров двести. Огонь набирал силу.

Братья переглянулись. Ночь была черна, как колодец шахты. Тем не менее они увидели – в буквальном смысле слова увидели, – как мертвенно-бледны их лица.

– Миртиль, – прошептал старший.

– Да, да, Ипполит, – отозвался Миртиль.

Ветер усиливался. Однако у Зимлеров хватило присутствия духа на то, чтобы вернуться домой, снова усесться од лампой и даже слушать пустые разговоры домашних, стенные часы пробили половину десятого: глухой удар, два возникнув, тут же растаял. Ипполит вскинул голову, обвел глазами всех присутствующих, потом поднялся и резким шагом снова вышел. Миртиль не посмел сразу последовать за ним.

Хлопнула железная калитка. Ипполит зашагал по бульвару, с трудом преодолевая бьющий в лицо шквал. Сухой треск заставил его остановиться. Снопы искр вырывались из вырезанных глазков закрытых ставен. Значит, сеновал занялся. Теперь ревел уже не только ветер в органной трубе бульвара.

Ипполит услышал за собой быстрые шаги, он еще раз взглянул в сторону конюшни: она вся светилась изнутри, как череп, в который вставили свечу. Старший Зимлер снова двинулся вдоль длинной стены, дошел до железной решетки и на мгновенье остановился. Сзади шагов слышно не было. Впрочем, кто, кроме Миртиля…

Ипполит протянул руку, пошарил в темноте, нащупал звонок и снова остановился. Наконец он позвонил. Пронзительный, торопливый перезвон со всего размаху рассек темноту и застывшую тишину дома. В особняке Лефомбера вспыхнул четырехугольник окна. Загремел дверной засов. На пороге показался человек в халате, с желтым фуляром вокруг шеи. Он заслонял рукой свечу, пламя ее падало на нижнюю часть его лица.

– Кто там?

– Идите скорей, – закричал Ипполит Зимлер, – идите скорей, господин Лефомбер! Ваша фабрика горит!

XIV

– Не ходите туда больше, господин Жозеф.

– Все, что там было, уже сгорело, теперь ничем не поможешь.

«Хо-хон, хо-хон», – сипел насос, которым орудовали городские пожарные.

– Отойдите! Разойдись!

– Погляди-ка, вон господин Лорилье, вон тот, в меховой шубе.

– Разве при таком ветре что-нибудь сделаешь? Занялось, как ворох соломы.

– А лошадей-то хоть спасли?

– Говорят, поднял тревогу старик Зимлер!

– Кого действительно жалко, так это Бернюшонов… Вот уж несчастные!

– От их домика камня на камне не осталось.

– Да разойдитесь же, сказано вам!

Но кепи блюстителя порядка беспомощно теряется среди толпы.

«Хо-хон, хо-хон…»

– Жалко, господин Гектор только сегодня приехал из Парижа и ничего не знал.

– Несчастные эти Бернюшоны! Уж такие славные люди, мухи не обидят. И старик у них калека.

– А кто этот толстый в черном?

– Как, вы не знаете? Это сын Зимлера, младший… ну, того эльзасца. Кажется, его зовут Жозеф. Да разве я вам не говорил? Он вернулся одним поездом с господином Гектором. Еще в Орме им крикнули: «Ваша фабрика горит».

Поезд тронулся, а они так и не узнали, у кого из них пожар. Так с самого Орма и ехали… Значит, вылезают они из поезда…

– Вон тот толстый в клеенчатом плаще?

– Такой плащ от воды спасет, а от огня нет. Он уже четыре раза в дом лазил. Спас старика Бернюшона и двух лошадей.

– Вот я и говорю – приехали они…

– Да отойдите же, чтоб вас черт побрал! Не понимаете, что ли?

– Ого, Тинус, что-то ты нынче больно загордился. Пойдем лучше пропустим у Пти-Горэ стаканчик, – оно веселее, чем здесь глотку драть.

