Текст книги "Присягнувшие Тьме"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

44

Солнце выманило на лужайки целые семьи с мини-холодильниками, бутылками пива и картонными тарелками. Детишки резвились на площадках для игр. Родители беззаботно жевали. Позади виднелись дома поселка Король с белыми стенами и красными ставнями, очень похожие на конструктор «Лего».

Я оставил машину на стоянке у шоссе и спустился по склону. Чтобы не мешать отдыхающим, я проскользнул за живую изгородь, окружавшую первое здание, и направился к дому № 15, в котором жила Мартина Скотто, кормилица Манон.

Тесный подъезд, полумрак, домофона нет, только список жильцов на стене. Нужное мне имя нашлось на третьем этаже. Поднявшись по лестнице, я позвонил в дверь. Мартины не было дома. Может, она тоже вышла погулять? Но как я ее узнаю? Однако не это меня огорчало, за время пути мое возбуждение улеглось. Я топтался на месте, а времени оставалось всего ничего.

И тут у меня в кармане зазвонил мобильник.

Счетчик. Вот не думал, что он позвонит первым.

– Нашел что-нибудь?

– Еще бы! Сильви Симонис регулярно делала денежные переводы. Думаю, один из получателей вполне может быть тем, кого ты ищешь. Деньги перечислялись раз в три месяца на счет в Швейцарии.

– И давно?

– Да порядочно. С октября восемьдесят девятого, по пятнадцать тысяч франков каждые три месяца. Сейчас – по пять тысяч евро и по-прежнему раз в три месяца.

На радостях я стукнул кулаком по стене. Стрелял наугад, а попал точно в яблочко. Выходит, после провала расследования и неудачи с Моразом, Казвьелем и Лонгини Сильви решила действовать сама и наняла частного сыщика. Детектива, который работал на нее более десяти лет!

– Фамилию получателя узнал?

– Нет. Деньги переводились на анонимный счет до востребования.

– Можно рассекретить счет?

– Да запросто. Надо только предъявить международный ордер на обыск и конкретные доказательства того, что деньги, о которых идет речь, получены незаконным путем.

– Вот дерьмо!

– А откуда эти деньги? – спросил Счетчик.

– Полагаю, из ее собственных доходов. Сильви Симонис – часовщица.

– Тогда лучше забудь об этом, дружище.

– А по-другому нельзя?

– Посмотрим. Думаю, на анонимном счету эти Денежки хранились недолго. Получатель переводил их на другой счет, открытый на чье-то имя.

– А ты можешь проследить за переводом?

– Попробую. Только если он явится за своими Деньгами сам – пиши пропало.

Я поблагодарил его и отключился. Спустился на первый этаж, стараясь не думать о том, что Сильви могла просто уклоняться от налога или выплачивать ренту какому-нибудь дальнему родственнику. Я нутром чуял, что попал в точку: она платила частному детективу. И у него материалов должно быть выше крыши. И возможно, он знает, кто убийца!

Я остановился перед стеклянной дверью подъезда. Снаружи по стриженым газонам разливались нега и радость жизни. Усатые мужчины в спортивных костюмах, женщины в длинных облегающих брюках и ярких футболках. Ребятишки резвились на спортивных снарядах. Весь этот маленький мирок жарился на солнце, как колбаски на вертеле.

Я опять набрал номер Фуко. Он ответил почти сразу.

– Фуко? Это Дюрей.

– Мат? А мы как раз о тебе говорили.

– С кем?

– С женой. Мы с сынишкой в парке Андре-Ситроен.

Я ушам своим не верил: с самого утра я тут жду новостей, а этот придурок преспокойно отправился на прогулку!

Но я подавил гнев, вспомнив о Люке, который шантажом добивался послушания своих сотрудников.

– У тебя есть для меня новости?

– Мат, такое понятие, как воскресенье, тебе знакомо?

– Сожалею.

Сыщик засмеялся:

– Нисколько не сожалеешь. И я тоже. Ты звонишь насчет Лонгини? Этот парнишка – человек-невидимка.

– Ты узнал его новую фамилию?

– Нет. Префектура Безансона всячески препятствует поискам. У Службы безопасности ничего нет. Зато в Службе криминалистического учета на него заведено специальное досье.

– Что ты несешь?

– У жандармов есть закрытое досье. В свое время они помогли ему скрыться.

Выходит, жандармерия приняла сторону парнишки против полицейских и даже помогла ему исчезнуть. Значит, разыскать его не удастся. Я повернулся спиной к стеклянным дверям и медленно пошел по коридору в конец здания.

– Хочешь знать мое мнение? – спросил Фуко.

– Говори.

Я вышел через запасной выход и оказался у подножия крутого склона, поросшего травой. На вершине медленно покачивались ели, сквозь ветви временами просвечивали холодные солнечные лучи. Я прислонился к стене.

– Пока мальчишка был под стражей, полицейские, должно быть, крепко его прижали. Он был в состоянии шока.

– С чего ты взял?

– Он обращался к психиатру.

– Откуда ты знаешь?

– От страховщиков. В то время страховая компания продолжала перечислять деньги по старому адресу семьи. Жандармы их переслали. Кооперативное страховое общество сохранило рецепты, в том числе и оплату консультаций у психиатра.

– Так ты хочешь сказать, что у тебя есть фамилия психиатра?

– А как же – фамилия, имя и адрес.

– И ты только сейчас мне об этом говоришь?

– Я вчера ему звонил. Их новый адрес ему неизвестен и…

– Давай координаты.

Я уже вынул блокнот и приготовился записывать. Фуко промямлил:

– Понимаешь, тут такое дело…

– Что еще?

– У меня их при себе нет… Я же в парке…

– Даю десять минут, чтобы добраться до Конторы. Выполняй.

Фуко уже собирался прощаться, когда я спросил:

– Погоди. А что там с поисками похожих убийств?

– Ничего.

– Даже на уровне страны?

– На мой запрос никто не отозвался. В поисковой системе нет ничего даже близко похожего на твое убийство. Мат, он убил впервые.

– У тебя осталось девять минут.

Я отключился и позвонил Свендсену. Эксперт ответил тут же, и меня сразу охватило предчувствие удачи.

– Мои люди работают. Но пока ничего нового.

– Я звоню по другому поводу.

Врач вздохнул, изображая безграничную усталость:

– Слушаю тебя.

– Фуко не находит ни одного убийства, похожего на наше.

– И что? Может, это его первое убийство.

– А я уверен в обратном. Просто надо применить другие критерии поиска.

– А я-то тут при чем?

– Фуко шел от убийства. А может, надо отталкиваться от тела.

– Не понял.

– Ты же сам говорил: в данном случае почерк убийцы – процесс разложения тела, то, что он обыгрывает хронологию смерти.

– Продолжай.

– Рассеянный эксперт мог и не заметить этих несоответствий во времени, исследуя изъеденный червями труп…

– Рассеянный и поддатый.

– Нет. Я серьезно хотел бы начать розыск по всем телам, найденным в состоянии сильного разложения, причем по всей стране.

– За какой период?

– С восемьдесят девятого по две тысячи второй.

– Ты хоть представляешь, сколько за это время найдено жмуриков?

– Так это возможно или нет? Через институты судебно-медицинской экспертизы?

– Немедленно посмотрю у нас, на набережной Рапе, и еще позвоню коллегам, чьи личные телефоны у меня есть. Хотя бы так, до понедельника. В любом случае на это потребуется время.

– Спасибо.

Я отключился и улегся на землю у стены, укрытой черными елями. В перерывах между проблесками света их тени окутывали меня холодом. Я поднял воротник плаща и стал дожидаться звонка от Фуко.

В голове мелькали разные гипотезы, но на деле ни одна не проникала в сознание. Спрятавшись за домом, я чувствовал себя в безопасности. По крайней мере, сюда Сарразен за мной не явится…

45

Телефонный звонок заставил меня вздрогнуть. Я мгновенно проснулся.

– Это Фуко. У тебя есть чем записать?

Часы показывали 14.10. Он добрался до Конторы на Орфевр, 36, и обратно меньше чем за двадцать минут. Неплохо.

– Записываешь?

– Давай!

– Того парня зовут Али Азун. Сейчас он живет в Лионе. Но предупреждаю: он со странностями.

Я записал координаты психиатра и поблагодарил Фуко, а тот пробормотал в ответ:

– Я остаюсь в Конторе. Все равно выходной пропал. Поищу в архивах что-нибудь, хоть отдаленно похожее на это твое убийство. Как знать, может, что и найду. Я перезвоню.

От этих слов у меня потеплело на сердце. Расследование снова сплотило нас. С трудом поднявшись, я вернулся в здание. Набрал номер психиатра. Представился и сразу приступил к делу:

– Я звоню насчет Тома Лонгини.

– Опять? Вчера мне уже звонили по этому поводу.

– Звонил мой заместитель. Мне нужно кое-что уточнить.

После напряженного молчания он заговорил:

– По телефону я не стану отвечать ни на один вопрос. Пока не увижу официального документа. Ваш коллега, как мне показалось, чувствовал себя не очень уверенно. К тому же у жандармов есть полное досье по этому делу. Вам стоит только…

– У нас появились новые факты.

– Какие факты?

– Тома Лонгини может быть замешан в двух убийствах – Манон и ее матери, Сильви Симонис.

– Смешно. Тома не может быть замешан ни в каком убийстве.

Известие об убийстве Сильви не удивило Азуна. Видимо, жандармы уже говорили с ним. Я продолжал:

– Я как раз и звоню затем, чтобы узнать ваше мнение о его виновности.

Он снова помолчал, потом продолжил более миролюбиво:

– Почему бы нам не перенести этот разговор на понедельник? Вы пришлете мне факс и…

– Речь идет не о поставке шоколада, а об уголовном расследовании. Причем срочном!

Напряжение немного спало.

– Как теперь зовут Тома Лонгини? – спросил я.

– Жандармам это известно. Разве они вам не сказали? А я ничего не знаю.

– Почему мысль о его виновности кажется вам смехотворной?

– Тома не убийца. Вот и все.

– Его же подозревали в смерти Манон.

– Из-за дурацкого усердия ваших коллег. Бедному мальчику здорово досталось в полицейском участке.

– Вот и расскажите о его травме. О его реакциях.

– Так вы от меня ничего не добьетесь, майор. Пришлите мне завтра по факсу официальный документ, доказывающий, что вы ведете расследование по поручению судьи, тогда и поговорим.

– Я всего лишь хочу выиграть время. Если это ложный след, лучше бросить его сразу.

– Безусловно, ложный. А главное, оставьте Тома, наконец, в покое. С него уже хватит.

Почувствовав слабую струну, я решил сыграть на сочувствии:

– Ему действительно было так плохо?

Азун, вздохнув, проронил:

– Он страдал особой формой отклонения от реальности, характерной для переходного возраста. В моем отчете об этом говорится. Я наблюдал мальчика в течение всего лета.

Я так и подскочил. Тома Лонгини попал под подозрение в январе 1989 года.

– Лета восемьдесят девятого?

– Да нет же, восемьдесят восьмого!

– Но Манон Симонис была убита двенадцатого ноября восемьдесят восьмого года.

– Ничего не понимаю. Вам что, неизвестны материалы дела?

– Объясните, пожалуйста.

– Я лечил Тома до убийства. Его родители обратились ко мне в мае восемьдесят восьмого года. Затем, в начале следующего года, меня допросили служащие судебной полиции Безансона, потому что я хорошо знал Тома. И я свидетельствовал в его пользу.

Фуко сбили с толку даты. Когда он узнал, что в деле участвовал психиатр, то решил, что к нему обращались как к эксперту или же он оказывал психологическую помощь травмированному мальчику. А на самом деле Али Азун лечил Тома за год до трагедии!

Я откашлялся, стараясь сохранить хладнокровие.

– А в то время что с ним было не так?

– Его родители были обеспокоены. Мальчик нес какой-то бред. По крайней мере, они считали, что бред.

– Например?

– Он без конца говорил о каком-то дьяволе.

Я взглянул вверх. Мне показалось, что гора бьется о небо.

– А если поточнее?

– Он говорил, что Манон Симонис – к ней он относился как к младшей сестре – в опасности. Что ей угрожает дьявол.

– Какой дьявол? Он принимал какую-то форму?

– Тома об этом ничего не знал. Вообще-то он хотел, чтобы я с ней встретился. Надеялся, что мне она скорее все расскажет.

– Почему вам?

– Не знаю, может быть, как взрослому или как врачу.

– Вы разговаривали с ее матерью?

– Нет. Я думаю… В общем, по словам Тома, ее мать была как-то связана с этой угрозой.

У меня по спине побежали мурашки:

– Вы хотите сказать, что в ней и заключалась угроза?

– Этого он не утверждал.

– И что вы предприняли? Поговорили с девочкой?

– Нет. Тогда я видел в нем лишь подростка с неустоявшейся психикой. Мысли о дьяволе в таком возрасте – классический случай. Кроме того, неясны были его отношения с Манон. Девочка была младше его на пять лет. Во время наших сеансов я стремился решить прежде всего связанные с этим проблемы. Ему следовало научиться управлять своими желаниями. Вы понимаете, о чем я говорю?

– И вы этим ограничились?

– Послушайте. Всегда легко осуждать психиатров после того, как что-то произошло. Стоит случиться рецидиву, и нас уже осыпают упреками и проклятьями. Но мы же не провидцы!

О том же говорила мадам Бон. Когда-то эти взрослые не смогли допустить, что нелепые детские страхи окажутся реальностью. Немного успокоившись, Азун заговорил снова:

– Возвращаясь назад, я думаю, что Манон действительно угрожали. Но она не могла поверить, что угроза исходит от кого-то из взрослых. Она воображала, что ее преследует какая-то злая сила.

– Но почему она не могла поверить, что ей угрожает конкретный человек?

– Возможно, потому, что привыкла его любить. Произошел психологический конфликт. Такое нередко случается, например при педофилии.

– Значит, вы полагаете, что мать Манон представляла для нее опасность?

– Мать или кто-то из близких.

– Тома никогда не называл имен? Не упоминал о чем-нибудь конкретном?

– Никогда. Говорил только о дьяволе, о бесе.

– А потом вы виделись с Тома? Я хочу сказать, после обвинения в убийстве?

– Да, как только его выпустили. Родители хотели, чтобы я помог их сыну пережить это трудное время. Да они и сами были совершенно выбиты из колеи.

– Тома поправился?

– На мой взгляд, он оказался куда крепче, чем все думали. Настоящей травмой для него было не обвинение, а убийство Манон. А главное, что его никто не слушал, когда он пытался предупредить об опасности. В этом Тома обвинял всех на свете. Он твердил, что вернется, чтобы отомстить за Манон.

Мой список мстителей становился все длиннее: Сильви Симонис, четырнадцать лет ведущая собственное расследование. Патрик Казвьель тоже еще «не сказал своего последнего слова». И вот теперь Тома Лонгини, который поклялся вернуться в Сартуи.

– Родители Тома покинули эти места, – сказал в заключение Азун. – И Тома я больше не встречал. Но повторю: я думаю, что с ним все в порядке. Вот и все. Я и так сказал слишком много.

Прозвучал сигнал отбоя. Я сунул мобильник в карман и обдумал подозрение, промелькнувшее в рассказе психиатра: Сильви Симонис могла быть замешана в убийстве собственной дочери. Ну уж нет, лучше придерживаться прежней версии о частном расследовании и нанятом ею детективе. Пока у меня была единственная стоящая гипотеза: оба убийства совершил один и тот же человек.

Я направился к своей машине. 15 часов, а уже смеркается. На лужайке почти не осталось отдыхающих. Моя отсрочка истекла, а я так ничего и не нашел. Открывая дверцу, я подумывал о том, чтобы отправиться в жандармерию и попытаться заключить перемирие с Сарразеном. Для меня это единственная возможность задержаться в городе.

Мне на плечо опустилась рука. Я изобразил улыбку, ожидая увидеть осточертевшую мне физиономию жандарма. Но это был не он, а один из отдыхающих в спортивном костюме из акрила.

– Это вы репортер? Я не понял вопроса.

– Ну, репортер… Отец Мариотт говорил о журналисте.

– Да, это я, – сообразил я наконец. – Но сейчас я спешу.

Незнакомец взглянул себе через плечо, словно опасался любопытных ушей.

– Я тут кое-что узнал – может, вам будет интересно.

– Я вас слушаю.

– Жена у меня работает уборщицей в здешней больнице.

– Ну и что?

– На этой неделе туда привезли одного типа. Вам бы стоило с ним встретиться…

– Кого?

– Жан-Пьера Ламбертона.

На меня словно опрокинули ушат холодной воды. Майор, который руководил следствием по делу Манон Симонис. Шопар сказал, что он умирает от рака горла в больнице Жан-Менжоз.

– Разве он не в Безансоне?

– Он попросил привезти его в Сартуи. Жена слышала, что он долго не протянет, и…

– Спасибо!

Человек еще что-то говорил, но я захлопнул дверцу, заглушив его слова, включил зажигание и рванул к центру города.

46

Больница в Сартуи была похожа на больницу в Безансоне. Та же архитектура пятидесятых годов, тот же серый бетон. Только в уменьшенном виде. Внутри – все то же самое. Стены увиты плющом, в приемном покое – пластиковая стойка, тусклое освещение. Я подошел прямо к стойке и спросил номер палаты майора Ламбертона.

– Вы родственник?

Я положил на стойку свое удостоверение:

– Да, дальний.

Уже направляясь к лифтам, я посмотрел налево: автомат с напитками, а рядом телефонная кабинка. Вот отсюда преступник и звонил Сильви Симонис в вечер убийства ее дочери. Я попытался представить себе его силуэт за грязным стеклом кабинки. Но ничего не увидел. Не смог вообразить убийцу, воспринять его как человеческое существо.

Я бросился вверх по лестнице. Третий этаж. Родственники больных, ждущие в коридоре. Я прошел до палаты 238 и повернул дверную ручку.

– Что вы делаете?

У меня за спиной стоял человек в белом халате.

– Я дежурный врач, – сказал он властным тоном. – Вы родственник?

Я снова извлек свое удостоверение. Однако здесь оно не произвело того же впечатления, что на первом этаже.

– Вам туда нельзя. Все кончено.

– Вы хотите сказать…

– Он протянет еще пару часов.

– Мне непременно нужно его увидеть!

– Я же вам сказал: все кончено. Разве не ясно?

– Послушайте. Даже если он мне скажет всего пару слов, для меня это крайне важно. Жан-Пьер Ламбертон, возможно, держит в руках ключ к одному расследованию. Уголовному расследованию, над которым он работал.

Казалось, врач колебался. Обогнув меня, он медленно отворил дверь.

– Только несколько минут, – сказал он, останавливаясь на пороге. – Он при смерти. Рак уже повсюду. Вчера ночью отказала печень. Кровь тоже поражена.

Он посторонился, пропуская меня в палату. Шторы на окнах были опущены, в палате пусто: ни цветов, ни кресла – ничего. Хромированная кровать и приборы наблюдения занимали почти все пространство. На подставке висели пластиковые пакеты, обернутые белой пленкой. Врач проследил за моим взглядом.

– Пакеты для переливания крови, – прошептал он. – Пришлось их спрятать – он уже не переносит вида крови.

В полумраке я подошел поближе.

– Пять минут. И ни секундой больше. Я буду ждать в коридоре, – произнес врач, закрывая за собой дверь.

Я подошел к кровати. За переплетенными трубками и проводками лежал человек, слабо освещенный пульсирующими сигналами монитора. На белой подушке четко выделялась голова. Мне вдруг показалось, что черная голова отделена от тела. Руки походили на плети, обтянутые тусклой кожей, зато прикрытый простыней живот выпирал, как у беременной женщины.

Я подошел еще ближе. В тишине палаты одна из резиновых подушек надувалась, а потом опадала, издавая долгий звук, похожий на выдох. Я наклонился, чтобы получше рассмотреть черную голову. Она не просто облысела, на лице не осталось ни единого волоска, все было выжжено лучевой терапией. Кожа обтянула мышцы и сухожилия, превратив лицо в жуткую маску.

Теперь нас разделяли всего несколько сантиметров, и я понял, почему мне показалось, что голова лежит на подушке сама по себе. Его горло было забинтовано, и повязка сливалась с подушкой, создавая впечатление, что голова отрезана. Шопар говорил мне, что у Ламбертона рак горла или щитовидной железы, точно я не помнил. В таком состоянии с ним невозможно разговаривать, даже если морфин еще не окончательно затуманил его разум. У него наверняка уже не было ни трахеи, ни голосовых связок. И тут я отшатнулся.

У него открылись глаза. Зрачки оставались неподвижными, но в них читалась крайняя сосредоточенность. Правая рука приподнялась, указывая на аудиошлем, висевший на подставке. Шнур соединялся с повязкой на горле. Это была система усиления звука. Я надел наушники.

– А вот, наконец, и прекрасный рыцарь… взыскующий правды…

Я слышал голос в наушниках, но его губы даже не дрогнули. Голос шел прямо изнутри. Даже тембр был выжжен лечением, как и все остальное.

– Полицейский, которого мы все ждали…

От этих слов я оторопел. Ламбертон сразу почуял во мне сыщика. И находясь на пороге смерти, открыто надо мной насмехался.

– Я из Уголовной полиции Парижа. Что вы можете мне сказать по поводу убийства Манон? – тихо спросил я.

– Имя убийцы.

– Убийцы Манон?

В знак согласия Ламбертон закрыл глаза.

– КТО ОН?!

Сомкнутые губы прошептали:

– Мать.

– Сильви?

– Это была мать. Она убила свою дочь.

Окружавший меня полумрак начал сжиматься. Дрожь пробежала по лицу, царапая его как наждачной бумагой.

– И вы всегда это знали?

– Нет.

– А когда узнали?

– Вчера.

– Как же вы могли здесь узнать что бы то ни было?

На его лице появилось подобие улыбки. Мускулы и нервы очертили темные провалы.

– Она пришла ко мне.

– Кто?

– Медсестра… Которая свидетельствовала по делу…

Мой мозг лихорадочно заработал. Жан-Пьер Ламбертон говорил об алиби Сильви Симонис. С нее были сняты все подозрения, потому что в момент убийства ей делали операцию в этой самой больнице. Чревовещатель твердил:

– Она пришла ко мне и во всем призналась. Она все еще тут работает.

Я все понял. По той или иной причине медсестра в то время солгала, и вот уже четырнадцать лет ее мучает совесть. Узнав, что Ламбертона перевезли сюда и что он при смерти, она во всем ему покаялась.

– Катсафьян. Натали Катсафъян. Поговори с ней.

– Под каким именем скрывается Тома Лонгини? – прошептал я.

В наушниках не возникло никакого звука. Я машинально постучал по ним. Разговор был окончен. Ламбертон отвернулся к окну. Я уже собирался уходить, когда голос раздался снова:

– Погоди.

Я застыл на месте. Глаза снова уставились на меня. Два черных шара с желтоватым ободком, выстоявшие против всех облучений и разрушений.

– Ты куришь?

Я ощупал карманы и вынул пачку «кэмел». Моя рубашка намокла от пота. Умирающий прошептал:

– Покури… для меня…

Я раскурил сигарету, пуская дым над обожженным лицом. Невольно мне представлялся осколок метеорита, сгусток пепла. Как будто я разжигал костер в память о нем.

Ламбертон закрыл глаза. Для такого лица понятие «выражение» не подходило, но в переплетении мышц выразилось что-то, похожее на наслаждение. Голубоватые завитки дыма плыли над телом, а мои мысли отбивали барабанную дробь: бам-бам-бам… Я осознал, что желтые глаза снова уставились на меня.

– Это не сигарета смертника, а смерть от сигареты!

Страшное подобие смеха прозвучало в наушниках.

– Спасибо, сынок.

Я сорвал с головы шлем, погасил сигарету об пол и с нежностью сжал его руку. Служба была окончена.