Текст книги "Черные сказки про гольф"

Автор книги: Жан Рэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

– Господи Боже!.. – завопил Джим Карленд… Руки… Смотрите его руки!

Две руки Клейвера взлетели в воздух. Они были оторваны от тела, как ветви дерева под натиском бури, а на газон обрушился красный дождь.

Гольфисты с округлившимися от ужаса глазами следили за кувыркающимся в воздухе искалеченным телом.

От Джина Клейвера осталось немногое – были найдены обрывки пропитанной кровью ткани, один ботинок и обломок черепа с клочком волос.

* * *

– Ренбрук, – сказал Эштон, когда они как-то вдвоем оказались в баре клуб-хауза, – я никогда не видел миссис Клейвер. Мне говорили, что она была прекрасна, а поэт нашел в ней сходство с мифическим персонажем.

– Этим поэтом был гольфист и жених, – печально ответил Ренбрук. – Действительно, серьезное, а иногда суровое лицо Дороти Десмонд заставляло думать о… – Он стер со лба капли пота и с дрожью в голосе закончил, – …о лице сфинкса.

Конец

Порыв ветра погнал опавшие листья в сером воздухе осеннего дня. Гарри Майор поморщился. Мышцы ломило от боли, набитый аспирином желудок был тяжел, как кирпич, короткие и яростные уколы напоминали о дурном настроении его печени. Он с яростью оттолкнул книжицу, которую случайно снял с полки, только что узнав из нее, что Аллен Робертсон, знаменитый гольфист „Сент Эндрюса“ скончался от желтухи в сорок три года. Случилось это давно, в 1858 году, но есть даты в истории гольфа, которые никак не хотят уходить в прошлое.

Спортивный хроникер, присутствовавший на нескольких триумфах Майора на полях для гольфа, назвал его „новым Алленом Робертсоном“. Что не очень понравилось суровым бонзам „Сент Эндрюса“, ревниво относящихся к своим героям, как к старым, так и к новым. Впрочем, это неважно…

Майору должно было исполниться сорок три года через несколько дней… Отвратительное совпадение, ибо именно в этом возрасте Робертсон покинул поля и подлунный мир.

Второе и еще более отвратительное сходство состояло в том, что его кожа приобрела лимонный оттенок, а глазной белок пожелтел. Установить желтуху легко, но докопаться до причины трудно. Его врач обвинял во всем виски, недолгое пребывание в тропиках, слишком явный интерес к земным радостям.

Треп! Гарри знал, его убивал гольф. Он вспомнил о словах, которые кто-то произнес в клуб-хаузе и которые игроки сочли абсурдными: „Большинство гольфистов в конце концов попадают в плен колдовства“. Но это была правда, ужасная правда. Гарри Майор был околдован. Дух гольфа, а дух гольфа существует, как существует матка в муравейнике или термитнике, относился к нему враждебно. Годами он преодолевал эту враждебность благодаря несгибаемой воле, какому-то сдержанному гневу против враждебной силы и, конечно, благодаря глубокой, почти животной любви к благородной игре.

Дух мстил ему. Гарри не удивился бы, прими он какой-то эктоплазмический облик, какие принимают медиумы в трансе. Враг избрал тактику, которую Майор изучил в малейших деталях.

Его свинг, который льстецы окрестили „свинг Майора“, оставался совершенным в глазах всех. Но он-то знал, что враг-невидимка исподтишка подтачивал его, как точит металл кислота. Рука держала драйвер крепко и уверенно, но отказывал мозг – старт мяча сопровождался легким головокружением.

На грине, когда мячик находился достаточно близко от лунки, чтобы обеспечить успех патта, его охватывало иное чувство не физическое, а психическое – он ощущал страх. И это был не сстрах того, что мячик глупо прокатится мимо лунки, а страх стать свидетелем нарушения законов природы какой-то неизвестной причиной, противной логике.

– Представьте, – сказал психиатр, – что у вас в руках свинцовый шарик, и вы открываете ладонь. Вы думаете, даже знаете, что шарик упадет. Но он не падает, а взмывает вверх, словно красный воздушный шарик, надутый водородом… Возмущенная логика легко может вызвать тоскливое чувство страха…

Именно такую тоску, такой страх он испытывал на поле, но он шел дальше психиатра, придавая страху почти осязаемую форму, форму злого духа, присутствующего на поле и со злобой отклоняющего мячик от его пути к победе.

– К дьяволу… – ворчал он.

В этот момент постучал лакей и сказал, что пришел Сэм Брайер.

* * *

Брайер был весел.

– Хелло, старая перечница, – воскликнул он, – мы вас не видели вчера на гольфе. Очень жаль, ибо вы узнали бы, что наши добрые друзья из „Уайт-Сендз“ будут представлены на открытом чемпионате в Сент Эндрюсе! Собирался комитет. Из сорока голосующих двадцать два отправляют на это сверхзнаменитое поле вас.

– Вот как! – удивился Майор. – Большинство не подавляющее. А кому достались другие голоса?

– Два за Мергравса… Шестнадцать за вашего покорного слугу.

– Шестнадцать… – пробормотал Майор.

– Действительно, удивительно… поскольку есть шестнадцать членов „Уайт-Сендза“, почти идиотов, которые считают меня гольфистом, способным выступать на столь древнем поле… Э, друг, что с вами приключилось?

Гарри увидел, что Сэм смотрит на него с удивлением.

– Ничего не случилось, насколько я знаю…

Брайер жестом указал на зеркало.

– Это произошло вдруг… Нет… нет, не смотрите…

Но Майор уже увидел. Его лицо приобрело жуткий желтый цвет с зелеными тенями, а глаза превратились в печеные топазы.

– Звоню врачу, – сказал Брайер, направляясь к двери.

Гарри рухнул в кресло. Бок разорвала ужасная боль. Как от удара кинжала.

* * *

– Дух… – пробормотал больной – Дух явился…

Врач ушел, оставив лекарства. Теперь на столике стояли пузыречки и коробки с порошками.

После короткого бреда больной час пролежал в полной прострации. Теперь Гарри был спокоен и мог здраво мыслить. Боль прекратилась.

– Злой дух принял облик, – спокойно произнес он. – Сэм Брайер… Я знал, что он ревнив.

Он задумался, пытаясь припомнить все факты.

Конечно! Это головокружение после свинга, этот странный страх на поле появлялся лишь в присутствии Сэма Брайера.

В тот день врач, говоря о виски и тропиках, рассеянно добавил: „Болезнь может также иметь эмоциональную причину, тогда это опаснее, но это не ваш случай“.

Однако, ошибались и Гиппократ, и Гален.

– Дух… Сэм Брайер… – простонал Гарри Майор.

Он встал, открыл ящик стола, извлек „браунинг“ и проверил, все ли патроны на месте.

– Дух… Сэм Брайер…

Оружие выпало из его рук. С ним случился сильнейший нервный припадок.

* * *

Он умер через три дня, в день своего сорокатрехлетия. В возрасте Аллена Робертсона…

* * *

На открытом чемпионате от „Уайт-Сендз“ выступал Сэм Брайер. Он был жалок.

Седьмая лунка

Старейший член гольф-клуба – личность, каких нет в других видах спорта. Его никогда не забывают; за ним сохраняется вся его слава; никому не придет в голову приставить к его имени „старик“; его никогда не оставят в одиночестве в баре. Он всегда отличается почтенным возрастом по естественным причинам и по-прежнему здоров. Он начал играть в двадцать лет и остался верен своему клубу, часто по причине одержанных побед.

Гольф наградил его мускулами большой кошки, волей дога, крепостью дуба. Редко случалось, чтобы он не играл, но обычно довольствовался четырьмя или пятью лунками.

В пору знаменитой „седьмой лунки“ Катермолу, старейшине гольф-клуба Сент Эдм в Болтоне, исполнилось восемьдесят пять лет. Дважды в неделю он проходил четыре лунки, производя достаточно малое количество ударов, чтобы вызвать восхищение других. Однажды, будучи в отличной форме, он сыграл семь лунок, а стиль его был столь безупречен, что Дороти Траш, „Мисс Гольф“ позже призналась:

– Попроси он в этот момент моей руки, я бы ему не отказала!

И около седьмой лунки в память о Событии воздвигли небольшую пирамидку.

* * *

Теперь, чтобы история стала интересной, надо описать поле Сент Эдма. Его разбили в конце прошлого века на обширной равнине у подножия холмов между Болтоном и Олдхэмом. Земля была неплодородной, и мистер Херст, бывший тогда президентом клуба, купил ее очень дешево. Оно удовлетворяло игроков той эпохи с его двумя трассами и легкими препятствиями, но не подходило сегодняшним игрокам высокого класса, которые появлялись на нем все реже. С ними исчезли и покровители с тугими и щедрыми кошельками.

Соседние земли и одна трасса были проданы, чтобы решить бюджетные проблемы. Поскольку их засеяли люцерной, несчастье было не таким большим и не задевало игроков до тех пор, пока мистер Арчибальд Снукс не откупил у бедного крестьянина несколько акров земли, чтобы возвести на нем, в двадцати ярдах от седьмой лунки, коттедж.

Члены клуба Сент Эдм принадлежали к той гордой расе, немного высокомерной, но очаровательной, которую английская налоговая система медленно подталкивает к полному разорению.

Мистер Арчибальд Снукс, продававший по бросовой цене продукты сомнительного качества британской армии и флоту, был богат и кичился достатком. Однако, судьба, раздающая смертным свои дары, дала ему только состояние, лишив всего остального. Снукс был толст, уродлив, злобен, неуклюж во всем, кроме умения увеличивать свой счет в банке, и к тому же одноглаз. Из подобного нескладехи гольфиста не сотворить, а потому он с завистливой яростью следил из-за изгороди своего коттеджа за движением ловких и крепких гольфисгов по полю. Стоило мячику одного из них оказаться рядом с седьмой лункой, Снукс не мог сдержаться. Когда мячик оказывался „вне игры“, мерзавец присваивал его, чем сильно ущемлял самолюбие игроков.

Однажды утром на памятной пирамидке появилась оскорбительная фигурка – плюшевая обезьянка с чайной ложечкой вместо драйвера и надписью: „Знаменитому Катермолу по случаю прощания с седьмой лункой“. Придурковатый кэдди притащил ее в бар клуб-хауза и вручил старику. Катермол побледнел от оскорбления – некоторое время его игра в гольф ограничивалась всего тремя лунками.

Снукс однако на этом не остановился, а нашел кое-что получше. Президент клуба получил по почте извещение, в котором Арчибальд Снукс, эсквайр, сообщал о своих претензиях на клочок поля, где как раз размещалась седьмая лунка.

Если во Франции вас обвинят в краже башен Собора Парижской Богоматери, будет не лишним, как говорят, поднять паруса и отплыть в иные края, но если представитель английского закона оспаривает у вас право иметь две ноги, как у всех, то найдутся мудрые люди, которые посоветуют вам посетить хирурга и ампутировать одну из них.

Катермол разглядел опасность, угрожающую седьмой лунке. Конечно, можно было бы переместить лунку на пятьдесят ярдов в сторону холмов, но тогда она перестала бы быть лункой последнего подвига старейшего члена клуба Сент Эдм. И как говорит поэт, жало печали вонзилось в старое сердце бедняги. А сердце это было уже не так крепко!

* * *

Однажды апрельским утром Вулсли, секретарь, и доктор Трент, прибыв на поле, застыли в удивлении.

– Кое-кто вернулся вместе с ласточками, – сказал Вулсли.

Их сердечно приветствовал Катермол в твидовом костюме, с альпийской шапочкой набекрень и сумкой через плечо. Трент вздернул брови и проворчал:

– Вчера, он настоял, чтобы я ему дал большую, чем обычно, дозу стрихнина. Надеюсь, он не отважится на безумства.

Катермол не услышал слов доктора, но угадал его мысль.

– Не волнуйтесь, могильщик. Мне сегодня двадцать лет!

Потом обратился к Вулсли:

– Как насчет нескольких лунок?

– Охотно, сэр… Вы хорошо выглядите. Бьюсь об заклад, что сегодня вы сделаете четыре лунки.

– Четыре? – прыснул Катермол. – Вы говорите четыре?.. Я сделаю… Ну нет… увидите сами!

После четвертой лунки Вулсли провел подсчеты и заявил:

– Мистер Катермол, вы просто удивительны! Вы никогда не были в такой форме. Только что я разрешил вам снять глину с мячика, ведь земля очень мокрая. Вы отказались, и я поздравляю вас с этим. Может быть, хватит на сегодня?

– Я пойду до седьмой, – ответил Катермол.

Доктор Трент, следивший за игрой, вмешался в их разговор:

– Только не это, Катермол! Ваше сердце может не согласиться…

– Зато согласна моя рука, – ответил старец, – как впрочем мой драйвер и мой мячик…

Мячик улетел к пятой лунке.

– Двести ярдов! – воскликнул Вулсли. – Кто играет – Катермол или доктор Фауст?

Он отметил четыре удара до пятой лунки, столько же для шестой.

Трент пробормотал:

– Когда я прохожу этот отрезок в пять ударов, я считаю себя асом!

У седьмой лунки мячик замер в нескольких ярдах от грина. Катермол медленно приблизился к мячику. Он выглядел усталым, и Вулсли проворчал:

– Мне хочется отнять у него клюшку!

– Еще бы! – подхватил доктор. – У него грудная жаба…

Не сильная, но все же…

Он замолчал, а потом вместе с Вулсли издал вопль ужаса.

* * *

Над изгородью торчала голова Арчибальда. Она еще никогда не была столь отвратительной; она гримасничала и кривлялась, а потом из беззубого рта вырвались бранные слова:

– Седьмая лунка! Обезьянья лунка… Вам теперь не придется доходить до нее… старая развалина!

И вдруг старейшина клуба Сент Эдм вместо того, чтобы послать мяч в лунку, повернулся спиной к грину и нанес удар. Свинг получился редкостный; мячик засвистел, как паровая сирена, и голова Арчибальда Снукса скрылась за изгородью – тут же раздался звериный вой.

Секундой раньше у карлика был один глаз, чтобы смотреть на гольфиста. Теперь он его лишился – мячик Катермола навечно лишил Снукса радости зрения. Старейший член клуба попал в седьмую лунку.

Кто?

В баре клуб-хауза было холодно и темно. Бармен за стойкой разбирал талоны, вел подсчеты и подглядывал за окно, где виднелось пустынное поле, окаймленное высокими итальянскими тополями, растревоженными вечерним ветром.

Я хотел уже уйти, но Питер Хивен уходить не собирался и даже потребовал еще виски.

– Вы неправы, Джек, – вдруг сказал он.

– Это ваши слова!

Некоторое время назад в „Кларионе“ мне поручили вести рубрику гольфа, и я опубликовал две или три статьи о психологии гольфистов.

– Пора покончить с вашей дурацкой манерой называть их околдованными! – воскликнул Хивен.

– Это ошибка?

– Несчастье в том, что это правда. Многие другие уже говорили это до вас, и это были не дешевые писаки! К примеру, Вудхауз и Соммерсет Моэм… Но они вызывали улыбку или смех своего читателя, а вы делаете все, чтобы устрашить его, используя вашу псевдонаучную белиберду. Я бы сравнил вас с врачом, который сообщает своим пациентам, что они больны неизлечимой формой рака!

Я никогда не видел, чтобы Питер Хивен так заводился; я был удивлен и сказал ему об этом.

– Что вы думаете о Старджессе? – вдруг спросил он.

На поле Ред Роке игрался крупный матч любителей, и финал должен был состояться на следующий день. Осталось всего два игрока: голландец Бодехюизен и англичанин Старджесс.

– Старджесс, на мой взгляд, неплох, хотя…

Я заколебался, и Хивен усмехнулся.

– Вы видите его, как и я: Старджесс в прекрасной форме, но теряет все свои возможности!

– Так случается с гольфистами, когда они почти уверены в выигрыше. Я об этом и пишу в своих статьях.

– К черту ваши бумажонки!.. Так вот! Эту победу он не одержит… Но я ушел от темы… Я видел, как Старджесс читал вашу последнюю статью. Он читал и перечитывал, и выглядел совершенно очумевшим.

– Кроме намека на состояние околдованности, в котором пребывают некоторые гольфисты, в ней нет ничего сенсационного!

Хивен разом осушил стакан.

– Думаю, вы будете на финале?

– Конечно…

– Тогда понаблюдайте за Старджессом. Сам не знаю, почему прошу вас об этом. По-видимому, я околдован не менее других, но… – Он глубоко вздохнул и прошептал. – Не знаю, но сердце мне подсказывает, что что-то произойдет… Что-то такое, Джек, что вызывает во мне страх!

Ветер усилился, и полем завладели мечущиеся тени.

* * *

„Ред Роке“ получил свое имя от нескольких обломков скал красноватого цвета, лежащих в беспорядке у последнего грина и к тому же считавшимися препятствиями. Само поле не пользуется большой славой. Оно заросло колючим чертополохом и васильками. Профессионалы перестали показываться на нем, а любителям приходится поневоле играть здесь, ибо других полей в окрестностях нет.

Без несгибаемой воли Питера Хивена (я его считаю идеалистом-безумцем гольфа), вложившего в него часть состояния, здесь никогда бы не состоялся подобный матч любителей.

После тяжелых отборочных игр осталось всего два относительно известных игрока.

Бодехюизен был коротышкой на коротких ножках, тяжелый в общении, склонный к вспышкам эмоций, но играл он превосходно. Здесь его считали на три четверти профессионалом, который, будучи хитрым евреем, держался за статус любителя.

Старджесс был одним из тех спортсменов Шропшира с манерами косаря, молчаливый и мечтательный, кто протягивает руку побежденному, словно извиняясь перед ним. Я видел, как он играл на знаменитых полях Пемброка и Демфри, но никогда не замечал за ним странных промахов, случающихся у игрока, когда он стоит на грине с паттером в руке. Поэтому внезапные и странные речи Питера Хивена привели меня в замешательство.

Я перечитал свои последние статьи в рубрике „Гольф“, но ничего нового не вычитал бы, не заметь в раздевалке клуба пальто Старджесса с торчащей из кармана газетой. Она была измята и надорвана, словно ее сворачивали и разворачивали, сминали в комок и разглаживали. Моя статья была отмечена синим крестом, а короткий отрывок был даже подчеркнут:

"…Колдовство грина – термин, заимствованный мною у Лесли Скотта, внучатого племянника Вальтера Скотта. Этот фантастический игрок, обладатель самых престижных кубков, проповедовал удивительную теорию „невесомых воздействий“ поля. С ними считаются многие игроки высокого класса, хотя профаны считают, что это проявление дурного характера гольфистов. Но известно, что многие игроки бывали иногда выведены из строя и проигрывали из-за самых безобидных вещей: пролета стаи голубей над полем, прыжка лягушки, крика пролетающей птицы, но особенно присутствия на поле некоторых людей. Скотт называет этих лиц ворами душ“.

Эти две строки были подчеркнуты двойной чертой и с яростью, ибо бумага была прорвана в нескольких местах. Этого было достаточно, чтобы я следил во время финала за Старджессом, а не за самой игрой. Она, к тому же, была неинтересной. Чувствовалась усталость игроков.

Бодехюизен пытался внести в свою игру точность биллиар-диста, но это ему не всегда удавалось. Его мячи на трассе то и дело отклонялись от цели. Однако, на гринах ему удавалось выправить положение.

Старджесс вначале делал чудеса, и я начал про себя смеяться над Питером Хивеном, когда вдруг на пятой лунке его неудачи стали столь явными, что я не поверил своим глазам.

Погода была отвратительной, то и дело начинался противный дождик; потом вдруг на поле обрушился короткий яростный ливень, и поле покрылось разноцветными зонтиками. Всего присутствовало около сорока зрителей – гольфисты, гольфистки и несколько скучающих кэдди.

И тут я увидел, как по полю идет молодая высокая женщина, одетая в черный костюм. Ее рука небрежно покачивала серебристую клюшку. На лбу у нее сидели очки с темными стеклами; подойдя ближе к играющим, она опустила очки на глаза.

В этот момент воцарилась тишина; тяжелая и гнетущая тишина, которая сопровождает движение паттера к лунке, из которой кэдди только что извлек флажок.

Настал черед Старджесса. Он только что вручил Бодехюизену его мячик, находившийся в пяти дюймах от лунки. Его собственный мячик находился в трех футах…

Молодая женщина стояла в стороне от зрителей, ярдах в пятидесяти от грина. Она в упор смотрела в спину англичанина.

И вдруг я увидел, как по его спине пробежала дрожь… Старджесс к моему удивлению схватил сэндвич, его рука странно задрожала, когда он стал прицеливаться для удара по мячику. Он застыл на месте, сэндвич болтался, как маятник, потом мячик покатился… и остановился тремя ярдами дальше лунки.

Эта неожиданная неловкость была встречена удивленным шепотом, и Бодехюизен отвернулся, скрывая усмешку. Затем Старджесс совершил еще несколько промахов, что и привело к быстрому завершению партии. Бодехюизен выглядел удивленным, выиграв финал со счетом 10:8. Англичанин быстро уходил с поля, его голова была опущена, а лицо невероятно бледно.

Зрители разошлись, поскольку снова полил дождь; в бар отправилось всего несколько человек.

Молодая женщина в черном удалилась в сторону васильков и одуванчиков.

Хорнунг, секретарь клуба, стоял рядом со мной, и я спросил, знает ли он ее. Он покачал головой.

– Никогда не видел; даже не знаю, как она попала на поле. По правде говоря, увидев ее, я хотел узнать ее имя. Однако, – он колебался и почесывал подбородок, – не знаю почему, Джек, но я не решился!

Я больше ничего не узнал – издали вдруг донеслись крики. Мы выбежали из бара, крича и жестикулируя. Старджесс лежал на земле – он умер на месте от разрыва аневризмы.

* * *

Было очень поздно, когда я сел за руль своей машины. Дождь падал плотной завесой, и колеса поднимали гейзеры воды и грязи.

Вдруг в свете фар возник человеческий силуэт – посреди дороги недвижно стояла женщина. Я узнал незнакомку с поля – она держала в руке клюшку, поблескивающую, как огонь светофора, и крутила ею, описывая странные кривые.

Она сняла очки и устремила на меня взгляд огромных ужасающих глаз…

* * *

Этой ночью на пути в сорок километров я трижды едва не разбился. Вначале в меня чуть не врезался грузовик, я увильнул в последний момент; затем меня занесло, и я остановился в двух футах от обрыва; наконец, ветер вырвал огромное дерево и бросил его на шоссе, когда моя машина проезжала мимо. Боже, теперь я припоминаю!

Когда незнакомка в черном уходила в сторону красных скал, она своей клюшкой косила высокую траву. И странные жесты, которые она проделывала под проливным дождем, были жестами косаря.

Теперь я припоминаю и необычную форму ее клюшки.

Это была коса…

Прекрасная партия

– Лунка за один удар!

Крик разнесся над полем, как раскат грома, и странное эхо умножило его до бесконечности.

– Лунка за удар!.. Лунка за удар!..

Рок Белоуз увидел, что кэдди замахал флажком, как сигнальщик на флоте.

Настроение толпы изменилось – восхищенные люди бросились к нему с восклицаниями.

– Рок Белоуз!.. Возможно ли такое? В это трудно поверить… И все же он выиграл, и как!

– Нет, нет, такой мазила!

– Белоуз выиграл у Уилфрида Донжа?.. Ущипните меня, иначе мне кажется, что я вижу сон!

– Подряд три лунки и каждую за один удар! Такого никогда не случалось!.. Это настоящее чудо!..

Лица людей, сгрудившихся вокруг Рока выражали восхищение, удивление, неверие.

Мощная фигура раздвинула толпу и направилась к победителю – это был сэр Кинг Сорнтон, президент клуба.

– Белоуз, отныне вы Великий Рок Белоуз. Я записываю вас на следующий открытый чемпионат… Да, да, сегодня Донж, завтра Херст, Гоунер, Холланд!

Он повернулся к человеку, на чьем лице было написано крайнее удивление. То был тренер Мохерти.

– Мо… негодяй, мне хочется пнуть вас под зад… Повторите-ка еще раз, что Року Белоузу лучше сменить драйвер на страусовое перо.

Кэдди кричали:

– Долой Мохерти! Вон Мохерти! Да здравствует Рок Белоуз.

Спектакль был сумасшедший, невиданный… Такого на поле еще никогда не происходило.

Белоуз выпрямился во весь свой маленький рост. Он ощущал, как растет под влиянием сказочного триумфа.

Сэр Кинг Сорнтон жал ему руку, едва не ломая кости, а Мохерти под улюлюканье толпы уходил прочь, опустив голову. Репортеры щелкали своими блицами.

И вдруг он увидел два темных улыбающихся глаза, его коснулась огненная шевелюра.

– Рок!.. О Рок!.. Как я могла сомневаться в тебе, мой дорогой!

Белоуз забыл о протянутой руке президента и о восхищенной толпе, запрудившей поле. Он видел только прекрасную, знаменитую Бетти Хэнхоуп, королеву гольфа, которая до этой минуты относилась к нему со снисходительным презрением.

– О Рок, если бы кто сказал…

Она рыдала, губы ее были рядом с его губами.

И тут Белоуз сказал ей нечто… странное… очень глупое…

– Бетти, почему у вас на шее столь отвратительный шарф?

Президент воскликнул громовым голосом.

– Отвратительный голубой галстук на прелестной шейке Бетти Хэнхоуп… Ну и шутник этот славный Белоуз!..

Он обхватил Рока за плечи и затряс изо всех сил.

* * *

Року Белоузу казалось, что сэр Кинг Сорнтон тряс его с излишней силой.

– Вставайте, Белоуз!

И вдруг поле для гольфа сжалось, как шагреневая кожа, изменило форму, а газон и небо посерели. И тряс его не президент клуба, а человек в шинели с красными галунами.

– Белоуз… будьте мужественны… Только Бог…

С ним говорил священник с печальным взором.

* * *

„Морнинг Адвертайзер“: „Рок Белоуз, задушивший знаменитую чемпионку по гольфу Бетти Хэнхоуп, был казнен сегодня утром“.

Осужденный на смерть глубоко спал, когда за ним пришли. Когда ему завязывали руки за спиной, он прошептал:

– Прекрасная партия!.. Подряд три лунки и каждую за один удар…

Позолоченный драйвер

Уэстонский гольф-клуб обладает лучшим полем для гольфа на западе Англии. Площадь его близка к двумстам акрам. Полвека назад, в момент основания, оно не превышало десяти акров и имело всего шесть лунок. Девять членов клуба принадлежали к зажиточному классу, пользовались всеобщим уважением, но особых состояний у них не было.

В музее нынешнего клуб-хауза в одной из витрин выставлен драйвер необычной формы, покрытый толстым слоем позолоты. И посетитель думает, что эта сверкающая клюшка должна была сыграть важную роль в одном из престижных чемпионатов.

Однако, ему не стоит заблуждаться: этот драйвер действительно сыграл необычную роль, но только в очень странной криминальной истории, имевшей место в первые годы существования Уэстонского клуба.

* * *

Среди девяти членов был некто Дональд Смитерсон по прозвищу Пак, и это прозвище он носил по праву. Низенький, хитрый, он казалось сбежал из „Сна в летнюю ночь“ Шекспира.

Пак был не богаче остальных членов, но больше других страдал от того, что поле слишком маленькое.

– Если однажды я сделаю состояние, – не раз говаривал он.

Поговорка старой Англии утверждает, что всегда есть демон, выслушивающий пожелания и выполняющий их на свой лад.

Бедняга Пак! Он не дал соврать странному афоризму.

В те дни головки драйверов изготавливались из крепчайшего дерева самшита; Пак сделал драйвер с крюком из железа и запатентовал свое изобретение. Но оно было единодушно отвергнуто всеми клубами, куда он их предлагал, и Пак был единственным, кто пользовался им во время своих тренировок, а тренировался он чаще всего в одиночестве.

Однажды, он получил наследство в пятьсот фунтов и потратил их весьма оригинальным способом.

Он застраховал свою жизнь на большую сумму в пользу клуба и заплатил первый взнос деньгами, полученными в наследство.

Остальные члены клуба были этим очень недовольны. Как все порядочные англичане они были суеверны и увидели в поступке Пака вызов Судьбе.

Судьба была того же мнения, поскольку Пак умер к концу года. И Уэстонский клуб стал его наследником.

* * *

Пак умер не в своей постели, а в момент первого удара от четвертой лунки. Его нашли с размозженным черепом, а в двух шагах от него лежала его знаменитая клюшка.

По рапорту начальника полиции Уэстона жюри вынесло следующий приговор: Дональд Смитерсон был убит одним или несколькими неизвестными лицами, а драйвер был орудием убийства.

…Ищите того, кому выгодно преступление… Тут же восемь оставшихся в живых членов попали в разряд подозреваемых, и жизнь их стала сущим адом, как у любых подозреваемых. Они проводили нескончаемые часы в ужасном полицейском отделении, где их допрашивали невежливые и грубые полицейские, подозрительные и высокомерные судебные чиновники.

Они предоставили алиби, которые были тщательно проверены.

Миляга Сайлас Хабертон признался, что провел несколько часов в галантном обществе. Его вычеркнули из списка подозреваемых, но жена Сайласа потребовала развода.

Сэр Уильям Дорн в конце концов сообщил, как провел послеполуденное время – в тайне от всех он прилично зарабатывал на жизнь в экспортно-импортной конторе Ливерпуля. А Мортимеру Крейгу пришлось рассказать, как он бегал от ростовщика к ростовщику в поисках займа в двадцать фунтов.

Следствие зашло в тупик. Уже хотели было дело закрыть, когда один окрестный крестьянин сделал любопытное заявление властям.

Он начал со слов, что хранил молчание из ненависти к полиции, сующей нос не в свои дела. Однако, несколько дней назад на него пало подозрение в том, что он крадет кур и кроликов. Тогда по просьбе жены и дочерей он решил все рассказать.

В день преступления он шесть часов сидел на соседней колокольне и наблюдал за опушкой леса, где хотел разжиться сушняком для топки.

Издали он видел поле для гольфа, а на нем одинокую фигуру Пака, идущего к четвертой лунке с драйвером в руке.

Вдруг он услышал сильный свист.

Потом гольфист раскинул руки и упал лицом на землю.

Он не пошел смотреть, что произошло, поскольку был в запретном для него месте – роща принадлежала одному помещику, ненавидящему любителей легкой наживы.

Полиция записала его заявление, но в него не поверила. Его даже чуть не арестовали за ложные показания.

* * *

Ключ к тайне отыскал один кэдди.

Биллу Хантеру недавно исполнилось тринадцать лет. Он был сыном соседнего фермера, который проливал пот ручьем, чтобы дать ему хорошее образование, и был вознагражден за труды.

– Через пару лет, – предсказывал школьный учитель, – Билл сможет участвовать в конкурсе и получить стипендию, что позволит ему продолжить занятия в университете…

Это было октябрьским вечером. Члены клуба собрались, чтобы распустить клуб и отказаться от наследства Пака.

Бармена не было, и их обслуживал Билл.

Вдруг он поставил на стол кружку с пенящимся элем и воскликнул:

– Боже!.. Это случилось 10 августа!..

Мистер Брискомб, президент клуба бросил на него разъяренный взгляд, ибо не любил, когда кто-нибудь, особенно кэдди, вспоминал трагическую дату.

– Итак, Билл Хантер? – спросил он сердито.

Но Билл выглядел возбужденным.

– Сомс говорил ведь о сильном свисте?

– Конечно, а теперь достаточно! – прорычал мистер Брискомб.

– Жюри и коронер чистые идиоты, – воскликнул мальчуган. – Мистера Пака убили не драйвером!

Мортимер Крейг, любивший кэдди, вмешался в разговор:

– Если у тебя есть мысль, хорошая или плохая, это все же мысль, а пока никто не высказал никакой.

– Нужна кирка, – сказал Билл. – Надо перекопать землю там, где погиб мистер Пак.

Мистер Брискомб хотел разозлиться, но остальные члены клуба присоединились к предложению кэдди, и через полчаса земля вокруг четвертой стартовой площадки была перекопана вдоль и поперек.

Находку сделал сэр Уильям Дорн: необычный кусок черного блестящего металла, формой напоминавший головку драйвера.

– Это и вызвало гибель бедного мистера Пака, – заявил Билл. – Я знал, что мы найдем что-нибудь подобное…

– Но это находилось более, чем в футе под землей! – воскликнул сэр Уильям Дорн.

– Именно так, сэр Уильям!