Текст книги "Кайкен"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

40

Через полчаса он добрался до бокса на парковке в Рони-су-Буа. Место это было заброшено с тех самых пор, как здесь задумали провести очистку от асбеста, но начало работ постоянно откладывали. Владельцам выплатили компенсации, машины эвакуировали. Осталась только эта подземная парковка: пустая, зараженная, – даже шпана обходила ее стороной, опасаясь отравиться.

Он ехал переулками, избегая комиссариатов полиции, жилых комплексов и всех горячих точек, которые у полиции под постоянным присмотром. Девяносто третий – его территория. Здесь он ориентируется с закрытыми глазами. Департамент, словно раскаленное клеймо, впечатался в самые глубины его плоти. Никому и никогда не выследить и не догнать его в этом лабиринте.

Привязав шантажиста к металлическому стулу, ножки которого были заранее припаяны к полу, он разбудил его при помощи еще одного укола. Пока Леви приходил в себя, Гийар включил на полную мощность кондиционер, добиваясь максимального обогрева. Шум вращающихся лопастей, черные стены и низкий потолок наводили на мысль о батискафе, погружающемся в раскаленные недра Земли.

– Какого хрена?

Гийар не ответил, погруженный в свою работу. На этом этапе операции нагота врага была чрезвычайно важна.

– Что ты со мной сделал?

Леви обнаружил введенный в его левую руку катетер.

– Что ты со мной сделал, урод?

Он медленно приблизился к полицейскому и кивком указал на электрический насос шприца, установленный на верстаке в глубине бокса. Леви не мог его разглядеть, но мотор жужжал, как в фильтре аквариума.

– Соляной раствор! – крикнул он, заглушая шум приборов. – Чтобы ты очухался!

– Доктором себя возомнил?

– Я полжизни провел в больницах. Так что врач из меня не хуже, чем адвокат из заключенного или психиатр из психа. Настоящая профессиональная деформация.

Поведение Леви изменилось, словно он осознал безумие собеседника.

– Хватит трахать мне мозг, педик, – усмехнулся он.

– Мы не настолько близки.

Гийар подошел к верстаку, открыл медицинский чемоданчик с маленьким автоклавом внутри. Он снова надел нитриловые перчатки – других не переносил, на латекс у него была аллергия. Поднял стальную крышку, выпустив облачко пара. Вытащил шприц, затем вынул из кармашка чемоданчика флакон в пластиковой упаковке и проткнул иглой резиновую пробку.

Полицейский вздрагивал от каждого звука – ему ничего не было видно.

– Чего… Что это ты делаешь?

– Где перчатки?

– Что ты хочешь со мной сделать, урод? – заорал Леви.

– Перчатки?!

Шкура у полицейских толстая. Осталось узнать насколько. Он встал перед пленником, наполняя шприц. Леви извивался, как змея, угодившая в ловушку, и отрицательно мотал головой.

Он спокойно выдавил из шприца несколько капель, выжимая пузырьки.

– Я спец по уколам, – пояснил он громко. – Приходится регулярно вводить себе тестостерон.

Леви всхлипывал. И тогда Гийар перешел на «ты». В этом пекле страха и ненависти уже можно было говорить о близости.

– Где перчатки, Леви? Не заставляй меня играть в нациста.

– Да пошел ты! – заорал полицейский.

Он взял ватку и антисептик. Протер сгиб локтя пленника.

– Я забочусь о твоем же будущем.

Он склонился над ним, вдыхая кислый запах пота. Препарат уже начал действовать.

– Это камфара, – шепнул он ему на ухо. – Боль быстро распространится по твоим венам. Ты еще не стар, так что, считай, тебе не повезло. Боль подобна раку – она питается силой своей жертвы.

– Нет.

– Менгеле и его подручные вводили камфару заключенным.

– Нет.

– Где перчатки?

– Нет!

Он вогнал иглу в локтевой сгиб.