– Да замолчи ты, черт! Не видишь, что господин Лефомбер идет?

– Значит, вон тот худой, высокий – и есть хозяин? Бедняга! На глазах свое добро горит.

«Хо-хон, хо-хон, хо-хон…»

– Бегут они, значит, сюда со всех ног, видят, что стряслось, ну тогда Зимлер снимает пиджак и лезет в огонь.

– Молодцы!

– Правда, что старик Бернюшон калека?

– А никто не знает, почему загорелось?

– Старик сторож, говорят, заснул на сеновале, а фонаря не потушил.

– Все может быть! Все может быть!

– А молодой Зимлер сторожа тоже спас?

– Да, когда пожар начался, сторож свалился с сеновала в конюшню и сломал себе ногу.

Жозеф, с обгоревшими усами, с опаленными ресницами, в широком охотничьем непромокаемом балахоне, обмотав голову мокрым полотенцем с рыжими подпалинами, энергично расталкивает окружающих.

– Я очень прошу вас, господин Зимлер, не ходите, – раздается усталый вежливый голос Ива Лефомбера, – там уже больше нечего спасать.

– А счета, ваши счета! – вопит Жозеф. – Ведь там же ваши конторские книги! Неужели вы допустите, чтобы они сгорели?

Струи пота, катившиеся по перепачканному сажей лицу, прочерчивали на лбу и щеках Жозефа извилистые красные дорожки.

От конюшни осталась лишь глубокая яма, наполненная черной грязью; поперек нее лежала обгорелая балка. Две груды дымящихся обломков указывали то место, где раньше помещался склад и, чуть левее, домик Бернюшонов. Пожарные, ловкие, как акробаты, и взвод пехоты старались сбить пламя. Главное здание уже загорелось. Откуда-то сверху доносился стук топориков.

Фабричный двор постепенно заполнился народом. Люди шумели, топчась на месте, и когда языки пламени обдавали жаром повернутые к огню испуганные лица, по толпе проходил приглушенный, неясный гул.

– Становись цепью!

– А что, разве насоса не хватает?

– Так я и знал.

– Поговоришь завтра, а пока поворачивайся скорей.

«– Похоже, пол в прядильной занялся.

– Эй, становись цепью! Вам говорят или нет?

«Хо-хон, хо-хон…»

– Ну как, капитан?

– Ну как, господин Лефомбер? Что ваша супруга?

– Она с детьми дома. Я уговорил ее уйти, раз вы ручаетесь, что там…

– Вполне, вполне безопасно. А скажите, пожалуйста, гм… гм… гм… ваше имущество застраховано?

– Да, застраховано.

– Ну, слава богу! Слава богу! А не знаете ли вы, гм… гм… с чего начался… гм… пожар?

– Господин капитан, я ничего, ровно ничего не знаю, – ответил Ив Лефомбер неестественно громким голосом. – Мое имущество застраховано, это верно, но мои дела шли прекрасно, и я очень прошу вас опубликовать в газете, что я к этому делу не причастен.

– Полноте, полноте, дорогой мой, вы меня просто не поняли. Кто же об этом говорит?

– Бедняга Лефомбер, он в ужасном состоянии, – сообщил капитан господину Лорилье.

– Но ведет себя прекрасно. Взгляните, какова выдержка, просто позавидуешь.

«Хо-хон, хо-хон…»

– Экое несчастье!

– Скажите, пожалуйста, господин капитан, упорно говорят, что сторож…

– А я что могу знать? Сено было сыровато и слежалось. Сначала, должно быть, тлело потихоньку. Этот сторож просто разбойник. Если бы о пожаре сообщили хотя бы получасом раньше, два ведра воды – и все в порядке.

Вдруг Лорилье резко отступил, и собеседники невольно оглянулись. В двух шагах от них, в упор глядя на капитана, высилась огромная фигура, почти призрачная в своей неподвижности. На лице читался страх, презрение и вызов. Красноватые отсветы пламени пробегали по налитым кровью глазам, полуприкрытым тяжелыми складками припухших век.

