355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Жан-Луи Фетжен » Ночь эльфов » Текст книги (страница 13)
Ночь эльфов
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 19:35

Текст книги "Ночь эльфов"


Автор книги: Жан-Луи Фетжен



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Не двигайся! – приказал мужчина-ребенок, приближаясь к нему.

Утер снова откинулся на спинку кровати. Дышать было больно, и от малейшего усилия его лоб покрывался потом. На широкой повязке, которой была обмотана его грудь и прижатая к ней рука, проступило новое пятно крови.

– Другой бы на твоем месте уже сто раз мог умереть, – сказал Мерлин. – У тебя сломаны два ребра, задето легкое, правая рука и нога изрублены и к тому же столько синяков по всему телу, что ты стал похож на эльфа!

Он рассмеялся над собственной шуткой, явно довольный собой, но Утер ее даже не понял, уже не говоря о том, чтобы оценить.

– Где мы? – спросил он.

– Мне кажется, это спальня Игрейны, – сказал Мерлин, оглядываясь. – Во всяком случае, это самая красивая и тихая комната во всем дворце. Все остальные… э-э-э… слегка в беспорядке.

– А… где же Игрейна? – с трудом спросил Утер.

Мерлин посмотрел на него пристальным лукавым взглядом, улыбаясь в своей прежней раздражающей манере.

– Королевы здесь нет, – ответил он наконец. – Ни ее, ни Горлуа. Можешь себе такое вообразить? Оставил свое войско защищать город, а сам удрал, как последний трус. Как ты думаешь, куда?

– В Тентажель…

– Да, я тоже так подумал… Но я бы никогда не поверил, что он возьмет с собой королеву и Меч…

Утер смотрел на него, невольно опуская веки при каждом вздохе, но боль не прекращалась, словно все его тело было сплошной открытой раной.

– Вот, выпей, – сказал Мерлин, протягивая ему кубок. – От этого ты уснешь, а это сейчас все, что тебе нужно. Когда ты немного окрепнешь, я думаю, Ллиэн сможет вылечить тебя твоими собственными силами. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Меч…

– Ах да! Экскалибур… Гномы искали его повсюду, а уж они-то разбираются в тайниках, особенно тех, что в каменных стенах. Бедный Бран… он просто вне себя. Я никогда раньше не слышал, чтобы он так ругался. Нет, здесь они его не найдут. Экскалибур где-то в другом месте, я чувствую…

Утер прикрыл глаза и долго молчал. Когда он снова открыл их, Мерлин по-прежнему сидел рядом, и все вокруг медленно качалось.

– Игрейна… – прошептал он.

Мерлин посмотрел на него с удивлением. Утер уже не сознавал, что говорит. Снотворное питье подействовало. Лицо рыцаря блестело от пота, отчего раны становились еще заметнее. Волосы, заплетенные в косички, слиплись от засохшей крови – его собственной и чужой. Сидя у его изголовья, Мерлин наблюдал, как он погружается в беспокойный сон. Наконец он мог внимательно изучить его лицо, чего никогда раньше не получалось сделать. От Утера-Пендрагона исходила неодолимая сила и в то же время такое отчаяние, что его нельзя было не полюбить. Мужчина-ребенок снова подумал о старинном пророчестве, в котором говорилось о Кариад даоу роуанед, Возлюбленном двух королев. Конечно, это не может быть никто другой, кроме него… Увы, пророчество заканчивалось плохо. Но все всегда заканчивалось плохо, Мерлин знал об этом с самого рождения… Оставалось лишь надеяться, что оно не сбудется до конца.

Он шел медленными осторожными шагами, как старик, но без всякой поддержки, если не считать меча, на который он опирался, словно на посох. Вдоль дворцовых коридоров, начиная от спальни Игрейны и до высокой круглой башни Великого Совета, выстроились его воины всех рас, стоя плечом к плечу и образуя нескончаемый почетный караул. И, конечно, этот почет надо было оправдать.

Перед ним торжественно выступал Мерлин, ни на кого не глядя. В красноватых отблесках факелов, горевших вдоль стен, его белые волосы казались сверкающим шлемом, резко выделявшимся на фоне его темно-синего плаща. У него был обычный насмешливый вид и слегка заносчивая манера держаться, но все, кто впервые видел его так близко, ощущали исходившую от него давящую силу, от которой испытывали внезапное недомогание, и никто не смел бы и помыслить о том, чтобы ему противостоять.