– Ты еще можешь спастись, Леви. Твоим братьям в Освенциме повезло меньше. Вспомни о них! Ради них ты обязан уцелеть!

– Нет!

– Перчатки.

Он надавил на поршень.

– Они в банковской ячейке.

– Какого банка?

– «Эйч-эс-би-си». Авеню Жана Жореса, сорок семь, в Девятнадцатом округе.

– Номер ячейки?

– Двенадцать-В – триста сорок пять.

– Это твой обычный банк?

– Не это отделение.

– Они тебя знают?

– Я был там всего один раз, чтобы арендовать ячейку.

– Когда?

– Вчера вечером, когда забрал перчатки.

Он взвесил свои шансы. Внешне они с Леви похожи. С его удостоверением личности стоит попытаться. Гийар извлек иглу и расслабился. Одежду Леви он прихватил с собой, рассчитывая сжечь, когда все будет кончено. Ощупал карманы куртки, нашел бумажник. Снимку в удостоверении не меньше десяти лет, но Леви на нем уже лысый. Может, и сойдет. Он перевернул кредитку, взглянул на подпись. Ее он подделает без труда, даже левой рукой.

Он убрал на место инструменты и встал перед пленником. Жара становилась невыносимой. Леви обделался. Гийару даже понравился запах дерьма, пропитавший воздух. С кондиционером, поставленным на максимальный обогрев, шантажист буквально растворится в собственных испражнениях.

Одним движением он на метр приподнял металлический рольставень.

– Ты куда? – прохрипел Леви.

– Проверить твои слова.

– Не бросай меня…

Он погасил свет. В руке он держал медицинский чемоданчик и одежду полицейского. Снимать перчатки не стал. Казалось, в темноте шум кондиционера даже усилился.

– Я вернусь через пару часов! – крикнул он. – Если я получу перчатки, можно будет потолковать о твоем будущем. Если нет, сделаю другой выбор.

– Зачем… Зачем такая жара?

– Тебе надо пропотеть, чтобы вышел весь наркоз.

– Не бросай меня!

– Зря надрываешься. В этом подземелье уже три года не было ни одной машины. До скорого.

Он опустил рольставень и поспешил к своему автомобилю. Половина восьмого. Все прошло прекрасно. У него полчаса, чтобы доехать до Нейи, припарковаться на Инкерманском бульваре, пройти садами и добраться до берлоги своим обычным потайным путем.

Он повернул ключ в зажигании и настроил кондиционер на максимально низкую температуру. На несколько секунд прикрыл глаза, наслаждаясь благотворной прохладой, потом сорвался с места, так что завизжала резина. Дома останется только принять душ и дожидаться девяти часов, чтобы под бдительным оком своих ангелов-хранителей сесть в шикарную машину с персональным водителем.

Начинался новый день.

Он даже удивился собственной безмятежности. В сущности, вся эта история с Леви – второстепенная проблема. Главное – это битва с Врагом.

Схватка, но и сближение…

41

– Ночь прошла спокойно?

– Просто супер.

– Они рано легли?

– Без проблем.

– У тебя странный голос.

– Я спешу.

– Я только что звонила тебе, хотела с ними поговорить.

– Сама знаешь, какая у нас по утрам запарка.

Наоко не ответила. Она и правда знала, как медленно мальчики встают, завтракают, как потом спешат в школу. Неудивительно, что Пассан не успел ей перезвонить.

– Точно все в порядке? – повторила она.

– Все отлично, говорю же! Я опаздываю. Пока.

Он отсоединился. Наоко была сбита с толку. Ну зачем она так настойчиво требовала новостей, ведь сама же твердила, что им уже нечего сказать друг другу! Но в нынешней ситуации можно и отступить от правил.

Она выбрала одежду из тех вещей, которые вчера наспех запихала в сумку. Все-таки что-то тут не так. Его голос звучал фальшиво, неубедительно. Как это ни странно для полицейского, врать Пассан не умел.

Расстроенная, Наоко натянула бледно-голубое платье. Оно оказалось мятым. За свою кочевую жизнь могла бы уже и привыкнуть. Остановилась она в Нейи в гостинице «Мадрид», расположенной на одноименном проспекте неподалеку от Дефанс. Вчера после работы долго бродила по окрестностям, пока ее не привлек шум голосов под платанами. Она увидела гостиницу и, не раздумывая, приняла решение.

Спать она отправилась после успокоительной эсэмэски Пассана, но так и не смогла заснуть. Тогда приняла снотворное и снова легла, словно выполняя мрачный обряд, и на несколько часов забылась прерывистым сном.

В отличие от Пассана, Наоко никогда не снились дурные сны. Даже запутанных или тревожных снов она не видела. Разве что безобидные случаи: красный свет светофора, который никак не желает сменяться зеленым. Или будто бы она покупала выпечку, а в сумке оказывалась рыба. В общем, сны домохозяйки. И эта ночь не стала исключением.

Зато настоящий кошмар начался, когда она проснулась. Она думала о детях. Об ободранной обезьяне в холодильнике. Об угрозе, нависшей над ее домом, ее очагом…

Девять часов. Через полчаса у нее первое совещание. Наоко взглянула на себя в зеркало в ванной: макияж нанесен нервно, прерывисто, точно письмо, написанное лихорадочным почерком. Финансистам хватит и этого – учитывая цифры, которые она собирается представить, это будет наименьшая их забота.

Она не села в лифт, а, постукивая каблуками, торопливо сбежала по служебной лестнице. Всю ночь ей не давали покоя подозрения насчет Пассана. Иногда сама эта мысль казалась нелепой, но потом Наоко говорила себе, что чужая душа потемки. Припоминала признаки, которые бы доказывали, что муж с годами все больше скатывался к насилию, неуравновешенности, даже безумию. Взять хотя бы его припадки ярости. Его любовь к детям, проявлявшуюся только порывами и всегда чрезмерно. Бурные семейные сцены, когда его обиды прорывались, будто гной, брызнувший из глубокой раны. Его необъяснимую манеру сардонически хмыкать, когда он смотрел телевизор. Матерную ругань в телефонных разговорах с коллегами…

В такие минуты ее настигала реальность: она жила с человеком, убивавшим людей. Этим рукам, державшим ее детей, ласкавшим ее, доводилось ломать кости, стрелять, заигрывать со смертью и пороком…

Даже его страсть к Японии превратилась в одержимость смертью. Он только и говорил что о сэппуку, о кодексе чести, узаконившем разрушение, самоубийство. Вся та чушь, от которой сама она бежала, потому что это напоминало ей об отце.

Но разве этого достаточно, чтобы считать его психом, готовым на все, лишь бы запугать ее? Ну нет. К тому же она была уверена, что эта история как-то связана с одним из его расследований и ему известен настоящий виновник. Что-то темное, связанное с местью, о чем он не желает рассказывать.

Движение на бульваре Шарля де Голля оказалось не слишком плотным, и она выехала на кольцевой бульвар. Этим тягостным утром из головы не выходила и другая забота. Накануне, ближе к вечеру, она встречалась со своим адвокатом, неким Мишелем Рэном, и рассказала ему о случае с ободранной обезьяной. Даже хуже: позволила себе поделиться своими подозрениями насчет Оливье. Рэн возликовал. Заговорил о психиатрическом освидетельствовании, социальном расследовании… Посулил ей окончательную победу: полную опеку над детьми, денежную компенсацию, алименты. Наоко объяснила, что все это ей ни к чему, но тот уже завелся. Ей пришлось заставить его поклясться, что он ничего не станет предпринимать, не предупредив ее.

На парковке она заглушила мотор и скрестила руки на руле. День едва начинался, а она уже дошла до предела. Предстоящая работа в этой гигантской башне… Тревога из-за чужака, пробиравшегося в дом… Схватка с Пассаном… Как ей с этим справиться? Она выпрямилась, и тут ее осенило.

Вернуться в Токио. Окончательно.

За двенадцать лет она подумала об этом впервые и тут же отбросила эту мысль.

Вся ее жизнь здесь – семья, дом, карьера. Отъезд стал бы бегством – от неведомого врага, от развода, от Пассана. К тому же была задета ее гордость. Родину покидают не затем, чтобы вернуться без работы, без мужа, с двумя детишками на руках. Да и поздно отступать – возвращаться к обычаям, правилам и обязанностям родины теперь, когда она познала европейскую свободу.

Для этого явления у японцев существует метафора: они сравнивают себя с бонсай, который поддерживают и в то же время сковывают крошечные подпорки. Высадите его в землю на воле, и он тут же разрастется, так что обратно в горшок его уже не вернешь.

Она решительно пересекла пустынную парковку. Ей придется принять свою судьбу здесь и сейчас, даже если это обернется полным крушением. Стоя перед лифтом, она заглянула себе в душу еще глубже и добралась до самого опасного пласта. Где-то в самой глубине своего существа она готова была принять этот крах. А чего еще ей было ждать?

Она лгала. Скрывала тайны. Вся ее жизнь представляла собой карточный домик, который однажды должен был рассыпаться.

Хромированные двери открылись. С потухшим взглядом она шагнула в кабину.

42

– Что скажешь?

– И правда похоже на следы от забора крови.

– И давно ее брали?

– Трудно сказать. Такие следы быстро рассасываются. Одно скажу наверняка: в последний раз кровь брали не позже чем сутки назад. Заккари говорит, у тебя в душевой пролилось литра два; допустим, в среднем брали по двести миллилитров. Получается немало раз…

Пассан прикинул. Выходит, в последний раз это произошло в ту ночь, когда нашли обезьяну. А значит, незваный гость уже несколько недель свободно разгуливает по дому. Сама мысль о том, насколько тщательно все было продумано, привела Пассана в ужас.

В семь утра он вытащил из постели Стефана Рюделя. Судебный медик приехал перед отправкой детей в школу, молча их осмотрел и, попивая кофе, дождался возвращения Пассана. Сейчас они сидели на кухне в ожидании очередной порции арабики.

– Разве они не должны были проснуться от укола? – спросил Пассан.

– Необязательно. Возможно, этот человек применил анестезирующий гель.

– А что скажешь об их состоянии в целом? – Полицейский взял кофейник и наполнил кружки.

– Все в порядке. Они в хорошей форме.

– Взятие крови их не ослабило?

– Нет. Большая часть составляющих крови быстро восстанавливается.

– Нет риска заражения?

– Что ты имеешь в виду?

– Вдруг кровь брали без антисептика?

– Ну, если хочешь, можем сделать анализ, но потребуется снова…

– Не стоит, все уже сделано.

Изабель Заккари позаботилась обо всех возможных анализах. Впрочем, Пассан и не думал, будто незваный гость был способен ввести детям какой-то препарат или подвергнуть их риску заражения. Все в этом деле выдавало профессионала, педантичного и организованного. И до сих пор речь шла только о предупреждении.

Этот новый выпад полностью изменил его позицию. Теперь и речи не было о том, чтобы поддаться порыву, угрожать Гийару или разнести автосалон. События прошлой ночи доказывали, насколько изворотлив и опасен противник. Война объявлена, и сейчас не время для необдуманных действий.

– Чтобы взять кровь, требуется медицинский опыт?

– Вовсе нет. С этим справится любая санитарка.

Значит, нельзя исключать Гийара. Моника Лами, воспитательница из приюта Жюля Геда, упоминала, что в подростковом возрасте ему кололи тестостерон. Наверное, с тех пор ему пришлось вынести сотни инъекций. И конечно, он делал их себе сам. Спец по уколам…

– Ты не объяснишь мне, что, в конце концов, тут происходит? – спросил Рюдель.

– Хотел бы я знать.

Судебный медик встал, обулся в прихожей и удалился, подобно деревенскому врачу в одном из фильмов Джона Форда. На пороге Пассан пообещал ему связаться с ним, как только сам узнает побольше. Тот покачал головой: обещание легавого.

Пассан убрал со стола. Он уже звонил Альбюи и Малансону, церберам, день и ночь стерегущим Гийара. По их словам, сегодня ночью тот не выходил из дома. Хотя это ровным счетом ничего не значило: подонок достаточно хитер, чтобы уйти от них. Одно он знал наверняка: сообщников у Гийара нет.

В кухню вошел Диего. Еще одна загадка: почему пес раз за разом впускал в дом постороннего и даже никогда не залаял? Не пора ли полностью пересмотреть свои подозрения и гипотезы?

В ворота позвонили. Железные створки открылись, впустив Изабель Заккари с ее командой. Они приехали на гражданских машинах и пока не надели комбинезоны. Ничто в их поведении не указывало на род занятий, не считая полипропиленовых чемоданчиков.

– Чего именно ты хочешь? – спросила Заккари.

– Самую полную проверку.

– Мы еще даже не получили последние результаты. Тебе так нравится профукивать деньги налогоплательщиков?

– Могу попросить другую команду.

– Ладно, не заводись, приятель. – Она улыбнулась. – Ради тебя все, что угодно.

43

Через полчаса прибыл Супер-Марио.

На гражданке инженер был специалистом по системам домашнего кино. В Восемнадцатом округе он торговал всем необходимым, чтобы превратить гостиную в кинозал хай-тек. Кроме того, из-под прилавка он поставлял оборудование для прослушки, камеры видеонаблюдения, датчики движения и навороченные жучки – словом, миниатюрные чудо-технологии для вуайеристов, ревнивых мужей и живущих на отшибе параноиков.

Во времена, когда Пассан работал в Центральном комиссариате Десятого округа на улице Луи-Блан, инженер проходил по делу о вуайеризме: кто-то выкладывал в Интернете видео, снятое в примерочных кабинках, женских туалетах, раздевалках бассейнов… Подозреваемый, чье настоящее имя было Мишель Жирар, уверял, что невиновен, – он только поставлял оборудование. Пассан проверил и убедился, что это правда. Он убрал его имя из дела, за что получил право звонить в любое время дня и ночи для срочной установки абсолютно незаметной даровой прослушки.

– Я прихватил полный комплект, – сказал инженер, держа в каждой руке по чемодану. – Чего тебе надо?

– Заходи. Сейчас объясню.

Его прозвали Супер-Марио, потому что в спецслужбах всех, кто устанавливает прослушку, называют водопроводчиками. К тому же Жирар, всегда в красной фуражке и с черными усами, старательно подчеркивал свое сходство с героем компьютерной игры. Впрочем, это был Марио первого поколения: лет шестидесяти, морщинистый, с мешками под глазами и носом картошкой, пористым, как пемза.

Они уселись на кухне, где криминалисты уже закончили брать пробы. Пассан закрыл дверь, налил кофе и ввел Супер-Марио в курс дела, не вдаваясь в подробности.

– Я хочу все видеть и слышать двадцать четыре часа в сутки.

– Считай, улажено.

– Понатыкай их повсюду, кроме сральников и ванных.

– В ванных точно не ставить? – Супер-Марио игриво подмигнул.

– Заткнись. Ты у меня дома.

– Куда поставим контрольный терминал? – Жирар обиженно сморщился.

– На столик в гостиной.

– Все мониторы?

– Все.

Зазвонил мобильный – это оказался Фифи. Пассан кивком предложил «водопроводчику» приступать и через заднюю дверь вышел в сад.

– Что у тебя? – спросил он, не здороваясь.

– Я не приеду.

– Как это?

– Здесь полно работы.

– Где – здесь?

– В доме тридцать шесть. Мы вернулись. Вчера я тебе уже говорил. У нас два убийства в Десятом округе. Реза на нас давит.

– А я, значит, уже не давлю?

– Олив, я все понимаю, но…

– А как насчет того, о чем я тебя просил?

– Я отправил тебе мейл на айфон. Все, что мне удалось нарыть на родителей Гийара.

– А насчет капуцинов?

– В процессе. Но неясно, будет ли у меня время…

– Поджоги?

– Это я поручил Сершо. Он вкалывал всю ночь. Жду от него вестей. Черт возьми, Олив, ты что думаешь, за два часа мы тебе перероем весь юг Франции?

Пассан успокоился. Без постановлений, без средств, без полномочий да еще с новым начальником – чудо, что Фифи так сильно продвинулся.

– Есть новости от Леви?

– Какое там.

– А от следственного судьи?

– Ни фига. Хочешь узнать новости, лучше купи газету.

– Все-таки постарайся раскопать побольше.

– Сделаю все, что смогу.

Пассан отсоединился и проверил мейлы. Фифи прислал кучу страниц, и задним числом ему стало стыдно, что наорал на приятеля. Он сходил за своим ноутом и расположился в машине.

Мари-Клод всю жизнь проработала парикмахершей – сначала по найму, потом в собственном салоне в Ливри-Гарган. Трижды выходила замуж и разводилась, родила двух детей от разных браков – двух мальчиков, не считая Гийара, рожденного вне брака. Один ее ребенок жил в Каркасоне, второй – в Ивелине, но с ними и сейчас все было в порядке. Очевидно, им пироман мстить не стал.

Парикмахерша всегда вела достаточно свободный, богемный образ жизни. За два года до смерти сошлась с португальцем на двадцать лет младше, нелегально работавшим на стройках, к тому же судимым за торговлю наркотиками.

Всех этих людей предстоит опросить. Хотя на самом деле Пассан уже списал их со счетов.

Отдельными файлами Фифи прислал фотографии Мари-Клод, снятые в двухтысячном году, незадолго до смерти. Бабенка некрупная, но в теле, с ярко-рыжими, коротко стриженными волосами, в майках с глубоким вырезом, мини-юбках, едва прикрывающих причинное место, или в блестящих ветровках «Адидас». В шестьдесят лет она красовалась с тату в виде скорпиона между грудями. Отпад.

Марк Кампанес имел столь же блестящий послужной список, разве что был полицейским. Ни разу не участвовал в перестрелке, ни разу не получал оценки выше средней – одни выговоры за пьянку. Его карьера в Ла-Курнёв и Сен-Дени завершилась так же бесцветно, как и началась. В пятьдесят два года он вышел на пенсию в звании лейтенанта и поселился в Сете.

Выдающихся успехов он добился только в охоте на женщин. Соблазнитель из Девяносто третьего департамента, Роберт Редфорд жилых массивов Ла-Курнёв – такую репутацию он заработал в те времена. Фифи удалось разузнать, что плейбой был женат только один раз, спустя двадцать лет развелся, в браке обзавелся тремя законными детьми, хотя наверняка были и незаконные.

На фотографиях у Кампанеса была внешность сутенера: короткие курчавые волосы, загорелая кожа, рубашка распахнута на волосатой груди, украшенной крестильным образком. Этот дамский угодник приводил других мужчин в замешательство: как такой мужик может нравиться женщинам?

Вряд ли Гийар сильно сожалел о разлуке с такими родителями. Наоборот, он наверняка убивал их с наслаждением – оттого, что уничтожает посредственность, позволившую себе отвергнуть его.

Пассан закрыл ноут. Как ни странно, все увиденное только укрепило его уверенность, что незваным гостем был именно Гийар, задумавший спалить его дом, его семью, его жизнь.

От этой мысли снова скрутило желудок, заныло под ложечкой. Сейчас бы ему здорово помог лексомил – он знал, где Наоко его держит. Но он лишь раз в жизни нарушил собственное правило – никакой наркоты, и то когда впал в беспросветную депрессию.

Действие – вот спасение от всех недугов.