Текст книги "Присягнувшие Тьме"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

47

Из палаты я вышел в таком состоянии, будто меня Ударило током. Врач ждал в коридоре, и я спросил его, где можно найти Натали Катсафьян. Тут мне улыбнулась удача: она дежурила в это воскресенье этажом ниже.

Я бросился на лестницу и в коридоре нос к носу столкнулся с женщиной, одетой в белую полотняную рубашку и брюки. На вид ей было не меньше сорока, далеко не красавица, решительное выражение лица, затененного светло-пепельными волосами.

– Вы Натали Катсафьян?

– Да, это я.

Я схватил ее за руку.

– В чем дело?

Рядом была дверь с табличкой «Для медперсонала». Я открыл ее и втолкнул медсестру в комнату.

– Вы с ума сошли?

Я локтем притворил дверь и одновременно включил свет. Загорелись неоновые лампы. Вдоль стен тянулись полки со стопками постельного белья и белых халатов: это была бельевая.

– Нам с вами надо кое-что обсудить.

– Выпустите меня!

– Сначала поговорим.

Женщина упорно пыталась выйти. Оттолкнув ее, я сунул ей под нос удостоверение полицейского.

– Уголовная полиция. Вы догадываетесь, почему я здесь?

Медсестра не ответила. Глаза у нее вылезли из орбит.

– Манон Симонис. Ноябрь восемьдесят восьмого года. Почему вы тогда солгали?

Натали Катсафьян сползла на пол. Ее бескровное лицо было белее, чем окружающее нас белье. Я встал на колено, приподнял ее и прислонил к стопке простыней.

– Повторяю вопрос: почему в восемьдесят восьмом году вы солгали?

– Вы… вы расследуете убийство Манон?

– Отвечайте на вопрос!

Она запустила пальцы в волосы. Ужас исказил ее лицо.

– Я… я испугалась. Мне было двадцать пять лет. Когда жандармы пришли в больницу и стали спрашивать, была ли Сильви Симонис в своей палате накануне в пять часов вечера, я с перепугу ответила «да».

– Хотя это не так?

– Я не была уверена.

– Почему же вы об этом не сказали?

Она сглотнула слюну. Теперь ее страх перешел в тупое смирение. Словно четырнадцать лет она ждала этой минуты, чтобы сказать правду.

– Я проходила здесь стажировку. Старшая сестра неукоснительно соблюдала все правила. В семнадцать часов мы мерили больным температуру. Полагается, чтобы медсестра присутствовала при этом, а потом заносила данные в журнал.

– А на самом деле бывает не так?

– Нет. Обычно мы приходим позже, когда больные уже измерили температуру. Нам остается только посмотреть на показания термометра на тумбочке и записать цифры.

– Значит, больной может отлучиться из палаты?

– Да.

– И так было в случае с Сильви Симонис?

– Думаю, да.

– Да или нет?! – прикрикнул я.

– Да. Когда я заходила, ее не было в палате. Я записала цифры и ушла.

– И вы не знаете, сколько времени она отсутствовала?

– Нет. Она могла передвигаться свободно. В палате она была одна. Сильви могла уйти на несколько часов – никто бы этого не заметил.

Я потрясенно молчал. У Сильви Симонис не было алиби. Медсестра пыталась оправдываться:

– Я, конечно, солгала, но тогда это было не так уж важно. Ее же никто не подозревал. То, что произошло, было ужасно, а она была потерпевшей, понимаете?

– Вам известно еще что-то.

– Я… – Она кончиками пальцев ощупала лицо, как будто ее ударили. – Это было позже. Через несколько месяцев, когда проводили следственный эксперимент.

– С Патриком Казвьелем?

Она кивнула:

– В газетах писали о колодце на очистных сооружениях. И о ржавой решетке, которая была сдвинута. Это мне кое-что напомнило. В тот вечер, когда жандармы сообщили Сильви об убийстве, она собрала свою сумку. Врачи разрешили ей выписаться. Я ей помогала. Так вот, ее плащ… На нем были следы ржавчины.

– Вас это так поразило?

– Следы были странные, словно от решетки, понимаете? И они были… свежие. Прочитав статью, я вспомнила о решетке и все поняла.

– Почему же вы и тогда промолчали?

– Было уже поздно. И потом… я не могла поверить… Это просто чудовищно.

Я молчал. Натали Катсафьян продолжала:

– И еще кое-что… Тогда же я слышала, как врачи говорили о кисте, которая была у Сильви. Киста на яичнике. Они вспоминали американский фильм, в котором героиня нарочно вызывает у себя такую кисту, принимая какие-то гормоны. Я… я подумала, что Сильви могла поступить так же и подстроить все заранее.

– У вас были доказательства?

– Да. В ванной комнате я кое-что заметила. Там были лекарства.

– Гормоны?

– Я не знаю.

– К чему вы клоните?

– Пластинки внутри коробочки… Это был не тот препарат, что на этикетке.

– Это были гормоны или нет?

– Я больше ничего не знаю!

Натали Катсафьян разрыдалась. Одного только свидетельства этой женщины было бы достаточно, чтобы отправить Сильви Симонис на двадцать лет в тюрьму или психиатрическую лечебницу, в отделение для буйнопомешанных. Я чувствовал, что буквально посерел. Мои внутренности превращались в прах, а рот наполнялся пеплом.

Теперь Сильви Симонис представала убийцей. Мозаика была та же и составлена из тех же кусочков, но портрет получался совсем другой: настоящая Медея, более реальная, чем миф о ней.

Я положил руки женщине на плечи и шепотом произнес молитву. От всей души я молил Господа даровать ей покой и освободить от мук совести. Поднявшись, я уже взялся за дверную ручку, когда мне в голову пришла еще одна мысль.

Я порылся в кармане пиджака и вынул фотографию Люка. Медсестра посмотрела на снимок, и ее рыдания усилились.

– О Господи!

– Вы его знаете?

– Да, он приходил и задавал вопросы, – проговорила она сквозь икоту.

Меня словно ударили в солнечное сплетение. Впервые в этом проклятом городе кто-то узнал Люка.

– Когда это было?

– Не знаю. Летом. Кажется, в июне.

– Он расспрашивал вас о Сильви Симонис?

– Да… Хотя нет. Об этом он знал больше вас. Ему нужны были доказательства. Он догадался, что алиби с больницей яйца выеденного не стоит, и говорил, что такое уже было в каком-то знаменитом деле. Кажется, Франсиса Ольма.

Точно. В мае 1989 года Франсис Ольм был признан невиновным в убийстве пятидесятилетней женщины в окрестностях Бреста. Он якобы находился в то время в Медицинском центре имени Ленека в Кимпере. И подтверждалось это записями показаний термометра. Позже алиби было опровергнуто. Внутренний голос произнес: «Люк – лучший полицейский, чем ты».

– Что вы ему сказали?

– То же, что и вам.

Я открыл дверь и вышел в коридор. Мозг сверлила одна мысль: Люк Субейра нашел-таки в Сартуи своего дьявола. И имя этого дьявола – Сильви Симонис.

48

Я перетряхнул все часы, ощупывая, переворачивая, осматривая каждое основание, каждый механизм. Корпуса с замысловатыми украшениями, обрамленные золотом циферблаты, песочные часы из лакированного дерева. И ни намека на тайник со сдвигающейся панелью. Я решил перевернуть «дом с часами» вверх дном. Не пропустив ни пяди. Если Сильви Симонис поклонялась дьяволу, то должны были остаться следы этого культа.

Ставя последние часы на место, я вынужден был признать: охота была неудачной. Я осмотрелся. Изучил каждый инструмент на рабочем столе, перевернул каждую дощечку, проверил каждую ножку. Ничего. Я простучал паркет и стены. Тоже ничего. Ни единой шатающейся доски, никакого гулкого звука.

Я сбросил плащ, бегом поднялся по лестнице на узкую галерею и взобрался на чердак. Кабинет Сильви. Здесь я решил начать все сначала, тщательно обыскивая каждую комнату сверху донизу, пока не доберусь до подвала и гаража.

Я осмотрел изнутри и снаружи все шкафчики. Встав на колени, я ощупал их дно – ни щелочки, ни шероховатости. Стены были обтянуты полотном. Я сдвинул мебель в середину комнаты, схватил с рабочего стола нож, рассек ткань и содрал кусок за куском. Ничего. Затем я в разных местах простучал стены. Все без толку. Оставался только покатый потолок, утепленный стекловатой. Пробив несколько дыр, я засунул в них руку, но не нашел ничего, кроме обивки.

Тогда я отодрал ковровое покрытие. Просовывая в щели кончик ножа, я проверил каждую половицу. Безрезультатно. Я поднялся, мокрый от пота, и уставился на пол: голое дерево, усеянное клочками стекловаты, обрывками ткани и коврового покрытия. Неужели ложный след?

Я спустился этажом ниже, по дороге тщательно обследуя каждую ступеньку. Темнело. Хотел было зажечь электрический фонарь, но батарейка села.

Вот дерьмо! У меня в багажнике валялся блок химических фонарей. Я скатился с лестницы и бросился к машине, которую, как и в прошлый раз, оставил в тупике, открыл коробку и горстями стал засовывать трубки в карманы. Потом, не выходя из тени, вернулся в дом.

Первую трубку я разбил в спальне Сильви. Вокруг вспыхнуло зеленоватое сияние. Зажав палочку зубами, я возобновил поиски. Мебель, стены, паркет. Результат тот же, что и наверху, разве что вспотел еще сильнее.

Меня одолели сомнения.

Усевшись по-турецки, я стал анализировать коварное преступление Сильви. Алиби, связанное с больницей. Действительно ли она принимала гормоны, чтобы спровоцировать болезнь? Откуда она узнала о том, что температуру в больнице не измеряют в определенное время в присутствии медсестры? Я вспомнил лик дьявола, выглядывающий из-за часовых стрелок. Этим дьяволом оказалась сама Сильви, и ее алиби было безупречно. Чтобы убить своего ребенка, она вырвалась из времени. Нарушила его ход, чтобы совершить свое чудовищное дело.

Доводя свое алиби до совершенства, она придумала последнюю деталь – телефонный звонок в больницу. Само по себе это исключало ее из числа подозреваемых. А все было очень просто. Вернувшись с очистных сооружений, она зашла в телефонную кабинку, набрала номер коммутатора, назвала собственную фамилию, добежала до палаты и сняла трубку. Ведь никто не слышал, как она говорила по телефону…

Я снова услышал смех Ришара Мораза: «Как по-твоему, я бы втиснулся в эту будку с моим-то брюхом?» Он бы не втиснулся, зато Сильви, которая, судя по протоколу вскрытия, была ростом метр шестьдесят и весила пятьдесят один килограмм, сделала это без малейших усилий.

В тот же вечер она позвонила родителям мужа и с помощью диктофона передала последнее сообщение: «Девочка уже в колодце…» Как ей удалось так изменить голос? И почему она взяла за основу местную считалочку? Зачем так усложнять весь этот кошмар?

Светящаяся трубка погасла. Пришлось разбить новую. Ответов у меня не было, но я не сомневался, что знаю правду. Сильви Симонис, хранительница христианских устоев, переметнулась на сторону Лукавого. Дьяволом, преследовавшим Манон, была она сама. Именно этого дьявола так опасался Тома Лонгини. И дьяволом, обитавшим в «доме с часами», тоже была она. Если только не наоборот: этот дом со своими легендами превратил ее в дьявола. Как бы то ни было, Сильви Симонис поклонялась Сатане и принесла ему в жертву свою дочь. Но должны были остаться какие-то следы! Дьявол наложил на этот дом свой отпечаток.

Я продолжил поиск в коридоре: содрал обои, исследовал паркет. Ничего. Ванная комната – пустая трата времени. Обе гостевые комнаты – то же самое. На первом этаже я добрался до кухни. Никакого намека на тайник. Столовая, обставленная мебелью местного производства. Полный ноль.

Я вернулся в гостиную и уставился на две балки, которые перекрещивались на высоте пяти метров. Туда не залезть. Разве что перебраться через перила галереи…

На галерее я зажал в зубах очередную светящуюся палочку и рискнул перебраться на центральную балку. На четвереньках я медленно продвигался вперед, стараясь не смотреть вниз. При этом простукивал балку в поисках ниши, но конечно, ничего не нашел. Разве только на самом пересечении балок…

И вот я у цели. Над всей конструкцией высился вертикальный брус, соединявшийся с ней в месте пересечения. Я уселся на балку верхом и обхватил вертикальный брус руками. Отдышавшись, очень осторожно, простучал его в поисках полости.

Рука замерла. Как раз за центральной балкой я нащупал неровность. Зацепившись ногтями за край щели, я приподнял дощечку и вслепую просунул под нее руку, прижавшись щекой к брусу. И ощутил пальцами знакомое прикосновение: полиэтиленовый пакет, в котором лежали какие-то предметы. Мне удалось извлечь его из тайника.

Пакет был завернут в прозрачную пленку, в свою очередь перевязанную скотчем. Зажав пакет под мышкой, я выплюнул светящуюся палочку и, повернувшись на своем насесте, пополз к галерее.

Оказавшись на полу, я натянул резиновые перчатки, содрал со своей находки обертку и при свете новой трубки разглядел наконец свой клад.

Перевернутое распятие. Библия с испачканными страницами. Покрытые пятнами облатки. Черная злобная голова восточного демона. Бросив палочку, я помолился святому Михаилу Архангелу:

 
Блистательный Архистратиг небесных воинств,
Просим тебя, вознеси наши молитвы к Вышнему
и призови безотлагательные милости для нас.
Свяжи дракона, змея древнего, который есть дьявол и сатана.
Низвергни его в бездну, дабы не прельщал уже народы. Аминь.
 

Теперь я знал все: Сильви Симонис поклонялась дьяволу. Она принесла ему в жертву свою дочь, чтобы выполнить договор или во имя другой бредовой цели…

Упаковав свою добычу, я завернул ее в плащ и поднялся. Меня всего трясло. Я растер руки и плечи – все-таки я нашел то, что было скрыто в этом доме. Можно не сомневаться – я находился на территории дьявола. Теперь мне необходимо было поговорить с человеком, который лгал мне с самого начала. С тем человеком, к которому Манон и Тома, двое детей, боявшихся, что им угрожает Лукавый, должны были обратиться за помощью. Он был единственным, кто бы их выслушал.

49

– Что на вас нашло?

Я схватил отца Мариотта за вырез майки и прижал к дверце шкафчика. Он как раз в это время складывал футболки с номерами игроков своей команды. Ризница походила на раздевалку. Два ряда железных шкафчиков, посередине скамья, над ней – вешалки.

– Настал час истины, отец мой. Придется вам во всем признаться, иначе я рассержусь. По-настоящему. И не посмотрю на то, что вы священник.

– Да вы рехнулись?

– Вы с самого начала все знали про Манон и Сильви.

– Я…

– Вы знали, что здесь кроется опасность. Знали, что в этом доме обитает зло!

Разозлившись не на шутку, я снова стукнул его о шкафчики. Он поскользнулся и сполз по стенке на пол. Он судорожно прижимал к груди футболки. Нижняя губа дрожала, на висках пульсировали вены, кожа на лице побагровела. Я сунул свое удостоверение ему под нос:

– Никакой я не журналист, отец мой. Пора выкладывать все как есть, пока я не предъявил вам обвинение в соучастии в убийстве. Qui tacet – consentire videtur!

Латинское выражение «Молчание – знак согласия» его доконало. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на песок. Глаза быстро моргали.

– Вы…

– Тома пришел к вам, чтобы предупредить, что Манон угрожает опасность и что ее мать помешалась на Сатане. Но вы не приняли это всерьез. Вы ведь современный священник, разве не так? И тогда вы…

Тут я был вынужден остановиться. Его лицо выражало безграничное изумление.

– Сильви Симонис – одержимая? – пробормотал он. – Да что вы несете?

На какой-то миг я замялся. Очевидно, он не понимал, о чем я говорю. Я сбавил тон:

– В «доме с часами» я нашел принадлежности для сатанинских ритуалов. Тома Лонгини незадолго до убийства Манон предупредил кого мог. Он говорил об угрожавшем ей дьяволе. Он говорил о реальной опасности, а его никто не слушал. – Я уставился прямо в светлые зрачки священника. – И вы утверждаете, что он к вам не приходил?

– Не он, нет…

Священник с трудом поднялся и сел на скамью.

– А кто приходил?

– Сильви… Сильви Симонис. Несколько раз.

– Но она же была одержима.

Отец Мариотт сокрушенно покачал головой. Было видно, что он говорит искренне:

– Сильви вовсе не была одержима дьяволом.

– А кто же тогда?

– Манон. У нее были все признаки одержимости.

– ЧТО?!

– Сядьте, – вздохнул он. – Я расскажу вам.

Теперь уже я рухнул на скамью. Тщательно выстроенная версия в очередной раз рассыпалась. Мариотт открыл один из шкафчиков, вынул бутылку золотисто-коричневой жидкости и протянул мне:

– Похоже, смелости вам не занимать. Но это не помешает.

Я отказался и закурил, то и дело затягиваясь. А священник сделал порядочный глоток.

– Рассказывайте. Я вас слушаю.

– Первый раз Сильви пришла в мае восемьдесят восьмого года. Она считала, что в ее дочь вселился дьявол.

– Что на это указывало?

– Манон устраивала обрядовые церемонии, приносила жертвы.

– Не могли бы вы привести примеры?

– Недалеко от их первого дома была ферма. Крестьяне жаловались, что Манон ворует у матери кольца и надевает их цыплятам на шею. Через несколько дней птенцы подрастали и умирали от Удушья.

– Дети иногда бывают склонны к жестокости. Это еще не значит, что в них вселился дьявол.

– Она искалечила свою черепаху: сначала отсекла лапки, потом голову. Эту жертву она принесла в центре пентаграммы.

– Кто ей показал такой знак?

– Сильви считала, что отец, незадолго до смерти.

– Он что, был подвержен сатанизму?

– Нет, он просто сбился с пути. Как говорила Сильви, он хотел развратить дочь просто в силу испорченности.

– Было ли еще что-нибудь между отцом и дочерью?

– Об этом Сильви не говорила. Она только утверждала, что Манон не была жертвой. Как раз наоборот. Она… сама оказывала пагубное влияние.

– Что вы ей ответили?

– Попытался успокоить, дал духовные советы. Настоятельно рекомендовал обратиться к психологу.

– Она обращалась?

– Нет. Через месяц она пришла снова. Еще более взволнованная, чем прежде. Говорила, что беда в их доме, там поселился Сатана. Однажды он выскочил из часов, а теперь вселился в ее дочь. Посудите сами, как я мог поверить этим россказням?

– Манон совершала другие сатанинские действия?

– Она убивала животных. Произносила заклинания. Когда Сильви ее спрашивала, почему она это делает, та отвечала, что исполняет их приказы.

– Чьи приказы?

– Бесов.

– Передайте мне вашу бутылку.

Я отхлебнул, и в груди сразу разлилось тепло. Я вновь увидел белокурую девочку, прелестную как ангел. Но теперь она казалась мне опасной, лживой, зловредной. Я вернул бутылку Мариотту.

– На этот раз вы приняли ее всерьез?

– Да, но не в том смысле, как она хотела. Я велел ей как можно скорее посетить в Безансоне моего знакомого психолога.

– Она вас послушалась?

– И не подумала.

– Чего же она хотела?

– Изгнания дьявола.

Уже сложившаяся мозаика снова рассыпалась, образовав новый рисунок: Сильви боялась Манон, боялась дьявола, боялась своего дома. Ревностная христианка, она полагала, что ее одолевают бесы, терзая ее через самое дорогое для нее существо – ее дочь.

– Я нашел в их доме сатанинские предметы, – продолжал я. – Перевернутый крест, оскверненную Библию, голову дьявола… Кому они принадлежали?

– Манон. Сильви нашла их у нее в спальне.

– Но это же абсурд. Кто мог дать их ей?

– Никто. Она нашла их в подвале под фундаментом дома. С незапамятных времен ходили слухи, что этот дом построен колдунами и…

– Я в курсе. Однако эти предметы не такие уж старинные. Что произошло после?

Отец Мариотт не ответил. Он задумчиво поглаживал облачко волос на своем розовом черепе. Он успокоился, но теперь его лицо казалось отяжелевшим и постаревшим. Отхлебнув еще глоток, он наконец прошептал:

– Летом – ничего. Но эта история не давала мне покоя. Я часто ездил мимо их дома на велосипеде. Все хотел зайти, узнать новости. Сильви больше не ходила к мессе. Сердилась на меня за то, что я не захотел участвовать в ее затее.

– Затее? Вы называете это затеей?

– Послушайте, – сказал он окрепшим голосом. – Никто же не мог предвидеть, как все обернется. Понимаете, никто!

– Так вы считали, что Сильви все это выдумала?

– В этой семье всегда были проблемы, это я знаю точно. Настоящий психоз. Ну кто в наши дни верит в одержимость?

– Я знаю много таких в Римской курии.

– Пусть так. Но я-то священник…

– Современный, я понял. Почему Сильви не переехала из этого дома?

– Вы же ее не знали. Упрямая как мул. Она все вложила в этот дом. О том, чтобы бросить его, не могло быть и речи.

– Она еще к вам приходила?

Мариотт снова сделал изрядный глоток. Мы приблизились к переломному моменту.

– В конце сентября, – произнес он хриплым голосом. – На этот раз она была спокойна и казалась – не знаю, как сказать, – отрешенной. Она оплакала свою дочь. Говорила, что ее Манон умерла и теперь рядом с ней в доме живет кто-то другой.

– Манон вела себя все так же?

– Она мочилась на Библию. Мастурбировала перед соседом, говорила по-латыни.

В этом деле скрывалось много истин. Когда Тома Лонгини говорил о дьяволе, он имел в виду не Сильви, а ту жуткую силу, которая мало-помалу преображала его подружку. «Опасные игры», которые упоминала мадам Бон, придумывал не Тома, а Манон. Все это должны были бы изучать академики, специалисты по шизофрении. А Мариотт продолжал:

– В тот день Сильви предъявила мне ультиматум. Предупредила, что если я ничего не предприму, она будет действовать сама! Я сразу и не понял, о чем она говорит. Вся эта история выходила за пределы моего понимания. Весь октябрь она меня донимала, твердя, что я ничего не понимаю, что я не настоящий священник. Она без конца цитировала отрывок из Послания святого Павла к Фессалоникийцам: «И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего», – тут он перевел дыхание. – Я просто не знал, что делать. Изгнание дьявола! Почему же сразу не костер? И каждый раз я повторял Сильви, что ей надо срочно обратиться к психиатру. В конце концов сказал, что сам этим займусь. Мне даже кажется… Думаю, что я ускорил события. Правды о Манон я так и не узнал, но вот Сильви точно была готова к психушке.

Мариотт был прав, но в сумасшествии Сильви прослеживалась какая-то логика. Женщина не действовала под влиянием эмоций, не впала в панику – она тщательно подготовила свой план. Не потому, что хотела избежать наказания, но чтобы спасти память о дочери. Чтобы никто никогда не смог заподозрить ее истинные мотивы.

– В ноябре она так и не пришла, и я решил, я надеялся, что дела пошли на лад. А дальше вы знаете. Все знают.

Отец Мариотт помолчал. Даже сейчас он еще пытался измерить глубину своих заблуждений.

Он продолжал едва слышным голосом:

– С тех пор я живу в постоянных сомнениях.

– Сомнениях?

– У меня нет ни единого доказательства против Сильви. В конце концов, правда может оказаться совсем иной…

– Почему же вы не обратились к жандармам?

– Это невозможно.

– Почему?

– Вы прекрасно знаете почему.

– Она говорила вам все это на исповеди?

– Да, каждый раз. Когда я узнал о смерти девочки, то сам топором изрубил исповедальню, я ее так и не восстановил. Не могу больше слушать исповедь в этой церкви.

– И поэтому в коридоре стоит кабинка?

Своим молчанием он подтвердил мое предположение. Упоминание о кабинке вызвало у меня другое воспоминание:

– Как по-вашему, кто написал внутри «Я ждал тебя»?

– Не знаю. И не хочу знать.

Мы подошли к концу рассказа. Я спросил:

– А после трагедии вы видели Сильви?

– Конечно, город-то маленький. Но она меня избегала.

– Она больше не приходила исповедоваться?

– Никогда. Она хранила молчание, как скала, – он раскрыл ладони и толкнул ими что-то невидимое. – Огромный камень похоронил под собой мое собственное вопрошание. Я был замурован внутри, понимаете?

– Когда прошлым летом вы узнали о смерти Сильви, что вы подумали?

– Я уже сказал, что не хочу даже думать об этом.

– Но может быть, в городе был кто-то, кто узнал правду. Кто-то, решивший отомстить за Манон.

– Факт убийства подтвержден? Жандармы никогда не говорили, что…

– Зато я говорю. Что вы думаете о Тома Лонгини?

На его лице снова появилось замешательство:

– При чем здесь Тома?

– Когда его обвинили в убийстве Манон, он обещал вернуться сюда. Он мог бы отомстить за девочку.

– Вы с ума сошли!

– Но не выдумал же я труп Сильви!

– Оставьте меня. Мне надо помолиться.

По щекам у него катились слезы, лицо было отрешенным. Казалось, он стал недосягаемым. Он уже шептал знаменитый 21-й псалом:

 
Не удаляйся от меня;
Ибо скорбь близка, а помощника нет…
Я пролился, как вода;
Все кости мои рассыпались;
Сердце мое сделалось, как воск,
Растаяло посреди внутренности моей.
 

Его голос постепенно стихал у меня за спиной, пока я шел через церковь. На паперти я остановился, чтобы полной грудью вдохнуть ночной воздух. Площадь была окутана тьмой, что очень точно отражало состояние моей души: черное ледяное пространство без света и без опор.

Внезапно темноту прорезал свет фар.

На площади стояла машина.

Синий «пежо» капитана Сарразена. «Лучше поздно, чем никогда», – подумал я, направляясь к ней.