Текст книги "Клуб неисправимых оптимистов"

Автор книги: Жан-Мишель Генассия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

12

Рождественский ужин удался на славу. На памяти семейства Делоне никогда еще не было такого роскошного стола: столовое серебро, лиможский фарфор, кружевные салфетки и хрусталь-баккара. О неприятном инциденте в «Драгсторе» никто не вспоминал, не стоило портить праздник из-за дураков. С родителями Луизы нас было пятнадцать, а накормить мы могли вдвое больше едоков. Мама и Луиза продумали действо до мельчайших деталей. Ужин был рассчитан на два часа, месса в церкви Сент-Этьен-дю-Мон начиналась ровно в одиннадцать.

– Если придумаешь какой-нибудь трюк и избавишь нас от этого мероприятия, – шепнул мне папа во время аперитива, – оплачу тебе «Двадцать четыре часа Ле-Мана». [115]115
  Игра на основе старейшей из ныне существующих автомобильных гонок на выносливость, проходящей ежегодно с 1923 года недалеко от города Ле-Ман во Франции.


[Закрыть]

Предложение было заманчивым. Мама наотрез отказывалась покупать мне эту игру, считала ее дурацкой и говорила, что она мне не нужна. Мы с папой перешептывались, как два заговорщика, стараясь, чтобы никто ничего не услышал и не заметил.

– Я скажу, что плохо себя чувствую, и тебе придется остаться со мной дома.

– Она не поверит.

– Помнишь, мы ели устриц в «Ла Боль»? У меня тогда случилось расстройство желудка. А еще я выпью белого вина, ты же знаешь, мне от него всегда становится плохо.

– Она догадается.

– Что это вы тут замышляете? – спросил дедушка Филипп, садясь между нами.

– Я рассказываю, какой потрясающий фильм мы видели сегодня днем.

– Знаешь, Мишель, во французском языке есть и другие слова. Сегодня все потрясающее. Может, обновишь свой лексикон?

– Ты прав, больше не буду говорить «потрясающий».

– Мне сказали, твоя мама заболела. Надеюсь, ничего серьезного? – спросил Филипп у папы.

– Сердце… Доктор велел ей соблюдать режим.

– Это просто мания какая-то! – раздраженно воскликнул дедушка. – Они всех нас угробят своими режимами.

– Не слишком приятно проводить праздники в больнице. Папа остался с ней.

– Не волнуйся, она справится.

– К столу! – закричала мама, внося блюдо с огромным копченым лососем.

Все пребывали в чудесном настроении, возможно благодаря гевюрцтраминеру. [116]116
  Сорт белого вина.


[Закрыть]Я протянул свой бокал, Морис наполнил его до краев, и я выпил. Вино оказалось недурным. Никто, кроме папы, не заметил, что я втихаря получил вторую порцию, – все обсуждали оправдание Мари Бенар. [117]117
  Мари Бенар (1896–1980) – обвинялась в отравлении 12 родственников и соседей (в том числе обоих мужей, собственных родителей, свекра и свекрови) с целью завладения их имуществом. В 1961 году была оправдана по недостатку улик.


[Закрыть]

– Она их укокошила, – уверенным тоном заявил дедушка. – Эта женщина опасна.

– Нет, она невиновна, – заявила Луиза.

– Ландрю [118]118
  Анри Дезире Ландрю (1869–1922) – французский серийный убийца, с 1915 по 1918 год убивал одиноких женщин. Был пойман полицией, предстал перед судом по обвинению в 11 убийствах, признан виновным по всем пунктам и приговорен к смертной казни.


[Закрыть]тоже клялся, что ни в чем не виноват. Если она невиновна, то я – папа римский, – засмеялся Морис.

– Эксперты заявили, что…

– Знаешь, что бы я сделал с этой преступницей? – прокурорским тоном спросил Филипп. – Скормил бы ей мышьяк, который нашли при обыске в гараже, а потом отправил на гильотину.

– Что вы такое говорите! – ужаснулась Луиза.

– А травить несчастных людей из-за наследства разве не ужасно? – ехидно поинтересовался Филипп.

– Ее оправдали! И, кроме того…

– Господи боже ты мой! Да что ты понимаешь в преступниках, бедная моя девочка!

Никто не дал Луизе времени объяснить свою точку зрения. Так в нашей семье бывало всегда. Любой, кто не соглашался с дедушкой, объявлялся дураком или дурой. Филипп покачал головой и закатил глаза. Луиза не стала спорить, она знала, что действовать в одиночку бессмысленно: Делоне охотятся стаей и придерживаются общего мнения.

– Надеюсь, ты не приправила лосось мышьяком, Элен? – поинтересовался папа.

– Только устрицы, – парировала мама.

Все посмеялись. Освободив место в центре стола, мама и Мария осторожно установили блюдо с пирамидой серебристых устриц. Пятнадцать рук одновременно потянулись к лакомству, приправили устриц уксусом с луком-шалотом и – хоп! – в рот по две сразу. Поедание деликатеса напоминало соревнование – кто съест больше и быстрее остальных. Устриц на блюде было так много, что они вроде как и не убывали. Я приступил к осуществлению своего хитрого плана. Сколько нужно съесть устриц, чтобы стало дурно? Две дюжины, три или больше? В десять вечера настал момент изобразить приступ и начать корчиться от боли в животе. Папа останется со мной, остальные отправятся на мессу. Нужно было выпить больше белого вина, ради «24 часов Ле-Мана» стоило рискнуть.

– Какой-то странный вкус, – сказал Филипп, с подозрением разглядывая устрицу.

– Что не так? – встревожилась мама.

– У нее привкус мышьяка, чуть горьковатый, но не сказать, что неприятный, – сообщил дедушка, очень довольный своей шуткой.

– Это глупо, папа! – укоризненно покачала головой мама.

– Берегись, Поль, ты только что проглотил устрицу с мышьяком! – подколол папу Морис.

– Мне беспокоиться не о чем, я же не богач какой-нибудь! – парировал папа. – А вот тебе, Луиза, следует опасаться мужа, он тот еще ловкач!

Все рассмеялись и загалдели, так что звонок услышал я один.

– Папа, кажется кто-то звонит в дверь.

– Я ничего не слышал.

В наступившей тишине прозвучало несколько длинных звонков.

– Открой, Мишель. Кто бы это мог быть в такой час?

– Наверное, консьержка, – предположила мама.

Я открыл дверь и окаменел от ужаса: на пороге стояли четыре жандарма в форме. Появился папа.

– Что вам угодно, господа? – спросил он и положил руку мне на плечо.

– Мсье Поль Марини? – спросил пожилой жандарм.

– Собственной персоной.

– Мы ищем Франка Марини.

– Франка? Его нет. Он в Алжире. Проходит военную службу.

– Ошибаетесь, мсье. Ваш сын дезертировал из армии.

– ?..

– Что происходит? – спросила подошедшая мама.

– Не знаю. Они говорят, что Франк дезертировал.

– Быть того не может.

Жандарм достал из планшета пачку листков и начал читать, взвешивая каждое слово:

– Мы действуем на основании судебного поручения, выданного господином Онтаа, военным следователем постоянно действующего трибунала вооруженных сил САЗ… [119]119
  Северо-Алжирская зона – одна из частей поделенного Алжира во время войны 1954–1962 годов.


[Закрыть]

На «САЗ» он споткнулся – видимо, не знал, что это такое. Я почувствовал, как папины пальцы еще крепче сжали мое плечо. Жандарм взглянул на напарника, тот поднял брови, и он продолжил чтение:

– …выдавшего постановление на арест Франка Филиппа Марини, родившегося двадцать пятого мая тысяча девятьсот сорокового года в Четырнадцатом округе Парижа, а также ордер на обыск его жилища.

Служители закона вошли в квартиру, и мама поспешно закрыла за ними дверь. Гости потребовали объяснений, все заговорили разом, перебивая друг друга, трудно было понять, кто кого и о чем спрашивает и кто на какой вопрос пытается ответить. В коридоре возникла толчея. Дедушка Делоне упомянул о связях в министерстве, чем раздражил старшего по званию, и тот сказал, что отметит это в рапорте. Нам велели вернуться в гостиную и поставили одного из жандармов у двери. Остальные трое начали обыскивать квартиру в присутствии моего отца. Мы стояли, молчали и переглядывались. Мама сказала что-то на ухо Морису, и мы стали тихо переговариваться. Минут через десять в дверях появился один из тех, кто рылся в наших вещах. Велел коллеге переписать личные данные присутствующих и попросил Мориса следовать за ним.

– Но почему? Я не имею к Франку никакого отношения.

– Прошу вас, пройдемте!

Через какое-то время Морис вернулся и сообщил, что жандармы хотели знать, какие вещи принадлежат им с Луизой, а какие нет, поскольку мама поселила их в комнате Франка. Появились папа и жандармы – обыск закончился. Они собрали все папки, тетради, книги, журналы и записную книжку, сложили в пластиковые мешки и запечатали красным воском. Папа подписал протокол изъятия, и ему вручили повестку: двадцать седьмого декабря он должен явиться в жандармерию казармы Рейн и дать показания.

– Какие именно показания? – спросила мама.

– Насчет вашего сына, мадам.

– Все предельно просто: я не получала никаких известий о сыне после его отъезда в Алжир и не желаю ничего о нем знать.

Старший офицер оказался в затруднительном положении. Он посоветовался с одним из напарников, и тот кивнул.

– Если вы согласны, я могу записать ваши показания немедленно.

Они устроились в кухне, освободив немного места на столе. Папа спросил, не хотят ли они что-нибудь выпить, и жандармы согласились на кофе, но от еды отказались. Папа рассказал нам, что один из жандармов, блондин, записал их показания от руки, но сам никаких сведений не сообщил, заявив, что жандармерии ничего не известно.

– Ход делу дал следователь в Алжире. Свяжитесь с ним. У вашего сына серьезные проблемы. Обычно выдается распоряжение о розыске, а на него выписали ордер на арест. Если знаете, где он, или можете как-то связаться, убедите его сдаться властям. Его все равно поймают. Рано или поздно всех ловят.

Они ушли так стремительно, что ошеломленный дедушка рухнул в кресло, не понимая, что это было – ужасная реальность или дурной сон. Луиза села рядом и принялась поглаживать ему руку. Морис повторял как заведенный: «Не могу поверить!» Мария более чем некстати поинтересовалась, можно ли подавать мясной пирог, и мама немедленно ее спровадила. Все были ужасно подавлены, даже мы – дети, хоть и не знали, что такое военный трибунал, ордер на арест и обыск. Нашу тревогу усиливал страх и растерянность взрослых. Мы инстинктивно чувствовали, что семье грозит катастрофа, что опасность связана с войной и с тем, что от нас скрывают. Нет ничего хуже четырех жандармов, решивших нанести вам визит во время рождественского ужина. Я вспоминал наше с Франком прощание в венсенском бистро и не мог понять, почему он дезертировал. Как рассказать об этом Сесиль? Морис сел за стол:

– Дети, собирайтесь, мы не должны опоздать к мессе.

Мама подошла к папе и сказала:

– А ведь я тебе говорила… И оказалась права.

– О чем ты?

– Это твоя вина!

– Ничего подобного! Я ни в чем не виноват! И ты не виновата! И Франк не виноват! Во всем виновата война.

– Проклятые коммунисты задурили ему голову своими гнилыми идеями. Если бы ты вмешался, ничего бы не случилось!

– Ты бредишь! Я запрещаю тебе так говорить!

– Ты не можешь ничего мне запретить, все это – твоя вина!

Мы ждали возражений, крика, взрыва, но папа просто смотрел на маму непонимающим взглядом, потом его глаза увлажнились, он понурил голову, открыл шкаф, взял пальто и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Ты перегибаешь палку, Элен, – недовольно произнес дедушка. – Поль тут ни при чем. Догони его.

– Ни за что!

– Выбирай выражения. Ты слегка на взводе. Вам бы следовало поехать отдохнуть.

– Папа, это…

– Довольно! Возьми себя в руки. Думаю, все сыты? Собираемся и выходим! Праздник закончился.

– Мишель, чего ты ждешь?

– Мне не по себе, мама.

– Устрицы! Его желудок их не переносит.

– Он выпил слишком много белого вина, – заметила Луиза.

– Белое вино в его возрасте? Немыслимо.

– Ты поил его вином, Морис?

– Он уже взрослый. Ну, выпил один бокал.

– Два, – уточнил я.

– Это чистое безобразие! – возмутилась Луиза. – О чем ты думал, Морис?

– Иди ложись, – велела мама. – Я дам тебе соды.

Я улегся на диванчике. Ко мне подошла Жюльетта. Я думал, сестра хочет меня утешить, но она наклонилась и прошептала с радостной улыбкой:

– Ты умрешь от отравления.

Они ушли – с похоронным видом и тяжелым сердцем, а я еще минут десять лежал, изображая недомогание, хотя притворяться больше не требовалось. Времени у меня было довольно, целых полтора часа. Я оделся, осторожно открыл дверь и прислушался: в доме царила тишина. Я спустился по лестнице, не зажигая света, чтобы не привлекать внимания консьержей, и оказался на морозной улице. Ветер закручивал в воздухе снег, редкие прохожие поднимали воротники и прибавляли шаг.

Я искал его повсюду. Дошел по пустынной улице Гей-Люссака до Люксембургского сада. Все рестораны и кафе были заперты. На улице Суффло и площади Пантеона гулял ледяной ветер. Папу я обнаружил в овернском кафе на улице Фоссе-Сен-Жак, единственном заведении, работавшем в рождественскую ночь. Это было бистро нечестивцев, здесь играли в таро и весело напивались. Папа наблюдал за игрой. Я сел рядом, он удивился, обнял меня и спросил:

– Выпьешь пива?

– Нет, спасибо.

– Тогда кока-колы.

Он махнул рукой патрону:

– Дай нам две колы, Жанно.

– Лучше белого вина с лимонадом.

Папу позвали сыграть, но он отказался:

– Спасибо, ребята, мы лучше посмотрим.

Допив, он наклонился ко мне и спросил:

– Ну что, дома все чисто?

Я кивнул. Папа встал, положил деньги на столик, и мы вышли.

На улице он прикрыл меня полой своего пальто, чтобы я не замерз.

– Может, сходим в церковь, папа, поставим свечку за Франка?

– Знаешь, Мишель, если Бог и вправду всемогущ и все видит, нет нужды о чем-то Его просить, но, если тебе так хочется, я согласен.

* * *

Я долго корил себя за то, что не настоял на своем. Когда знаешь, что случилось потом, понимаешь: стоило сделать эту малость. Если множество людей в мире зажигают так много свечей и лампад, значит это что-то дает, значит время от времени Он замечает одинокий огонек среди моря мерцающих огоньков, а иначе выходит, мы зажигаем свечи лишь для того, чтобы было не так страшно во мраке ночи. Впрочем, если подумать о миллиардах и миллиардах огоньков, зажженных человечеством за всю его историю, если подсчитать, сколько было вознесено молитв и отвешено поклонов, можно прийти к выводу, что Господь – буде Он существует – больше ничего от нас не ждет.

Январь – декабрь 1962-го

1

Существуют непосильные задачи. Например, трезво смотреть на жизнь, говорить правду или признавать свои ошибки. Мы ходим вокруг да около, увиливаем, занимаемся другими вещами или берем на вооружение принцип иезуитской морали: ложь по умолчанию не есть ложь. Когда Сесиль вернулась с каникул, я ничего ей не сказал.

– Как все прошло?

– Как всегда. Праздник в кругу семьи.

– У тебя есть заветная мечта, Мишель? – спросила Сесиль, нарезая эльзасский пирог.

– Кроме «Двадцати четырех часов Ле-Мана»? Хочу тебя сфотографировать.

– Ты сделал уйму снимков, и неплохих.

– Я мог бы запечатлеть тебя в ванне.

– Шутишь?

– Это будет художественная фотография.

– Ничего пооригинальней не придумал?

– Уж и посмеяться нельзя… А ты о чем мечтаешь?

– Ни о чем. Мечта – нечто печальное и недостижимое. Не хочу мечтать.

– Могла бы подумать о Пьере, пожелать, чтобы кончилась война и он вернулся домой.

– Я думаю о Пьере, мир рано или поздно заключат, и он вернется.

– А твоя диссертация?

– Закончу в положенный срок и начну работать. Ты не ответил на мой вопрос.

Я не был уверен, стоит ли рассказывать Сесиль о визите жандармов. Мы бы стали строить гипотезы, искать сомнительные объяснения. Я знал Сесиль как облупленную. Напустит на себя независимый вид и заявит, что ей плевать, что это больше не ее проблема.

– Чего я действительно хочу, так это еще кусочек пирога.

Сесиль приглашала меня на горячий шоколад, но забыла его купить, поэтому мы пили кофе с молоком, ели пирог – и умяли все до последней крошки.

– У моего дяди ресторан. Не представляешь, сколько было съедено за эти две недели! Как тебе кажется, я поправилась?

– Раз уж мы играем в молчанку – мой рот на замке! Но предлагаю снова начать бегать.

К чему было говорить с Сесиль о Франке? Она больше года избегала разговоров о нем. Да и что я мог сказать? Мы ничего не знали. Морис пустил в ход все средства, обратился к своим высокопоставленным знакомым, но ничего не добился. Стоило ему произнести слова «дезертир» и «следователь», и перед ним вырастала глухая непреодолимая стена. «Контактеры» Мориса обещали перезвонить, и он часами сидел у телефона, но если кто и звонил, то совсем не те люди. Морис злился, обрывал разговор и даже составил график дежурств у аппарата, чтобы не пропустить нужный звонок. Потеряв терпение, он сам набирал номер телефона, но чаще всего нарывался на автоответчик. Все именитые друзья дедушки Делоне ушли в отставку и помочь не могли – или не хотели. Де Голль провел чистку в министерствах и расставил повсюду своих людей.

Праздники закончились, Морис, Луиза и кузены уехали, не дождавшись новостей. Морис был настроен оптимистично. В Алжире у него были связи, и он надеялся быстро получить информацию, но ошибся. Алжирские знакомые пожимали плечами и советовали не лезть, куда не следует. В суде Мориса посылали от одного чиновника к другому; даже его ближайший друг Фернан, занимавший ответственный пост в префектуре, повел себя крайне уклончиво и в конце концов сказал: «Отступись, Морис, я бессилен. Не вмешивайся». Трагизм ситуации объяснялся просто, двумя словами: военная полиция. Все держалось в секрете. О деле если и говорили, то полунамеками, как о неясной угрозе или дурной болезни. Никто ничего не должен был знать. Когда Морис звонил нам, папа подходил к телефону, мама брала другую трубку, и они втроем обсуждали новости текущего момента. Судья военного трибунала отказался принять дядю. Не смог он попасть и в крепость в Эль-Бияре, хотя прождал несколько часов на солнцепеке. Дежурный парашютист отослал его прочь, сказав, чтобы не тратил попусту время. Целый месяц наша жизнь крутилась вокруг ночных звонков. Что бы там папа ни говорил о Морисе, тот не жалел усилий, пытаясь добыть информацию, он нашел решение, против которого резко возражала мама. У Мориса была «хорошая знакомая, очень порядочная женщина», она владела гостиницей в Баб-эль-Уэде, [120]120
  Баб-эль-Уэд – квартал в Алжире, на побережье Алжирского залива, один из самых красивых в Старом городе.


[Закрыть]где часто бывали Массю, [121]121
  Жак Эмиль Массю (1908–2002) – французский генерал, участник Второй мировой, Индокитайской, Суэцкой и Алжирской войн.


[Закрыть]Бижар и половина Генерального штаба. Папа не соглашался с мамой, но она все равно запретила обращаться к этой знакомой, поэтому пришлось вмешаться Филиппу:

– Забудь на время о том, что ты утонченная натура, Элен, и не докучай нам! Не мешай Морису и не лезь в мужские дела!

– Это наш последний шанс, – сказал Морис, чтобы убедить маму. – Она знакома со «всем Алжиром»!

* * *

Игорь, Вернер, Павел и Грегориос не раз попадали в безвыходные ситуации, но не теряли присутствия духа в минуты жестоких испытаний. Когда я пришел, Братец Большие Уши разговаривал с Томашем. Мне показалось, что все всё поймут по моему лицу, но ошибся: человек может ужасно страдать, и никто ни о чем не догадается. Я сел и стал наблюдать за партией, ожидая, когда кто-нибудь из партнеров спросит: «Что стряслось, Мишель?»

Никто ничего не заметил. Мой секрет остался при мне. Зачем человеку друзья, если с ними нельзя поговорить? Я решил посоветоваться с Игорем, он все поймет и даст правильный совет. Я был уверен, что сумею это сделать в воскресенье, когда в «Бальто» не будет Лоньона, но ничего не вышло – все слушали радио, стоя вокруг Альбера, лихорадочно крутившего ручку настройки.

– Что происходит?

– Ты не в курсе? – удивился Имре.

– В курсе чего?

– На Сартра покушались. Возможно, он погиб! – воскликнул Жаки.

Седьмого января 1962 года оасовцы взорвали маленькую квартирку на четвертом этаже дома номер сорок два по улице Бонапарта, где с 1946 года жили Сартр с матерью. Год назад в его жилище уже бросали пластиковую бомбу, но ущерб был не слишком велик, на сей раз террористы преуспели – рояль погиб, серьезно пострадали рукописи.

Благодаря беспроволочному телеграфу папаши Маркюзо Сартр уже на следующий день снял студию в двух шагах от «Бальто», на третьем этаже современного дома номер сто двадцать два по бульвару Распай, и въехал быстро и незаметно, чтобы не привлекать излишнего внимания. Человек десять насмерть перепуганных жильцов написали петицию, которую управляющий даже читать не стал. Сартр стал чаще бывать в «Бальто» и других окрестных бистро. В ресторане у него был свой столик рядом с дверью клуба. По утрам он писал, и никто не смел его беспокоить, кроме Жаки, который по первому знаку подавал мэтру кофе со сливками. Иногда Жаки подсаживался за столик, и они беседовали. Никто не понимал, что могут обсуждать два столь разных человека. Жаки в этой жизни волновало одно – футбольная команда «Стад де Реймс». Мы решили, что Жан-Поль Сартр тоже любит футбол, и однажды спросили Жаки:

– Что вы там такое друг другу рассказываете?

– О чем мы говорим?

– Вы протрепались целый час. Что тебе сказал Сартр? Он тоже любит футбол?

– Жан-Поль непростой человек. Все время задает вопросы о моей работе.

– О твоей работе?!

– Ну да. Он считает, что я – в отличие от других официантов – не играю в официанта. Я его очень интересую. Он говорит, что я искренний, не притворяюсь, не играю в то, что делаю, что в работе я такой же, как в жизни. По его мнению, я единственный реальный официант из всех, кого он знает, и это его восхищает. Мужику просто делать нечего, так я думаю. Что будете заказывать?

Иногда Сартр работал в зале ресторана всю вторую половину дня и в клуб не заходил. Игорь, Леонид и Грегориос безгранично им восхищались. Имре, Владимир, Томаш, Петр и Павел терпеть его не могли за то, что он защищает сталинский коммунизм, за уклончивую позицию в оценке венгерских событий и за высказанное во время суда над Кравченко утверждение, что любой антикоммунист – не более чем поганый пес. Они с ним не здоровались, Сартр не удостаивал их даже взглядом. А вот я всегда вежливо кивал ему, и он отвечал – коротким кивком. Однажды у него кончились спички, я сказал, что сбегаю и куплю, он согласился:

– Буду весьма признателен.

Когда я принес коробок, он поблагодарил и улыбнулся. Я не решился сказать, что между нами есть кое-что общее – лицей Генриха IV. Мне хотелось проявить оригинальность, но я не знал, как это сделать. Трудно выглядеть умным рядом с Жан-Полем Сартром…

– Смотрели вчера футбол? «Рейсинг» снова вздул «Стад де Реймс». Полный разгром.

Он ничего не ответил, только посмотрел круглыми, как у воробья, глазами, закурил и вернулся к работе. Я решил, что допустил оплошность и что Сартр болеет за реймсцев. В другой раз я поднял упавший с его стола листок, и он произнес металлическим голосом:

– Благодарю, молодой человек.

– А знаете, я тоже учусь в лицее Генриха Четвертого.

– Мы здорово там порезвились. Хорошее место.

Я был страшно горд этим диалогом и даже похвастался Сесиль. К несчастью, путь в клуб ей был заказан и увидеть своего кумира она не могла.

Великие писатели не раз отмечали, что женщины во многом превосходят мужчин и от природы наделены тонким психологическим чутьем. Ни один человек в клубе не заметил перемены, а вот Сесиль меня «вычислила». Как-то раз мы отдыхали после пробежки у фонтана Медичи, и она вдруг спросила:

– Что с тобой, Мишель?

– Не выдержал темпа, вот и задохнулся.

– Я не о том. Ты сегодня странный.

– Правда?

– Какие-то проблемы?

– Нет.

– Неприятности в лицее?

Она не отставала. Великие писатели тонко подметили, что женщины умеют настоять на своем – и настаивают, пока герой не признается, а это неизбежно приводит к взрыву. Я прочел много книг и решил, что не сознà`юсь ни за что на свете. Изучив образы Изабеллы Арчер, [122]122
  Изабелла Арчер – героиня романа Г. Джеймса «Женский портрет» (1881).


[Закрыть]Джейн Эйр и Маргариты Готье, я знал, что женщины часто пускают в ход оружие, перед которым мужчины бессильны.

– Ты не смеешь мне врать, маленький братец.

– А я и не вру.

– Если бы это было что-то важное, ты бы мне сказал, так ведь?

– Прекрати, Сесиль. Побежали.

Мы пошли на второй круг, но по взгляду Сесиль я понял, что она мне не поверила. Великие писатели часто решали проблему главного героя с помощью спасительного бегства, но ни в одной книге «он и она» не совершали побег вместе.

– Отпирайся сколько влезет, но ты какой-то не такой.

Я ничего не сказал Сесиль. Я ничего не сказал Игорю. Потому что каждый вечер надеялся получить ответ. Когда раздавался звонок, мы все кидались к телефону. Увы – Морис так ничего и не добился. Знакомые его «знакомой хозяйки гостиницы» капризничали и ломались, но она обещала продолжить расспросы. Никто не мог сказать, почему Франк дезертировал и что с ним стало.