Капитан сухо поклонился. Не спуская с офицера своих совиных глаз и даже не ответив на его поклон, Ипполит грузно прошел мимо него в сопровождении Миртиля.

– Отвратительный старик, – пробормотал капитан.

– Да, – довольно вяло поддакнул Лорилье, – но этим эльзасцам пальца в рот не клади.

В эту минуту Жозеф в пятый раз выбрался из пламени. Перед тем как он вошел в огонь, его облили водой, и сейчас плащ дымился у него на спине. Он легко нес на руках пять огромных конторских книг, обгорелые углы которых крошились и шипели.

К нему бросились, сорвали с него плащ и полотенца. На толпу глянуло неживое лицо. Стоящие впереди решили, что он обгорел, кое-кто с криком отвернулся. До слуха проходившего мимо Ипполита донеслись слова:

– Бедный господин Зимлер! Ай, ай, ай!

Толпа расступилась, и старик заметил приземистую почерневшую фигуру сына, прикрывавшего лицо обеими руками. Отец хорошо знал эти пухлые белые руки, – он узнал бы их издали, даже в темноте; по в свете пожара он увидел две сморщенные, высохшие кисти, как будто съеденные йодом.

В эту самую минуту чья-то высокая фигура пересекла образовавшуюся пустоту. Бежавший перепрыгивал на ходу через лужи и дымящиеся головни. Это был Гектор Лефомбер.

– Зимлер! Дорогой мой, мой дорогой друг!

Но тут Ипполит, заглушая шум толпы, испустил нечеловеческий рев и бросился вперед так быстро, как только позволили подагрические ноги. Жозеф отнял от лица руки и протянул их к отцу, пытаясь улыбнуться. Лицо его было в медно-красных ожогах и полосках сажи. Заметив Ипполита, почувствовав дружеское прикосновение руки Гектора, увидев приближающегося капитана и черные одежды официальных лиц, Жозеф понял, что ему хочется только одного: любой ценой избежать любых проявлений чувств.

Не примечательно ли, что промышленник, призывая своих рабочих к труду, избрал себе в качестве сигнала безрадостный вой фабричного гудка?

На следующее утро гудок фабрики Зимлеров с обычной беспощадностью и наглой властностью возвестил опаздывающим, что ворота уже закрыты.

Над станками замигали желтые огоньки ламп. Ноябрьское утро не стало от того ни теплее, ни приветливее. Гийом, как всегда, стоял на своем посту у входа. Ипполит уже прошел в ткацкую мастерскую, Миртиль – в прядильную. Ничто не изменилось в Вандевре со вчерашнего дня, разве только умолк жалобный вопль одного из многих гудков, и триста рабочих, проснувшись, по привычке, до рассвета, мучительно думали, где им добыть себе на сегодняшний и последующие дни хлеб насущный.

Часов в десять к Зимлерам явился посланный и вручил Ипполиту объемистую папку с четырьмя металлическими застежками, припечатанную огромной сургучной печатью. К посылке было приложено письмо. Господин Ипполит в это время прохаживался, сопровождаемый Зеллером, среди станков, в самом отвратительном настроении, в каком-либо когда-либо видели его рабочие. Он взял письмо, молча уставился на ливрею слуги, повертел конверт в пальцах, направился к конторе, заперся и прочел следующее послание:

«Уважаемый господин Зимлер.

Надеюсь, Вы простите, что я ограничиваюсь немногими словами для выражения чувства глубочайшей признательности, и не взыщете, что я не явился выразить ее лично.

Но дело в том, что мое присутствие необходимо на развалинах, которые еще вчера были моей фабрикой.

Без Вашей помощи и без самоотверженности Вашего сына я окончательно разорился бы. Я был бы недостоин знамения, ниспосланного мне вчера, если бы не сохранил навеки, как драгоценнейший дар небес, чувство признательности по отношению к Вам.

Сложившиеся обстоятельства вынуждают меня обратиться к Вам с просьбой оказать мне незамедлительно вторую услугу, не менее важную, чем та, которую Вы мне уже оказали.

Работа на моей фабрике прекратилась, надо полагать, на довольно продолжительный срок, возможно больше чем на год. Семьсот штук сукна, готового к отправке, сгорели. Заказы моих клиентов могут остаться невыполненными.

В этих условиях я сочту себя вдвойне обязанным Вам, если Вы согласитесь, конечно в меру Ваших возможностей, которые мне не известны, – причем, само собой разумеется, я не связываю Вас никакими обязательствами и не ставлю Вам никаких условий, – полностью заменить меня в выполнении заказов, приостановленных вчерашним бедствием.

Желая облегчить Вам ответ, я взял на себя смелость приложить к этому письму папку образцов, а также список договоров плюс исчерпывающие сведения по каждому из них, какие нам удалось установить по книгам, спасенным Вашим сыном.

В случае Вашего согласия я постараюсь заручиться и согласием моих клиентов, поскольку безукоризненное качество Ваших изделий хорошо известно.

Остаюсь…» и прочее,

– Миртиль! Позовите ко мне немедленно господина Миртиля!

От поднявшегося хлопанья дверей на всей фабрике задрожали стекла.

Братья долго сидели, склонившись над письмом, написанным изящным почерком господина Лефомбера. Время от времени они взглядывали друг на друга и молча качали головами. По крайней мере, лакей не мог рассказать ничего другого.

Вскоре к ним присоединился Гийом, а за ним и Жозеф, весь забинтованный (ожоги его оказались не тяжелыми). Несколько минут они не переставали красноречиво жестикулировать, а Ипполит молча выслушивал каждого, не поворачивая головы. Зеллер тем временем наблюдал, чтобы любопытствующие ткачихи не вскакивали с места.

В самый разгар совещания два незнакомца на цыпочках прошмыгнули в грохочущую ткацкую мастерскую с таким благоговейным видом, будто они вошли в молитвенный зал во время проповеди. Один из них, карлик, укутанный в серый шарф, прошептал что-то на ухо Зеллеру.

Второй, внушительной наружности, похожий на разжиревшего кабатчика, важно уперся трехэтажным подбородком в бумажный воротничок и таращил глаза, как будто только что проснулся от слишком продолжительного сна.

Зеллер осторожно заглянул в контору. Лица четырех хозяев повернулись в его сторону. Неоконченная фраза всей своей тяжестью повисла на челюсти Гийома, грозя ее вывихнуть.

Но карлик и кабатчик, который на самом деле оказался торговцем шерстью, незаметно проскользнули вслед за Зеллером. Карлик в сером шарфе низко поклонился господам Зимлерам и пояснил, разворачивая большой лист, что он явился от «Комитета помощи Бернюшонам», который…

– Давайте сюда, – прервал его Ипполит. Он схватил лист, три его родственника нагнулись над бумагой. Зеллер остался у дверей, ему хотелось видеть, что произойдет.

На листе были представлены подписи всего Вандевра. Пожертвования начинались от сорока су и доходили до восьмидесяти франков.

«Восемьдесят франков пожертвовал господин мэр и обещал еще сто – от совета мэрии», – заявил карлик. Господин Рогландр был представлен луидором, господин де Шаллери – серебряным экю, господин Булинье раскошелился на целых десять франков!

– Всякое даяние благо, – заявил карлик, который был доволен уже тем, что его сразу не выкинули за дверь. Зимлерами он заканчивал свой первый обход и, надо сказать, мало на что надеялся.

Ипполит не произнес ни слова; он исподлобья взглянул сначала направо, потом налево, как бы доводя до сведения окружающих его мужчин свое решение, затем взял ручку, которая сразу же исчезла в его необъятной лапище, и вывел дрожащим почерком, не обращая внимания на то, что тупое перо царапало бумагу и разбрызгивало чернила:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю