Текст книги "Клуб неисправимых оптимистов"

Автор книги: Жан-Мишель Генассия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

8

Я был в трудном положении. Не в отчаянном – в безнадежном. Передвигая слона с g2 на c6, чтобы запереть королеву Томаша, я считал, что нашел идеальный ход, но моя беда в том, что я вечно тороплюсь. Игорь сокрушенно покачал головой, он увидел ошибку раньше меня. Томаш тоже понял, что я допустил промах. Сидевший справа от меня Павел с невозмутимым видом следил за игрой, положив подбородок на сложенные кулаки. Томаш считался хорошим шахматистом, но играл редко, предпочитая смотреть и комментировать, хотя кибицы, как известно, не имели права голоса. Томаш был хитрец и никогда не состязался с лучшими, например с Леонидом или Игорем. Сейчас он колебался. Пойди он ладьей на f4, мог бы поставить мне мат следующим ходом, это было очевидно, но он потянулся за королевой, как будто ей грозила опасность, потом передумал.

– Ты играешь как деревенщина, – буркнул Павел.

– Ну конечно, а ты у нас Ботвинник, да? – огрызнулся Томаш.

– Мишель – дебютант. С чего это ты так расслабился? – Томаш взглянул на доску, и его лицо просветлело.

– Так не пойдет, – запротестовал я, – двое на одного – это нечестно.

Томаш протянул руку за ладьей, в этот момент хлопнула дверь и появился запыхавшийся Владимир. Он был так возбужден, что нарушил одно из незыблемых правил клуба: обратился к Игорю на русском. Игорь и Павел – он тоже бегло говорил по-русски – вскочили со своих мест.

– Нуреев остался на Западе! – перевел нам Игорь.

– Во время посадки в аэропорту Ле-Бурже, – продолжил Владимир, – он оттолкнул двух агентов КГБ, перепрыгнул через загородку и побежал как сумасшедший, кагэбэшники гнались за ним, но он укрылся в помещении таможни. Нуреев свободен!

– Кто такой Нуреев? – спросил Томаш.

– Ты не знаешь Нуреева? – изумился Игорь.

– Откуда ему знать величайшего танцовщика современности? – воскликнул Леонид. – Что вообще поляки понимают в балете?

– На прошлой неделе мы с Леонидом и Владимиром ходили в Гарнье на «Баядерку». Как он был хорош, просто слезы на глаза наворачивались! В третьем акте он поразил публику до дрожи – немыслимая грация, воздушные прыжки, пробежки в бешеном темпе. Никто никогда не видел ничего подобного. Нуреев не танцовщик, он – птица. Чайка. Он не касается земли. Земное притяжение не имеет над ним власти. Он летает. Нуреев заполнял собой огромную сцену Кировского театра. Существовали только он, свет и музыка. Нуреев парит в воздухе. Ты следишь за ним взглядом, и он увлекает тебя за собой в вихре танца. Сегодня мы напьемся. Неси шампанского, Жаки.

– Может, игристого? Оно ничуть не хуже.

– Шампанского, лучшего! Мы будем пить «Кристалл»!

– «Рёдерер»? Оно жутко дорогое.

– Дай нам две бутылки!

Папаша Маркюзо принес шампанское и пластиковые стаканчики.

– Ты не заставишь нас пить из этой дряни! – вознегодовал Леонид.

– Ваши междусобойчики дорого мне обходятся.

– Наплюй на деньги, сегодня великий день.

– А мне сто второй, – вмешался в разговор Томаш.

Тот вечер принес Альберу Маркюзо самую крупную выручку в году. Он опустошил запасы шампанского и игристого вина и наполовину обновил набор бокалов. Вечеринка влетела Игорю, Леониду и Владимиру в копеечку, но они сочли, что свобода Нуреева бесценна. Игорь попросил тишины, произнес тост за Кировский театр и его лучший в мире балет, поднял бокал, как штандарт, и тут его прервал Владимир:

– Я готов выпить за Нуреева, он исключительный танцовщик, но лучший балет все-таки в Большом!

– Надеюсь, ты пошутил, авторитет Кировского непререкаем.

Владимир призвал в свидетели остальных, но те, по большей части, ничего не знали ни об одном из двух великих театров.

– Может, когда-то так и было, но сегодня тон задает Большой.

– Думаешь, я не знаю, как все вы, москвичи, нам завидуете? Да в Мариинке две Парижские оперы могут поместиться!

– Я говорю не о размерах здания, а о репутации труппы.

– Как насчет Дягилева, Нижинского и Вагановой? Вы там у себя в Москве хоть слышали эти имена?

– Они вышли на заслуженную пенсию тридцать лет назад.

– А кто придумал Русские сезоны?

– Это было до войны. Спроси кого хочешь, любой знаток подтвердит, что Большой – лучший, несравненный.

– Да ну?! А как же Нуреев? Он разве москвич? Нет, дорогой мой, Нуреев – ленинградец! Когда ему было то ли пятнадцать, то ли шестнадцать, он пытался поступить в труппу Большого, но вы его не захотели. Невероятно! Большой проглядел Нуреева. Не заметил его талант! Бедняга ночевал на улице, как нищий. Кировский принял и воспитал его. Когда Нуреев блеснул в «Корсаре», Большой попытался его переманить, но он остался в труппе Кировского! Назови мне хоть одного танцовщика Большого театра, который может сравниться с Нуреевым. Не было таких ни двадцать, ни тридцать лет назад.

Владимир не нашел что возразить. Леонид решил поддержать Игоря:

– Я дважды был на спектаклях Большого и десять раз смотрел балетные спектакли в Кировском. Игорь прав. Да, я ленинградец, но дело не в «местном патриотизме». Ни один театр Кировскому в подметки не годится.

Владимир пожал плечами:

– Вы сговорились, мне вас не переспорить.

– Ты меня разочаровал, Володя, споришь, лишь бы поспорить. Кировский – лучший театр мира, это аксиома. Закажи нам бутылку шампанского – в качестве извинения, – заключил Леонид.

Томаш позвал меня к столу, чтобы закончить партию. Я отмахнулся – сейчас не до шахмат!

– Мы говорим о важных вещах.

– У меня была выигрышная позиция.

– Тебе грозил мат.

На лице Томаша отразилось недоверие. Самое время нанести последний укол, как это много раз делали при мне Павел и Леонид.

– Что с тебя взять… Ты средненький игрок, таковым и останешься.

Остаток вечера Томаш провел за доской, пытаясь понять, откуда исходит опасность.

9

Имре плакал, и никто не мог его утешить. Нет, он не устраивал истерик, не рыдал взахлеб, но говорить о Будапеште без слез не мог.

– Не стоит так себя изводить, – говорил Тибор, обнимая друга за плечо. – Ты бессилен, как и все мы.

Я тоже пытался подбодрить Имре, но получалось не слишком хорошо. Он снова и снова, как наяву, переживал кошмар осажденного кинотеатра «Корвин», где студенты делали коктейль Молотова, слышал стрекот пулеметов, стреляющих по мирным гражданам, укрывшимся под аркадами здания. Он не мог забыть штабеля мертвых тел, грохот гусениц по асфальту и отчаянные крики перепуганной толпы.

– У меня был приятель Одон, он взлетал на танки, как акробат, бросал зажигалку в башню и успевал спрыгнуть прежде, чем машина загоралась. Одон в одиночку вывел из строя больше двадцати танков. Не знаю, что с ним стало. Мы сбежали до начала обстрела.

Каждый человек совершает в течение жизни некоторое количество ошибок, пытаясь объяснить себе, почему поступил так или иначе, думает, что́ могло бы его извинить или оправдать. Горше всего бывает осознать, что виной всему собственная глупость. После трагических событий, заливших Венгрию кровью, Тибор, Имре и еще сто шестьдесят тысяч венгров-эмигрантов десятилетиями задавали себе одни и те же вопросы. Неужто венгры и впрямь глупцы? Возможно ли, что они принимали желаемое за действительное? Проявили детскую доверчивость? Могла ли страна избежать катастрофы, отнявшей жизни у двадцати пяти тысяч граждан? Как случилось, что они до такой степени недооценили противника? Всякий раз, устав от бесконечных споров и попыток понять, где именно было выбрано неверное решение, они приходили к выводу, что избежать этого было невозможно. Имре не мог позволить себе усомниться. Пожар вспыхнул не сам по себе. Никто не понял, как это случилось, но кто-то раздул угли. Много месяцев радиостанция «Свободная Европа» (она вещала на Венгрию из Австрии, и ее можно было слушать практически во всех уголках страны) подталкивала венгров к восстанию и обещала им помощь Запада. Народ должен проявить волю и подняться на баррикады, рассчитывая на поддержку европейских стран и американцев, их самолеты могут подняться в воздух с баз в Германии и за час долететь до Будапешта. Миллионы венгров слушали «Свободную Европу» и в конце концов поверили, что войска союзников помогут им освободиться от советского ига. Значит, нужно подниматься на бой. Молодежь вдохновили колебания в руководстве компартии и временный отвод советских войск, воспринятый как свидетельство правоты радиокомментаторов. Сначала они умирали от страха, но двадцать третьего октября страх исчез. Людям казалось, что они вновь переживают революцию 1848 года. Никто не руководил восстанием, вождей не было. За одну короткую неделю Венгрия получила свободу, и наступило смутное время. Можно было сбросить с пьедестала памятник Сталину и остаться в живых. Французы и англичане, увязшие в Суэцком кризисе, не собирались вмешиваться, Эйзенхауэру нужно было думать о переизбрании. Радиостанция «Свободная Европа», которую финансировало ЦРУ, плевать хотела на венгров.

– Большинство народов, живущих на этой планете, поимели либо русские, либо американцы, – всхлипывая, объяснял Имре. – Только нами, венграми, попользовались и те и другие. Никогда не слушай радио и не верь глупостям, которые болтают комментаторы.

* * *

Имре плакал, потому что мир изменился. Члены клуба редко соглашались друг с другом. Они любили придираться к деталям и спорить по пустякам, но все считали, что повторение событий 1956 года невозможно. Люди тогда отдали свои жизни зазря. Возразить на это было нечего. Процесс демократизации неизбежен, тому есть масса признаков, положительных и объективных.

– Это необратимо, – объяснял Владимир.

Преступный коммунизм – коммунизм беззаконных судов, лагерей, КГБ и Сталина – истаивает, как лед на солнце. День сменяется ночью. Два тезиса, две аллегории, высказанные Владимиром и Павлом: Томаш упомянул куколку, которая превращается в бабочку, Грегориос – родовые муки. Сравнения разные, но вывод один. Прекрасным летом шестьдесят первого коммунизм начал меняться. Наконец-то меняться! Благодаря дядюшке Хрущеву писатели и поэты, расстрелянные и сгинувшие в лагерях, были реабилитированы. Он дал надежду. В странах Восточного блока появились независимые газеты и свободные журналисты. Их не арестовывали за слова о том, что нужно покончить с абсурдным авторитарным планированием, позволить либеральным экономистам применять их теории на практике, вернуть свободные выборы, официально разрешить создание политических партий и профсоюзов, защищающих интересы трудящихся, упразднить тайную полицию. Тиражи свободной прессы зашкаливали. Книги, ходившие в «списках», издавались в государственных издательствах. Хрущев даже позволил бывшему политзаключенному Солженицыну опубликовать повесть, действие которой происходит в лагере.

– Такова логика истории, – утверждал Павел.

* * *

Утром 13 августа 1961 года небо рухнуло на землю, и они пробудились с чувством тяжкого похмелья, с которым им пришлось жить долгие годы. Ночью власти Германской Демократической Республики закрыли 69 из 88 пунктов перехода из советской зоны в западную. Они успели возвести первую кирпичную стену длиной в 155 километров вокруг Берлина и еще 112 других между двумя Германиями, замуровали окна и двери домов, выходивших на стену высотой 3,6 метра, глубиной 2,10 метра, оборудованную 96 сторожевыми вышками, 302 КПП, 20 бункерами и 259 гарнизонами со служебными собаками. Людей потрясли не грубые, низкие методы, которыми действовала власть, не идеологические оправдания, не презрение к гражданам и не сломанные жизни – ко всему этому они привыкли. Их убивала коллективная слепота: они неверно оценили ситуацию и не поняли, что систему невозможно ни перестроить, ни улучшить. Худшее, что может случиться с марксистом, – это непонимание исторического материализма. Надежда умерла. Стена стала символом, новой тюрьмой, где их заперли. Они уподобились отсидевшему свой срок заключенному, которого должны вот-вот освободить и вдруг объявляют, что он приговорен к пожизненному заключению.

– Мы больше никогда не увидим свои семьи, – сказал потрясенный Владимир.

– Да, теперь все кончено. Мы отрезаны от родины навсегда, – пробормотал Игорь.

– Мы придурки, – продолжил Имре. – Все останется как есть, ничего не изменится.

Любые новости, плохие и хорошие, в клубе отмечали одинаково – распитием множества бутылок клерета.

– Будем пить, пока можем, пока живы! – предложил Леонид.

– Я поднимаю мой бокал за всех мерзавцев – на их фоне мы кажемся милыми людьми! – произнес не склонный к лирическим отступлениям Вернер.

Имре утешился, поняв, что поимели не только венгров.

Вскоре в клубе появилось много несчастных, потерянных немцев. Франкофоны обосновались в Париже, англофонов постигло дополнительное наказание – они эмигрировали в Лондон. Никиту Хрущева объявили пожизненным почетным членом клуба за постоянный вклад в его развитие.

10

Тибора не было уже два дня, и Имре забил тревогу. Игорь предупредил Даниэля Маго, тот справился в префектуре, в отделе по розыску пропавших, но ничего не узнал. Имре впал в отчаяние. Жаки рассказал, что Тибор в последнее время был очень подавлен, ничего не ел и пил больше обычного. Имре подтвердил, что Тибор плохо спал и был настроен очень мрачно. Появилось предположение, что Тибор покончил с собой, но тела не нашли. Самым тревожным было то обстоятельство, что Тибор ничего с собой не взял, даже одежду, которой так дорожил, ни туфли из крокодиловой кожи, ни замшевую куртку, ни костюм от Кристиана Диора из ткани с рисунком «куриная лапка», стоивший бешеных денег. Его личные сбережения, скопленные из чаевых, остались лежать в коробке из-под печенья, из чего следовало, что исчез он не по доброй воле.

Даниэль Маго заключил, что речь идет о похищении или несчастном случае, и искал Тибора по всем больницам и клиникам Парижа и окрестностей, но все было тщетно. Тибор покинул «Акапулько» в четыре утра, но дома не появился. Он мог нарваться на хулиганов на площади Пигаль – темных личностей там хватало, особенно по ночам. Одному Богу было известно, в какие темные делишки мог ввязаться Тибор. Пришлось обратиться к Лоньону, у которого были свои источники. Он пообещал сделать что сможет, но не преуспел и вынужден был признать, что Тибор испарился. Когда человек бесследно исчезает, это дурной признак. Маго и двое его коллег провели титаническую работу, прошерстив гостиницы и меблирашки. Имре сообщил, что венгры обычно сводят счеты с жизнью, бросаясь в воды Дуная – не голубого, а грязно-серого. Он опасался, что Тибор утонул в Сене и теперь его хладный труп дрейфует в сторону Северного моря.

Прошли дни, потом недели, и о Тиборе стали говорить в прошедшем времени, причем никто этого не заметил. Никто, кроме Имре, который ушел, хлопнув дверью, и не показывался три дня. Игорю пришлось отправиться к нему домой, извиниться и привести назад в «Бальто», к друзьям.

Папаше Маркюзо было о чем беспокоиться. Тибор остался должен астрономическую, по меркам хозяина овернского бистро, сумму.

– Скорее всего, он смылся из-за денег, – предположил он однажды вечером.

– Как ты можешь, Альбер! – возмутилась Мадлен. – Бедный Тибор, такой наивный, такой милый. С ним, должно быть, случилось несчастье.

– Да он просто встретил мужчину своей жизни и не посмел признаться Имре! – сказал Жаки. – Я знаю Тибора, ему не ролей не хватает, а денег. Он нашел себе набоба и сейчас воркует с ним у бассейна на Лазурном Берегу. Я видел, как на Тибора смотрели мужики! Он растолстел на двадцать кило, но остался красавчиком. Тибор – звезда, это заводит. В конце концов, они ничем от нас не отличаются.

Мадлен запротестовала – из принципа, но остальным идея Жаки не показалась такой уж нелепой. Об этом подумали все. Кроме Имре. Он сидел за столиком один, положив газету на столик, и о чем-то думал. Никто не осмеливался потревожить его. Я сел рядом и попросил рассказать мне о Тиборе. Я редко видел Имре в клубе и почти ничего о нем не знал, поэтому мой поступок удивил его. Он теперь целыми днями ничего не делал, только поедал круассаны, предназначенные для клиентов, читал газету, курил трубку, предавался мечтам, попивая чай с молоком, или делал переводы, которые никто не заказывал. Внешне Имре не изменился – он так же тщательно следил за собой, одевался с иголочки, – только в шахматы играть перестал. Мадлен потакала его капризам и кормила за четверых, считая вкусный обед лекарством от меланхолии. Имре читал ей стихи на венгерском, она не понимала ни слова, но слушала. Он когда-то перевел Рильке с немецкого на венгерский и теперь пересказывал его Мадлен на французском языке. Она восхищалась красотой декламации и уверяла Имре, что у него совсем нет акцента, – это придавало ему сил и внушало уверенность в том, что он является жертвой заговора.

* * *

Новость пришла неожиданно и, по идее, должна была их обрадовать. Если тот, кого ты считал мертвым, оказывается жив, следует прыгать от радости и облегчения, но члены клуба, узнав о Тиборе, впали в прострацию. Даже Имре предпочел бы, чтобы Тибор прохлаждался в Сен-Тропе. Причиной всеобщего потрясения стала статья на первой полосе «Франс суар» о триумфальном возвращении Тибора в Будапешт. Тибор Балаж снова на родине! Впервые человек, сбежавший из коммунистического рая, проделал обратный путь. И Венгрия не только не осудила блудного сына, но и приняла его в объятия, продемонстрировав превосходство народной демократии над прогнившей империалистической демократией. Спонтанный, но вполне осознанный поступок Тибора удивил всех, в том числе венгерские власти: они делали все, чтобы воспрепятствовать бегству граждан из страны, но принимать перебежчиков обратно им было впервой. Тибор явился к пограничникам на австрийско-венгерской границе и заявил, что хочет вернуться домой. Ответ из Будапешта пришел через несколько минут: «Пропустите его!» Выступая на государственном радио, Тибор сказал:

– Я вернулся в Венгрию. Жизнь на Западе невыносима и отвратительна. Я больше не мог выносить разлуку с родиной и матерью и прошу венгерский народ простить меня.

Возвращение Тибора стало ярким доказательством того, что Запад низок и гнусен, что он не более чем пропагандистский мираж и все эмигранты в самом скором времени вернутся на родину. Тибора не только не посадили и не подвергли остракизму, его подняли на щит и превратили в национального героя. Он поехал в Дебрецен к Марте, никогда не терявшей надежды на встречу с сыном. Его приняли на работу в Будапештскую консерваторию драматического искусства, он снялся во многих венгерских фильмах.

Тибор оставил внушительный неоплаченный долг – полторы тысячи франков, кое-кто считал, что даже больше. Вскоре после того, как он «всплыл» в Венгрии, Альбер повесил на стену объявление в рамке: «Кредит умер, неплательщики убили его». Имре решил выплатить хозяину «Бальто» все до последнего сантима. Альбер и слышать об этом не захотел! Он знал, что Имре не виноват и находится в сложном положении. Имре не сдавался. Он заявил, что ногè` его не будет в бистро, если папаша Маркюзо не возьмет деньги. Альбер согласился. Имре отдал ему восемьсот семьдесят один франк, которые Тибор складывал в коробку из-под печенья, а потом еще год выплачивал остальное.

Имре приложил немало усилий, чтобы забыть Тибора, но из этого ничего не вышло, и через какое-то время он воссоединился с любимым самым что ни на есть экзотическим способом. В клубе принципиально не упоминали имя Тибора, хотя в душе все завидовали человеку, которому хватило мужества сделать то, о чем мечтал каждый, – вернуться домой.

11

Мама хотела провести новогодние праздники в Алжире, у своего брата Мориса. Это стало нерушимой традицией. Папа ехать не хотел. «Нечего искушать судьбу, – говорил он. – В Париже тоже происходят взрывы и покушения, но непосредственной опасности нет, а там террористические акты случаются каждый день, и никто не знает, кто подложил бомбу – арабы или оасовцы!» Правительство во всеуслышание заявляет, что контролирует ситуацию и Алжир умиротворен, но никто в это не верит. Во время воскресного обеда папа высказался ясно и категорично:

– Хочешь ехать – дело твое, но Жюльетта останется дома.

Неожиданно для мамы дедушка Делоне поддержал папу, и она отступилась.

Сесиль получила письмо от Пьера. Он по-прежнему торчал в своем африканском захолустье, узнавал о том, что творится в мире, по радио или из газет и ждал отпуска. Куда он отправится, мы не знали, Сесиль надеялась, что в Париж, пока не получила открытку с двумя верблюдами в пальмовой роще Тебессы. Текст поверг нас в недоумение.

Дорогая Сесиль,

нам пришла охота искупаться. Неделя в ста километрах от базы. Земной рай. Мы объедаемся плодами опунции инжирной, финиками и играем в джокари [111]111
  Игра, схожая с бадминтоном, в ней могут принимать участие от двух до четырех человек.


[Закрыть] . На общевойсковом чемпионате я проиграл в полуфинале болвану-легионеру – у него три легких, и он портит воздух, когда бежит. Мы подружились. В парном разряде я играю с моим дружком Жако. Финал завтра, мы в него вышли, и от соперников и мокрого места не оставим. Я все еще хочу прочесть твою работу. Помни: Арагон – любовник.

– Не могу себе представить Пьера, играющего в джокари, – прокомментировал я.

– А я – его дружбу с легионером, – откликнулась Сесиль.

Мы переглянулись. Нам одновременно пришла в голову одна и та же мысль. Я молчал, предпочитая, чтобы она высказалась первой.

– Может, почистим ставни? Те, что выходят во дворик… – предложила Сесиль.

– Ты видела, в каком они состоянии? Их не приводили в порядок со времен Первой мировой, и восстановлению они уже не подлежат.

– Так и будешь ворчать?

Она кинулась на меня и начала щекотать. На нее иногда находило. Ей это нравилось. Я пытался сохранять невозмутимость, чтобы подразнить Сесиль, но надолго меня не хватило, и мы начали хохотать как безумные. В тот день я сделал несколько снимков: Сесиль отдирает обои в коридоре. Сесиль с пылесосом и щеткой в руке строит мне рожи. Она не любила позировать, так что приходилось подкарауливать момент. Насчет ставен я оказался прав. Мы открыли правую створку, и она немедленно соскочила с петель – дерево источил жучок.

* * *

Франк не подавал о себе вестей год и три месяца. Мы не знали, где он – в Алжире, во Франции или в Германии. Когда папа обратился в Министерство обороны, ему ответили, что лейтенант Франк Марини сам должен сообщать родным о себе. Проблема праздников разрешилась очень просто: Морис приедет в Париж. При встрече он поприветствовал меня по-английски:

–  Hi, Callaghan, how do you do?

–  Very good, дядюшка, – ответил я.

Он легонько, по-дружески, ткнул меня кулаком в подбородок и поинтересовался:

– Как дела в лицее?

– Все отлично.

– Похоже, ты слишком одаренный для Политеха, да?

Морис расхохотался. Мне не нравилось, что он подшучивает надо мной при кузенах; я хотел ответить тем же, но не нашел что сказать. Мама провела для Мориса экскурсию по обновленному магазину, где он еще не был, показала ему соседнюю лавку, переделанную под мастерскую гарантийного обслуживания. Морис был ошарашен количеством покупателей, выстроившихся в очередь за талонами. Папа не смог уделить Морису внимания:

– Прости, старина, мне нужно заняться этими господами.

Супружеская пара подписывала квитанцию на заказ. Муж протянул чек; отец небрежным жестом наколол его на штырек и показал бумаги дяде.

– Десять тысяч! Глазам не верю! – изумился Морис.

Мама с гордостью объясняла брату, как функционируют различные службы и как трудно найти в Париже опытных мастеров для выполнения работ.

– Я потрясен! Вы – лучшие!

Когда мама назвала дяде сумму торгового оборота, он ей не поверил.

– Будь у нас достаточно персонала, мы бы не теряли потенциальных покупателей и доход был бы процентов на тридцать-сорок выше.

– Ну что тут скажешь, Элен, браво, браво, браво! Я рад, что семинары по менеджменту принесли свои плоды.

– Они мне очень помогли, – признала мама.

– Тебе бы следовало прослушать курс «Улучшите качество швов в водопроводном деле!», – пошутил папа, – тогда ты могла бы открыть магазин в касбе. [112]112
  Касба – крепости во многих населенных пунктах Северной Африки. В Алжире это название было перенесено на весь Старый город, который в 1992 году ЮНЕСКО был объявлен всемирным наследием.


[Закрыть]

Следующие два дня мы бегали по магазинам, закупая продукты для пышного семейного ужина.

Сесиль решила уехать на две недели к дяде, который жил недалеко от Страсбурга, – других родственников у нее не было. Она написала письмо Пьеру, приложив копию первой главы работы об Арагоне, сделанную на плюре. [113]113
  Тонкая прозрачная бумага, покрытая с одной стороны слоем клея и употребляющаяся в литографии.


[Закрыть]

– Когда Пьер вернет текст, я дам тебе почитать, – пообещала она. – Хочешь что-нибудь приписать?

Мне так много нужно было сказать Пьеру, что я не знал, с чего начать. Я поблагодарил его за пластинки, написал, что слушаю их каждый день и думаю о нем, а товарищи мне завидуют. Пообещал, что верну все в целости и сохранности, как только он вернется. Потом рассказал о лицее, Шерлоке и Хиляке, описал свои математические злоключения и людей, которых встретил в клубе. Я слегка приукрасил свое повествование, добавив, что члены клуба – банда революционеров и за ними следит человек из префектуры. Я был уверен, что Франку это будет интересно. Я попросил Пьера узнать хоть что-нибудь о брате и сообщить мне. Хотел добавить, как мне не хватает наших с ним споров, но вовремя вспомнил, что Пьер терпеть не может сантиментов, и зачеркнул две последние строчки.

– Ты что, роман собрался писать? Дашь прочесть? – полюбопытствовала Сесиль и попыталась заглянуть мне через плечо, но я сунул листок в конверт и запечатал.

На улице было холодно, но мы все равно отправились бегать в Люксембургский сад и сделали пять полных кругов.

Я проводил Сесиль на Восточный вокзал, посадил ее в вагон, вышел на улицу, заметил в кафе напротив настольный футбол и не устоял.

* * *

Мама уговорила Мориса поселиться у нас.

– Зачем тратить деньги на гостиницу? У нас вполне достаточно места.

Мне пришлось перебраться в комнату Жюльетты, а свою уступить кузенам. Морис и Луиза заняли комнату Франка. Квартира превратилась в подобие кочевого стойбища или семейного пансиона, битком набитого отдыхающими. В ванную и туалет выстраивалась очередь. На войне как на войне, говорил папа – он был единственным, кому не нравился этот веселый хаос. Он уходил на рассвете, возвращался поздно и не приходил к ужину, прикрываясь работой в магазине. Потом он на три дня уехал в Ланс, сказав маме, что бабушка Жанна плохо себя чувствует. Две недели я не спал из-за храпа Жюльетты. Никто не подозревал об этой чýдной особенности моей младшей сестры. Я тряс ее, толкал, даже щипал – она переворачивалась на другой бок и через пять минут выдавала еще более громкие рулады. Когда я объяснил Жюльетте, почему никак не могу выспаться, она ужасно обиделась и сказала, что я вру. На следующую ночь я позвал в комнату наших кузенов Тома и Франсуа, и они убедились в моей правоте. Жюльетте пришлось смириться, но она мне этого не простила.

* * *

Морис был настоящим киноманом и, приезжая в Париж, старался посмотреть как можно больше фильмов. На сей раз дядя пригласил нас составить ему компанию, но поставил условие: кинотеатр и фильм выбирает он – и никаких мультиков. В Алжире ходить в кино было небезопасно – в залах взрывали бомбы. Кроме того, фильмы там шли в дублированном варианте, а Морис считал это преступлением. Джон Уэйн, говорящий по-французски, вызывал у него смех, а Кларк Гейбл – слезы. Луиза с моей матерью опустошали магазины и бутики на Фобур-Сент-Оноре, а мы каждый день смотрели какой-нибудь американский фильм в оригинальной версии. Если Луизе удавалось уговорить мужа пойти на французский фильм, он засыпал ровно через пять минут и спал до конца сеанса. Так стоило ли попусту тратить время? Морис шел вниз по Елисейским Полям, разглядывая афиши, читал названия и решал, будет нам скучно или нет. Одна афиша привлекла его внимание.

– Нашел! Французский фильм – приключенческий, с напряженным действием, как в американских боевиках.

Я понял, откуда взялось мое прозвище, когда Морис повел меня смотреть картину «Каллахан начинает снова» и «Никакого виски для Каллахана». Дядя обожал эти детективы за лихо закрученный сюжет и соленый юмор, а фильм о Лемми Коушене [114]114
  Имеется в виду фильм «Альфавиль – странное приключение Лемми Коушена». Фильм снят режиссером Жан-Люком Годаром на основе романа французского поэта и писателя Поля Элюара. Лемми Коушен – агент ФБР из романов британского писателя Питера Чейни.


[Закрыть]с Эдди Константином в главной роли считал настоящим шедевром. Когда мы вышли из кинотеатра, он повторил свой шутливый фирменный жест и сказал:

– Что-что, а скучать нам не пришлось.

Мы отправились есть мороженое в «Драгстор» – Морису нравился интерьер, оформленный в стиле салуна из голливудского вестерна. В «Драгсторе» дядя встретил старого друга, «черноногого» торговца обувью, с которым не виделся два года. Этому человеку удалось сбыть с рук магазин в предместье Алжира и купить новый на бульваре Вольтера. Он посоветовал дяде поступить так же, и тот дико разозлился.

– Пошел к черту! Думаешь, я нуждаюсь в твоих идиотских советах? Не могу я последовать твоему примеру, тупой кретин! У меня не магазин в двадцать квадратных метров в Сент-Эжене, а тридцать два здания! Если я хоть что-нибудь продам – мне конец. Я ничего не могу сделать! Меня загнали в угол. Но мы справимся, уж ты мне поверь. Раздавим их! И останемся у себя дома!

В разговор вмешался один из посетителей, разговор шел на повышенных тонах, тип обозвал Мориса фашистюгой и гнилым колониалистом. На семинары по искусству дядя не ходил. Он плюнул оппоненту в лицо и заклеймил его как грязного гребаного коммуниста, тот, естественно, оскорбился, они схватили друг друга за грудки и принялись трясти что было силы. Вмешались официанты, и нас вытолкали взашей, не дав доесть мороженое. Утешало одно: Морису не пришлось платить по счету.