Вид Утера, хотя израненного и идущего неверными шагами, наполнял их сердца гордостью, и многие становились на колени, чтобы поцеловать край его плаща. Впервые Пендрагон был одет в свои собственные цвета: красную тунику, спускавшуюся до щиколоток, с золотой головой дракона, извергающего пламя. И все, кто следовал за ним, были одеты в те же самые цвета – герцоги и бароны, и даже Дориан, принц Высоких эльфов, и даже Бран, наследник престола Черной Горы. Процессия следовала в молчании, но вот откуда-то из глубин замка послышалось медленное торжественное пение огромного хора:

 
Я – ветер над морем,
Я – волна в океане,
Я – шум прибоя,
Я – телец с острыми рогами,
Я – ястреб на скале,
Я – лосось в море,
Я – высокая гора,
Я – искусное слово,
Я – острие оружия,
Готового к битве.
 

Это был пеан времен Десятилетней войны, могучая и суровая боевая песнь, от которой содрогались крепостные стены и которая сейчас гулко разносилась под сводами каменных коридоров. Наконец процессия остановилась перед дверью, ведущей в зал Великого Совета.

Теперь их было всего несколько, но все они одновременно замолчали. Каждый затаил дыхание. Каждый хотел услышать.

Мерлин открыл дверь и отошел в сторону, пропуская Утера. Одного.

Сделав несколько шагов, рыцарь остановился, глядя на этот зал, где некогда собирались короли трех Свободных народов, зал Великого Совета, в котором он и его товарищи непрерывно несли караул в те времена, когда носить королевскую тунику было почетно… Зал, который при Горлуа пришел в полное запустение, лишившись своего прежнего великолепия. Огромный круглый стол занимал всю его середину, и бронза слабо поблескивала в свете факелов. В центре стола находился неотделимый от него, прочно вделанный в бронзу Фал Лиа – Камень Фал.

Талисман людей…

Утер глубоко вздохнул и выпрямился во весь рост. Его сердце колотилось, как никогда в жизни, в ушах еще звучало пение воинов, и он изо всех сил пытался отогнать страх, что ничего не произойдет.

И вот, словно пловец, ныряющий в холодную воду, он шагнул вперед.

Вначале он ощутил лишь слабую вибрацию. Но по мере того, как он приближался к столу и лежавшему на нем Камню, эта вибрация нарастала, становилась все более мощной и резкой. И когда, наконец, он коснулся талисмана, Камень застонал так громко, что этот звук услышали все воины, выстроившиеся в коридорах дворца.

И тут же их общий торжествующий крик почти заглушил стон Фал Лиа.

Утер был королем.

Глава 15
Тентажель

Стоя на коленях в полосе света, падающего из узкого, похожего на бойницу окна, в которое ветер швырял горсти снега, Игрейна дрожала от холода. Щеки покалывало морозными иголками, и даже волосы покрылись инеем. Было слишком холодно, чтобы молиться, даже слишком холодно, чтобы верить в Бога, и проповеди аббата Илльтуда казались ей нескончаемыми.

Она невольно вспоминала другой день: это было в разгар лета, много месяцев назад, в тишине и прохладе ее молельни, где воздух благоухал ароматами розовых лепестков, которыми служанки посыпали пол каждое утро. В тот день она стояла на коленях возле епископа Бедвина, и он тоже молился очень долго. Может быть, для этого существуют какие-то особые трюки, которым их обучают в монастырях? Игрейна невольно улыбнулась при этой мысли, но только на мгновение, потому что воспоминание о том дне заставило ее еще сильнее ощутить убожество и тоску нынешнего существования.

Одетый лишь в грубую серую рясу, словно сам наложил на себя в виде епитимьи испытание ледяным холодом корнуэлльской зимы, с изможденным лицом и выбритым черепом со странной тонзурой, с клочковатой бородой, сливавшейся с наброшенным на плечи капюшоном, Илльтуд казался настолько же худым, насколько Бедвин был толстым, и таким же мрачным, как эта тесная задымленная комната. Пол здесь был устлан не розовыми лепестками, а соломой, предназначенной для того, чтобы хоть немного впитывать влажность от морских брызг и растаявшего снега. В самом деле, комната ничуть не напоминала дворцовые покои Лота… Большую ее часть занимала широкая кровать под пологом, рядом с которой стояла колыбелька Моргаузы, и, конечно, она была совершенно неподходящей для молитв, но часовни в Тентажеле не было. Впрочем, здесь вообще было не так уж много комнат. Замок Горлуа представлял собой скорее крепость, возвышавшуюся на скалистом отроге, почти полуострове, вдававшемся в море, словно длинный указательный палец, и сюда можно было попасть только по дороге, идущей вдоль скал, на которую набегали волны, и заканчивавшейся у подножия замка.

И еще больше, чем голые стены, сложенные из грубого необработанного камня и прорезанные бойницами, без единого ковра или гобелена, который мог бы хоть как-то их оживить, и даже не побеленные известью, что сгладило бы их шероховатость и сделало бы комнату немного светлее; еще больше, чем запах горелого жира от сальных свечей, которые приходилось зажигать задолго до наступления вечера, а также густой смрад мочи и дыма, пропитавший каждый закоулок, Игрейну угнетала ледяная сырость Тентажеля. Мужчины здесь были похожи на зверей, одетые в звериные шкуры и покрытые грязью, почти все время пьяные, чтобы не мерзнуть по ночам на сторожевых башнях. Когда они напивались, их взгляды становились назойливо-похотливыми – женщин в Тентажеле было совсем немного…

По ночам было хуже всего. Когда огонь в очаге больше не поддерживали, простыни от холода становились жесткими и негнущимися, а пол покрывался инеем. С того дня, как она наутро обнаружила, что Моргауза вся посинела в своей колыбельке и дрожит всем тельцем, Игрейна стала класть ее с собой в постель и всю ночь прижимала к себе, чтобы согреть. От этого она совсем перестала спать… Они пробыли здесь всего несколько недель, но все силы, которые поддерживали в ней желание жить, были уже на исходе. Иногда ей казалось, что она уже умерла, и, без сомнения, то же самое чувство испытывали все обитатели крепости и даже сам Горлуа.

Когда этим утром прибыл Илльтуд в сопровождении своих монахов, скрывшихся от армии Пендрагона, она сама вышла ему навстречу с Моргаузой на руках. Его присутствие в этих мрачных стенах наполнило ее сердце почти детской радостью, словно он приехал освободить ее и положить конец ее страданиям. Он благословил их с дочерью и потом крепко обнял Игрейну, словно человек, нашедший своих близких, чудом спасшихся после кораблекрушения. Но разве не были они в очень похожем положении?..

Потом пошел снег, положив конец их дружеским излияниям, и они укрылись в этой жалкой комнате, где никак нельзя было согреться, несмотря на разожженный очаг – ветки были слишком сырыми, и дымa от них было гораздо больше, чем тепла.

Внезапно Моргауза проснулась в своей колыбельке и начала плакать. Игрейна поднялась и поспешно подошла к ней, даже забыв перекреститься. Сердце ее сжалось при виде дочери, такой хрупкой и бледной, и она прижалась губами к ее холодной щечке.

– Она умрет, если мы останемся здесь! – в отчаянии произнесла королева, плотнее закрывая колыбельку меховым покрывалом.

Аббат неторопливо осенил себя крестом и поднялся, не говоря ни слова. Привычным жестом погладив бороду, он подошел к очагу и поворошил сучья носком сапога. Он молчал до тех пор, пока кормилица, прибежавшая на крики Моргаузы, не подхватила ее, чтобы дать ей грудь.

– Я не перестаю вопрошать Господа, – сказал он наконец, когда Игрейна снова приблизилась к нему, – о всех тех испытаниях, которым он нас подвергает… Все, что создавалось усилиями многих лет, рухнуло за несколько месяцев… Словно бы он отвернулся от нас… Словно испытывает нашу веру…

Игрейна видела, как сильно он сдал. Его глаза, прежде такие живые, были затуманены усталостью, плечи согнулись, словно на них навалилась огромная тяжесть.

– Утер-Пендрагон захватил Лот, – продолжал он, – но, я полагаю, тебе об этом уже известно. На сей раз регент оказался прав. Если бы вы не бежали оттуда, вы оба были бы сейчас в его руках, и все было бы потеряно.

Игрейна с трудом сдержала ироничную усмешку «Но, святой отец, все уже потеряно…»

– Он словно ветер, перегоняющий песчаные дюны, – прошептал Илльтуд, глядя на огонь. – За его победами стоит какая-то сверхъестественная сила, которой никто не может противостоять. Я не знаю, кто смог бы остановить его.

Он бросил на нее вопросительный взгляд, но Игрейна не отвечала. В глазах Илльтуда был суеверный страх – то же самое выражение она видела раньше в лихорадочно блуждающем взгляде Горлуа и всех остальных, кто последовал за ними сюда, на край света… Но в них также был вопрос и даже не вполне сформулированная просьба, на которые она отказывалась отвечать. Чуть поколебавшись, Игрейна взяла священника за обе руки, чтобы заставить посмотреть ей прямо в лицо.

– Ничто не может остановить его, святой отец… Утер теперь не просто человек, и вы это знаете… Он стал кем-то другим. Кем-то вроде…

Она замолчала, но Илльтуд договорил слова, которые она не осмеливалась произнести:

– Кем-то вроде бога, не так ли? Ты тоже так думаешь, как и все остальные?

Тут Моргауза очень кстати расчихалась, что дало королеве повод не отвечать на вопрос. Игрейна встала и, подойдя к кормилице, взяла дочь у нее из рук и прижала к себе. Та протянула пухлую ручку и схватила одну из длинных белокурых прядей материнских волос, и эта игра, которая уже вошла у них в привычку, согрела сердце Игрейны.

– У меня нет никого, кроме нее, – сказала Игрейна, медленно возвращаясь к Илльтуду. – Если с ней что-то случится, если она замерзнет здесь от холода или Утер придет сюда и разрушит Тентажель, у меня ничего не останется. Помогите нам бежать. Утер не причинит мне вреда. Он защитит нас.

– Но…

Аббат запнулся, подыскивая нужные слова, сбитый с толку этой неожиданной просьбой.

– Но ведь ты королева! Если ты предашь себя в его власть, ты перестанешь ею быть!

Глаза Игрейны вспыхнули, и ей пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы обуздать закипающий в ней гнев. «Королева чего? Этого жалкого замка, открытого всем ветрам, этих трусов и беглецов, не осмелившихся противостоять Утеру?»

– Я повиновалась вам, святой отец, – произнесла она немного более резко, чем хотела, – когда вы велели мне выйти замуж за Горлуа. Если бы я отказалась, меня бы сейчас здесь не было!

– Если бы ты отказалась, ты бы умерла, Игрейна, – прошептал аббат.

– Что ж, иногда мне кажется, что так было бы лучше для меня!

Она резко отвернулась, чтобы аббат не заметил ее выступивших от гнева слез и дрожащих губ. Один Бог знает, как часто она думала о смерти, о небытии, которое прервало бы ее позорное существование. Но сегодня она в глубине души чувствовала, что лжет. Теперь у нее была Моргауза, и это была причина, чтобы жить, побеждающая ее стыд и отчаяние.

– Илльтуд, почему вы это сделали? – прошептала она. – Почему уговаривали меня выйти замуж за него?

Аббат вздрогнул, придя в замешательство от ее прямого вопроса, но решил ответить столь же откровенно.

– Потому что я обманывался.

Игрейна продолжала стоять к нему спиной, слегка покачивая колыбельку Моргаузы.

– Я обманывался, и сир Горлуа меня обманул. Я поддался тщеславию, и Господь наказал меня. Я думал, что смогу обратить Горлуа в истинную веру, открыть ему Божью любовь, но я просчитался. Он всего лишь воспользовался мной.

Илльтуд вспомнил о поспешной свадьбе и снова увидел ускользающий взгляд епископа Бедвина, которого угнетала фальшь венчальной церемонии. Но теперь Бедвин был мертв… Нет, искать убежища в могиле бессмысленно… Особенно для Игрейны.

– Бог отвернулся от нас, потому что мы оскорбили его, – сказал он. – Эта фальшивая свадьба, фальшивое обращение в христианскую веру, фальшивый король… Но никто не сможет обмануть Господа. Он все видит и все знает, и проницает сердце человеческое сквозь притворство и ложь…

Игрейна невольно обернулась к аббату, чей голос теперь звучал во всю мощь.

– Но ничего так и не изменилось, Игрейна! Этой стране по-прежнему нужен король!

– Проклятье! Я – король!

Голос Горлуа, резкий и хриплый, заставил обоих вздрогнуть. Закутанный в плащ, блестевший от растаявшего снега, сверкая единственным, налитым кровью глазом, он машинально протянул руку к поясу, но, вспомнив, что безоружен, схватил тяжелый табурет, бросился к аббату и, прежде чем тот успел сделать малейший жест, изо всех сил ударил его в лицо. Илльтуд рухнул к ногам Игрейны.

Горлуа снова занес табурет, чтобы ударить, но Игрейна так резко бросилась к нему, что Моргауза у нее на руках закричала.

– Если ты его убьешь, ты сгоришь в аду! – закричала она.

Горлуа с неприкрытой ненавистью посмотрел на обеих – Игрейну и ее дочь, эту бесполезную девчонку, которая никогда не станет править. Почему королева не родила ему сына, чтобы весь его род прочно укрепился на троне Логра!

– В аду, говоришь?

Он презрительно фыркнул, но опустил руку и швырнул табурет на пол. Затем подошел к ней вплотную, и она почувствовала, что от него разит вином. Резким движением он набросил свой плащ на них обоих и, лихорадочно прижимаясь губами к щеке Игрейны, прошептал:

– В аду будут гореть только те, кто в него верит. А я не верю ни во что, кроме себя!

– Но недостаточно, чтобы противостоять Утеру!

Лицо Горлуа побледнело так сильно, что стало одного цвета с его волосами и бородой. Презрительная усмешка мало-помалу сменилась отвратительной гримасой. Потом он резко отстранился и направился к двери, но, когда Игрейна уже облегченно вздохнула, вдруг повернулся, выхватил Моргаузу у нее из рук и с невероятной жестокостью швырнул на пол, словно узел с тряпьем. Игрейна закричала, как раненый зверь, и бросилась к ребенку, который корчился на полу и вопил во все горло, ударившись о камень. Но Горлуа крепко обхватил ее, и, не обращая внимания на ее удары и крики, опрокинул на кровать, в то время как кормилица в ужасе выбежала из комнаты. Игрейна попыталась подняться, но он со всего размаха влепил ей пощечину. Затем сорвал кожаный пояс и принялся хлестать ее, а когда она попыталась ударить его ногой, обрушил на нее кулаки и продолжал избивать до тех пор, пока она не почувствовала, что теряет сознание. Во рту у нее был привкус крови, и она задыхалась под тяжестью тела Горлуа, навалившегося на нее, грузного, словно дохлый осел. Его борода исцарапала ей щеки, а когда он овладел ею, ей показалось, что в нее вогнали раскаленный железный прут. Но надо всем этим стоял плач Моргаузы, и она прекратила сопротивляться, в отчаянии цепляясь за одну-единственную мысль: если девочка плачет, она жива…

Когда Горлуа поднялся, он еще раз взглянул на нее, лежавшую полуобнаженной на смятой постели, с залитым слезами лицом, покрытым синяками – и все же прекрасную, несмотря ни на что, такую хрупкую и нежную в своем разорванном платье, которое раскинулось вокруг нее ореолом… Если бы только она могла любить его… Но нет, конечно же, нет – он был стар, еще более стар, чем Пеллегун, и уж, во всяком случае, гораздо более уродлив – со своим шрамом и пустой глазницей, поседевшими волосами и морщинами… Морщины – шрамы жизни, и лицо Горлуа носило следы стольких лет борьбы и ненависти, что они превратили его в жестокую, презрительно нахмуренную маску, которую ничто, казалось, не могло заставить разгладиться. Регент снова завернулся в меховой плащ и, в последний раз взглянув на судорожно вздрагивающую Игрейну, направился к дверям. Проходя мимо Илльтуда, он в ярости плюнул на него – аббат с трудом пытался подняться, на лбу у него багровел широкий рубец.

Игрейна чувствовала, как между ее бедер струится кровь. Она так и не смогла встать на ноги и ползком добралась до Моргаузы, нагая и дрожащая, вся покрытая синяками. Она осторожно взяла дочь на руки и, всхлипывая, прижала к груди, стараясь закрыть со всех сторон.

По крайней мере, Моргауза жива.

Стена куртины была покрыта инеем, и от этого темные камни в бледном свете луны поблескивали, словно серебро. Весь день стоял ледяной холод, еще усиливавшийся от сырого морского ветра, который поднимал снежные вихри и пригоршнями швырял их в лицо. С наступлением ночи похолодало еще сильнее. На дорогах выросли сугробы, прибрежные скалы покрылись изморозью от снега и морских брызг, а лужицы воды, оставшиеся на песке после отлива, покрылись коркой льда.

Туманная аура, окутавшая высокую надменную громаду крепости, придавала ей вид спящего дракона. Прижавшись спиной к стене, Лилиан всматривался в головокружительную высоту нависавших каменных пиков, таких высоких и темных, что даже его эльфийские глаза с трудом различали границу между ними и небом. Другие эльфы, стоя рядом с ним, обменивались беспокойными взглядами.

Лилиан был одним из тех, кого люди называли жонглерами – так они переводили слово, означающее сверхъестественную способность некоторых эльфов едва ли не нарушать законы земного притяжения. Но на сей раз задача казалась почти невыполнимой. С таким же успехом можно было попытаться вскарабкаться на небо.

Утер заметил колебания эльфов, что отвечало и его собственным опасениям. В отличие от своих спутников, которые видели в темноте как кошки, он не мог различить ничего и, как и все люди, с наступлением ночи ощущал страх. Страх и холод. Его одежда промокла от морской воды и липла к телу, соленые струйки стекали по волосам и замерзали, мало-помалу образуя из многочисленных косичек нечто вроде ледяного ошейника. Пока они бежали, плыли, карабкались, холод был еще терпимым, но теперь пробирал до самых костей. При каждом вздохе Утер ощущал боль, снова пробудившуюся в поврежденном легком и сломанных ребрах. Эльфы обернулись к нему, ожидая приказа или знака, но он был не способен ни на единый жест, ни на единую мысль или слово – так сильно его трясло. От холода или от страха…

Море казалось спокойным, волны поднимались невысоко, но именно это спокойствие было им помехой. Слабого шороха волн было недостаточно, чтобы заглушить звуки, доносившиеся из крепости – звяканье оружия и вертелов, смех, храп, пьяные выкрики,– а это означало, что стражники наверху могут услышать их самих при любом неверном движении. Высоко наверху трепетал оранжевый свет факела в такт мерным шагам часового, должно быть, закутанного в теплый меховой плащ. Если вдруг Лилиан сорвется во время подъема (а при взгляде на обледеневшие стены это казалось более чем вероятным), если им не удастся убить часового, взобравшись наверх – да даже если просто кто-то из них чихнет! – их и без того рискованное предприятие будет полностью обречено.

Это было безумие. Хвастливый вызов, брошенный во время разговора у походного костра. Зачем нужно было так рисковать, тогда как он только недавно оправился от ран и нужно было подождать совсем немного, пока основная армия достигла бы стен Тентажеля? Одного только войска Лео де Грана было достаточно, чтобы осадить крепость и вынудить Горлуа сдаться. Ненависть Кармелида к человеку, который подослал к нему наемного убийцу, была достаточно велика, чтобы в прах сокрушить эти стены, казавшиеся неуязвимыми… Даже если эльф сможет подняться до деревянных балок, загораживающих просветы между зубцами, и сбросить им оттуда веревку, обвязанную у него вокруг пояса, им все равно не удастся добраться до Горлуа беспрепятственно. Они никогда не найдут Меч… И никогда не выйдут отсюда живыми…

Утер на ощупь протянул руку к Лилиану, собираясь коснуться его плеча, но в тот момент, когда он уже хотел заговорить, из глубины его груди поднялась горячая волна, разливаясь по всему телу, и Ллиэн заговорила его устами:

– Нетхан фйэрильд, Лилиан… Иди и ничего не бойся.

Утер почувствовал смятение, но эльф радостно улыбнулся ему в ответ. Впрочем, все остальные тоже улыбались: Кевин-лучник, обладатель магических серебряных стрел, Дориан, младший брат королевы, и их спутники. Пендрагон снова был с ними, и его присутствие разом отмело все их опасения. Лилиан откинул назад длинные влажные черные волосы и сделал глубокий вдох. Чтобы подобраться к крепости со стороны моря, им пришлось несколько долгих минут плыть к пещере, вымытой волнами у подножия скалы. Над этими обрывистыми скалами, благодаря которым любой штурм с моря был невозможен, на крепостной стене было меньше всего стражников. Эльфы, подобно деревьям или камням, не боялись ни холода, ни дождя, но задубевшая на морозе одежда сковывала движения. Лилиан немного подышал на окоченевшие пальцы, потом схватился за слегка выступавший камень – и вдруг неуловимым движением взлетел по стене сразу на несколько локтей. Это оказалось легче, чем он думал. В небольшие углубления и расселины между камнями вполне можно было просовывать пальцы рук или носки сапог, а потом отталкиваться, подтягиваться и скользить по стене – плавно, бесшумно и безостановочно.

Вскоре ни Утер, ни остальные эльфы уже не могли его различить на темных стенах Тентажеля.

Лилиан взбирался до тех пор, пока не ощутил тошнотворный запах человеческих испражнений, которые застывшими потеками покрывали стену под выступающими сторожевыми башнями, являвшимися одновременно и отхожими местами. Услышав размеренные шаги часового по дозорной дорожке, идущей поверху стены, он впервые остановился, дожидаясь, пока тот не отойдет достаточно далеко. Наконец снова стало тихо – Лилиан слышал только слабый шум прибоя и собственное дыхание. Тогда он снова начал подниматься и преодолел еще несколько туазов, прежде чем достиг деревянных опор, пролегающих между зубцами стены. Он взобрался на них верхом и после этого наконец разжал уставшие пальцы. Прямо над ним нависала башенка с зияющим отверстием внизу, откуда также доносился запах нечистот. В такие отверстия во время штурмов лили кипящее масло или бросали камни, но в мирное время им, очевидно, нашли другое применение… Лилиан вздрогнул от отвращения и, поднявшись, начал взбираться выше, надеясь только, что сейчас никому из часовых не вздумается справить нужду.

Далеко внизу, на узком выступе, идущем вдоль подножия крепости, Утер чуть отошел от своего небольшого отряда, чувствуя, как болят глаза и ломит затылок от безуспешных попыток вглядеться в сумрак. Отсюда он видел лишь край скалы и набегавшие на нее волны, гребни которых чуть серебрились в лучах луны. Он смог лишь различить достаточно большой камень, чтобы сесть, и сплюнул в воду – во рту все еще оставался солоноватый привкус. Потом обхватил голову руками, совершенно измученный после трудного пути и наставшего отрезвления. Каждый раз, когда он переставал ощущать в себе присутствие Ллиэн, ему казалось, что из него выкачали все силы, и он становился растерянным и подавленным, оттого что ощущал себя простым орудием, использованным кем-то независимо от его собственной воли. Да, сейчас он больше не чувствовал холода. Но почему и в этот раз Ллиэн не заговорила с ним самим? Почему ему всегда казалось, что в такие моменты он теряет собственную душу и перестает существовать?

Лишенный силы Пендрагона, он становился даже более слабым, чем обычный человек. Усталость сковала ему ноги, а затем разлилась по всему телу, словно смертельный яд. Эльфийский серебряный кинжал висевший у него на поясе, казался ему тяжелым, как боевой молот. Медленно, словно волны, набегавшие внизу на песчаный берег, им овладевала печаль, от которой теснило в груди и сдавливало дыхание. С каждым днем силу Пендрагона становилось все тяжелее выносить. Кто он был такой, бедный рыцарь, угодивший в тенета фей, чтобы собрать огромную армию и изменить судьбу трех народов? Как и большинство королевских рыцарей, он постудил на службу к Пеллегуну двадцатилетним, а до этого все его детство прошло в постоянных упражнениях с оружием. Слишком юный для того, чтобы участвовать в Десятилетней войне, он не знал ни чувства гордости за правое дело, ни сладости поединка, ни опьянения победой без всяких угрызений совести. Его война была грязной, проклятой, братоубийственной – противники сражались под теми знаменами, которым он сам некогда служил. Беззаботное время деревянных мечей и сражений понарошку казалось таким далеким… Окружающий мир был простым и понятным, а будущее – известно заранее. Все, чего он мог ожидать в те времена,– стать рыцарем, жениться, а потом, после смерти своего отца, унаследовать его замок. Или погибнуть на войне, как многие другие, и постараться достойно вести себя в последние мгновения перед смертью. И какая же вина, какой неискупимый грех так изменили его судьбу? Ведь он старался выполнять свой долг – Бог свидетель, он действительно старался! И один Бог знает, сколько искушений ему пришлось преодолеть – вплоть до улыбок королевы Игрейны, такой юной и такой несчастливой в браке… вплоть до губ Игрейны… до прикосновения к ее белоснежной шее…

– Утер?..

Рыцарь вздрогнул и резким движением вытер глаза. Рядом с ним стоял Дориан, младший брат Ллиэн. Наверняка он заметил слезы…

– В этом замке не осталось чести…

Утер напрасно пытался разглядеть лицо эльфа. Судя по голосу, он улыбался, но в темноте трудно было сказать наверняка.

– …и нет никакой чести в том, чтобы убивать по ночам.

Что он хочет сказать? Что ему, Утеру лучше остаться здесь? Уж не думает ли он, что эти слезы – от страха?

– Идем! – резко сказал Утер, вставая. Внутри у него все кипело от стыда и гнева. Что Дориан может понимать во всем этом? Они, эльфы, как животные. Иногда просто жуть берет, насколько же они лишены человеческих чувств. Им неведомы ни страх, ни угрызения совести, ни любовь… Даже любовь… И даже ей… даже Ллиэн…

Утер почти силой оттолкнул эльфа, который в этот момент уже взялся за веревку, сброшенную Лилианом, и начал тяжело взбираться по ней, упираясь ногами в стену. Он не жалел сил, чтобы побыстрее оказаться вне досягаемости их взглядов, но полностью обессилел уже через несколько туазов. В висках у него стучало, сердце выпрыгивало из груди, перед глазами мельтешили сверкающие точки. Утер остановился, с жадностью глотая морской воздух.

– Не двигайся!

Рыцарь открыл глаза, пытаясь понять, кто говорит. Должно быть, Лилиан или кто-то другой из эльфов, уже взобравшихся на стену? Потом он увидел, как в просветах между зубцами стены замелькало пламя факела, приближаясь к тому месту, где Лилиан закрепил веревку. Утер мгновенно прижался к стене, покрытой солеными брызгами, вцепившись в веревку. Он попытался найти хоть какую-то опору для ног в трещинах между камнями, но лишь ободрал колени. Руки занемели. Он слышал, как поскрипывает дозорная дорожка под ногами часового, всего в нескольких локтях у него над головой. Но вот шаги замедлились и стали менее отчетливыми. Часовой словно засыпал на ходу. Может быть, он ничего не заметит… Может быть, ничего и не…

– Господи Боже!

Сердце Утера подскочило, глаза расширились. Крик часового перешел в ужасающий хрип. Утер не осмеливался пошевелиться, но в то же время знал, что нельзя больше оставаться на месте – руки просто не выдержат так долго. Вдруг в просвете между зубцами стены показался какой-то смутный силуэт, и мгновением позже сверху обрушилось тяжелое тело, с глухим шумом рассекая воздух, и исчезло в темной пропасти под его ногами. Утер посмотрел вверх: больше ничего. Факел все еще горел, бросая со стены оранжевые отблески. Утер снова оттолкнулся от стены и, упираясь в нее подошвами ног, преодолел последние несколько туазов. Затем со стоном перевалился через деревянную балку и рухнул на дозорную дорожку. Руки дрожали, отпечатки веревки глубоко врезались в ладони. Он некоторое время оставался там, дрожа и стуча зубами от холода, глядя на факел рядом с собой, завороженный его светом, словно ночная бабочка. Потом он заметил рядом с собой лица эльфов – это были Лилиан и Кевин-лучник, оба казавшиеся бледными призраками в темноте галереи, идущей вдоль стены… Оба улыбались, и в этот момент он их ненавидел.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю