Текст книги "Газета Завтра 161"

Автор книги: "Завтра" Газета

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

К ВОПРОСУ О БЕСАХ ( в редакцию “Завтра” ) Владимир Куприн

Когда смотришь телевизор все время, то почти не замечаешь изменений, которые происходят с работниками телевидения, особенно с обозревателями и ведущими. А я редко смотрю его и поэтому вижу, как все эти ведущие стремительно страшнеют, обезображиваются. Вот ведущая Татьяна, все вроде была ничего, а посмотрел раз – она же косая. Вот Анна, тоже окосела. И Света. А Женя стал как-то неадекватно ерзать и сопеть в усы. А у Саши полезли клыки, а у Лени выпучились глаза… Если не верите, посмотрите всякие телевизионные журналы двух-трехлетней давности, все эти ведущие любят позировать, и сравните те их снимки и сегодняшний их вид. Жуть!

Ну вот. Это все наши, русскоговорящие и англоударяющие. А русскоговорящие с грузинским или армянским акцентом тоже не улучшаются. Я в Тбилиси смотрел грузинское телевидение, думал, может, там они наняли для обозрения гор и предгорий кого-то русского, нет, не видел. Также и в Армении смотрел, нет, сами себя обозревают. А мы шире, у нас и Свинидзе, и Микронян.

Но все это я к чему. А вот к тому, что я писал азбуку для совместного чтения взрослых и детей, и писал для нее рассказы. Тут я, грешен, побежал, задрав штаны, за Толстым. И мне, вступая в мемуарный возраст, захотелось написать свои “Рассказы из азбуки”. И вот на букву “Б” решил написать махонький рассказ под названием “Бесы”. Тут уже другой классик, Достоевский, меня тревожил. Он – писатель большой, я – маленький. У него роман “Бесы” толстый, а мне, думаю, хоть бы крошечный рассказик на эту тему написать.

Вначале думал написать о бесах, ждущих грешников в преисподней. Хотел рассказать о бесенке, который сидит, ногой качает и никого не совращает. Его спрашивают: “Ты чего не работаешь?” А он отвечает: “Зачем? Люди сами все делают”.

Но поднял глаза на телевизор – да они уже здесь. Вот бес издевается над Россией, вот другой визжит и трясется, притворяясь, что поет. А эти бесовки разделись догола и крутят хвостами на задницах.

Я и написал рассказ. В сокращении он был напечатан в одном из журналов летом этого года. Остальные собрал и отнес в “Роман-газету” для подростков и юношества. Главный ее редактор Валерий Ганичев прочел рассказы, они ему понравились, а этот, про бесов, он даже зачитал на вечере журнала “Наш современник”. На этом же вечере был и Владимир Солоухин, и Станислав Говорухин. И вот именно С. Говорухин, ведя в газете “Завтра” колонку на первой полосе, сообщил, что недавно В. Солоухин “напомнил давно забытый анекдот” о телевизионных бесах.

Прошу напечатать мое письмо, так как про бесов телевидения написал я. Тем более скоро рассказы из моей азбуки будут напечатаны, и кто-то из читателей может подумать, что я пользуюсь старым анекдотом, да еще в пересказе. Нет, тут авторство мое. И мнение читателей для меня дорого.

А полностью звучит рассказ так:

“Папа, – спросил сын, – а можно увидеть бесов?” “Можно, – ответил отец и включил телевизор. – Смотри, вот этот бес издевается над нашей защитницей – армией. А этот бес затеял игру на деньги и втягивает в нее доверчивых людей. А этот бес стравливает на потеху сытым две команды глупых всезнаек. А эти бесовки издеваются над чувствами старых людей. И вся реклама, сынок, это тоже все бесы и бесы. И кино с драками, пошлостью, развратом, подкупами – это все бесы…” “А как с ними бороться?” – спросил сын. – “С этими вот так, – ответил отец и выключил телевизор. И все бесы сразу провалились в стеклянную черную дыру”.

Написал я этот текст года полтора назад. А сейчас, когда писал письмо в редакцию, проверил его. Включил телевизор. Нет, все точно – бесы на своих рабочих местах. И косеют, и клыки лезут, и глаза выпучиваются. Проверьте сами. Ведь точно? Вот они какие, бесы-то. Их специально только по пояс показывают, чтоб мы копыт и шерсти на ногах не видели. Но стук слышен.

ЗЕМЛЮ ПОПАШЕШЬ – РОМАН НАПИШЕШЬ

УЧРЕЖДЕНА ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ИМЕНИ ВАСИЛИЯ СТАРОДУБЦЕВА

Исполнилось 65 лет со дня рождения Василия Александровича Стародубцева, признанного лидера российского крестьянства. В ознаменование его заслуг перед Отечеством издательство “Палея” учредило литературную премию имени Василия Стародубцева, которая будет вручаться ежегодно лучшему писателю, чье творчество связано с проблемами современной деревни.

Премия будет состоять из солидного денежного вознаграждения, кусочка угля шахты N 27 объединения “Сталиногорскуголь” (ныне г. Новомосковск), где начинал шахтером свой трудовой путь Василий Стародубцев, а также свежеиспеченного каравая пекарни села Спасского, в котором живет Василий Александрович, и подлинного фрагмента стены тюрьмы “Матросская тишина”, где сидел после августовского переворота знатный крестьянин.

Издательство “Палея” намерено обратиться к начальнику следственного изолятора с просьбой ежегодно выделять для лауреатов престижной премии по фрагменту стены “Матросской тишины”.

Николай МИШИН, генеральный директор издательства “Палея”

КОНЦЕРТ ДЛЯ СКРИПКИ С ОРКЕСТРОМ Сергей Соколкин

Гротеск это или нет – решайте сами. Но если хоть что-то в рассказанной здесь истории покажется вам неправдоподобным – считайте, что я ее выдумал. Всю – от фамилий героев до места и времени действия…

Это было 6 ноября 1996 года в Москве.

Время 23.30. Место действия – узкая, темная, грязная улочка, неподалеку от метро “Теплый cтан”. Улицу переходит возвращающийся со свадьбы друга 30-летний музыкант, альтист, выпускник аспирантуры Гнесинского института, лауреат Международных конкурсов во Франции и Германии, бывший солист Большого театра, автор и исполнитель собственных песен Константин Мережников. В руках у музыканта – кофр с концертным костюмом и скрипка с безумно дорогим (несколько тысяч долларов) смычком, который ему в свое время вручили как победителю конкурса альтистов.

Метров в пятидесяти от того места, где Константин переходит дорогу, находится торговая палатка. От нее отпарковывается светлая не то “пятерка”, не то “семерка”, в которую перед этим сели двое нагрузившихся товаром молодых людей. Медленно, не включая габаритных огней, машина движется в сторону пешехода…

Улица узкая, Константину надо перейти всего несколько метров. А ребята – то ли пьяные, то ли обкурившиеся – по-видимому, перепутали тормоз с газом: машина вместо того, чтобы притормозить, резко увеличивает скорость и, сбив человека, не останавливаясь, исчезает в темноте.

* * *

Тело, перелетев через капот, со всем скарбом упало в лужу. Удар был таким, что металлические “карабины”, закрывающие кофр, разорвало пополам (кстати, удар пришелся со стороны кофра, что, вероятно, спасло Константину жизнь).

В ссадинах, синяках, с сильными ушибами, с окровавленным лицом, с поломанной скрипкой, он несколько минут без движения лежал в грязи на холодном ночном асфальте. Мимо, обдавая его грязью, проехало несколько автомобилей. Они заботливо объезжали распластанное тело…

* * *

Константин открыл глаза. Жив! Налившиеся свинцом руки и ноги почти не слушаются. Попытался доползти до тротуара, по которому, не обращая на него никакого внимания, спешит немолодая пара. “Вызовите милицию”, – попросил Константин. На ходу оглянувшись, пара проследовала дальше.

Когда Косте все же удалось, встав на карачки, доползти до тротуара, к нему подошел какой-то дед и сказал заговорщицки: “Я все видел…”

* * *

Подъехала милицейская машина (командир экипажа Самохвалов – так мне сказали несколько дней спустя в 127-м отделении милиции). Поинтересовавшись, “пьяный или не пьяный” (если пьяный, то однозначно виновен сам), спросили у него и у старика, запомнили ли они номера. Конечно, никто не помнил. Пострадавшего погрузили в “коробок” и повезли в поликлинику N 134 Юго-Западного административного округа, в травмпункт. Дежурила в тот день Рощина Людмила Константиновна.

* * *

Когда я через несколько дней, представившись корреспондентом газеты, спросил у дежурного по 127-му отделению милиции Косилова об этом происшествия, он с трудом вспомнил о нем, но назвать фамилию пострадавшего (а я предлагал ему порыться в протоколах, актах) не смог. Когда же я спросил, заведено ли по этому поводу уголовное дело, ищут ли преступников, он с искренним негодованием ответил: “А зачем, ведь номеров никто не заметил?! К тому же, подобные происшествия относятся к ведению ГАИ…” Примерно то же самое мне ответили в 31-м ГАИ Черемушкинского района.

…Вопрос начальнику ГУ ГАИ России В. А. Федорову: “А когда в дорожно-транспортных происшествиях людей сбивают насмерть, уголовное дело заводится только в том случае, если труп членораздельно произносит буквы и цифры на номере машины преступников? В противном случае убийц не ищут?

Окровавленного, помятого, с разбитой скрипкой в обнимку Мережникова оставили в травмпункте.

Как вы думаете, чего больше всего хочется в такой момент пострадавшему? Ему хочется, чтобы с его лица вытерли кровь. Но вместо этого его усаживают на стул и начинают задавать вопросы: кто он, что он, откуда, зачем и почему? А когда Костя просит: “Разрешите позвонить домой жене!” – ему говорят: “У нас здесь не телефон-автомат”. “Ну дайте хотя бы умыться, – не унимается пострадавший. – Сделайте хоть перевязку: кровь же течет…” “Быстро фамилию! Вы что, начнете тут свои правила устанавливать? – парирует доктор. – И вообще, будете спорить – я милицию вызову!”

“Вызывайте кого хотите!” – в сердцах отвечает человек, которого вначале пьяные малолетки бросили на асфальт, а потом уже “добрые” доктора встречают так “нежно”. И Рощина ничтоже сумняшеся вызывает милицию и… (на всякий случай) “Скорую помощь”. А для начала в комнату приглашаются охранники, которым предлагается убрать “этого, мешающего работать”. Охранникам неудобно, ведь они видят состояние человека…

Вбегают четверо (!) здоровенных милиционеров. Увидев “возмутителя спокойствия”, остывают. Не успокаивается только представительница самой гуманной из профессий: “Заберите его, он тут бардак устраивает, на вопросы не хочет отвечать, требует чего-то. Не смотри на меня, я тебе ничего не должна!” Константин объясняет служивым, чего он хотел, о чем просил. Они полностью на его стороне. А один из охранников даже сходил и позвонил жене. Милиция постояла, посмотрела, развернулась и уехала: разбирайтесь сами…

* * *

Приехала “Скорая помощь”. В травмпункт! Видимо, Рощина думает, что “Скорой” нечего делать. Входят двое молодых практикантов: “Ну че, больной, иди в машину”. “Ребята, вы бы хоть помогли мне вещи нести, у меня все болит, машиной как-никак сшибло. Хотя бы дверь откройте…” Тишина. Вот так помогает людям 38-я подстанция “Скорой помощи”…

* * *

Путь из поликлиники в 1-ю Градскую больницу занял тридцать-сорок минут. Напоминаю, что за это время больному не была сделана перевязка, не были обработаны раны. Кстати, в “Скорой” йода и ваты тоже не нашлось. Но вот больница. “Скорая” останавливается около 8-го корпуса, и измученный, но не сдавшийся пациент попадает в мир людей переломанных, избитых, покалеченных. Первые тридцать минут он молча ходит по коридору. Никого из врачей нет. Пробегавшая медсестра сказала, что прежде, чем сделают перевязку, его должен посмотреть невропатолог (на предмет того, нормальный или псих). Видимо, психам делать перевязки необязательно. Что делать, пошел искать кабинет невропатолога. Там очередь. А врача нет. А в коридоре, где ждут своей очереди больные, всего одна скамейка, на которой, конечно же, разлегся какой-то бомж. Что делать? По коридору пробегает еще одна медсестра, обратился к ней: “Девушка, дорогая, обработайте рану, полтора часа прошло со времени аварии”. Пожалела, обработала и упорхнула.

…Начало второго ночи. Появляется доктор. Костя хотя и со свадьбы, где, естественно, немного выпил, хоть и головой об асфальт ударился и она у него “кругом шла”, мгновенно определил: врач-невропатолог пьян. Дождавшись своей очереди, входит в кабинет: “Почему так долго ждать заставляете, у меня все болит…” Но как только доктор узнал, что “Мережников этот” со свадьбы шел, так и заорал: “Да ты, с…, невменяемый! Так и запишем. Ты в другом месте у меня лечиться будешь!”

Тут уже не до процедур. Константин требует, чтобы позвали главного врача. Прием сорван. Очередь шумит. Минут через десять приходит Покровский Станислав Константинович, которому Мережников передает суть конфликта: врач долго отсутствовал, к тому же он пьян.

Разбирательство продолжается больше часа. Покровский заявляет: “Я вас сейчас пошлю сделать анализ крови”. “Хорошо, – согласился Мережников, – но только вместе с вашим доктором”. Все-таки он на службе, а в том, что я выпил – какой криминал? Я на отдыхе и у нас не сухой закон”.

И вот доктор пишет свое заявление, Мережников – свое. Пишет, что не оказывается помощь, что это издевательство, что врач нетрезв. Процесс написания сопровождается руганью эскулапов. Бумага пишется три раза и три раза рвется. При этом в комнату заглядывают бомжи: “Доктор, ну когда вы нас примете?” А вы к этому обращайтесь, это он вас держит”, – кричит врач. И уже Константину: “Если бы тут никого не было, я бы тебя прибил, козла”. Такая вот помощь…

* * *

Все это время в 15-м корпусе той же больницы сходила с ума жена Мережникова Лена. Она приехала вначале в 134-ю поликлинику, откуда ее и направили в 1-ю Градскую. Но оказалось, что на ДТП (авариях) специализируется 15-й корпус, там она и решила ждать. Попыталась позвонить в 8-й корпус, но там ей сказали: “Нет такого!” И положили трубку.

* * *

Первой, кто помог Косте, была пожилая врач-рентгенолог. (Кстати, она же установила, что у Мережникова сотрясение мозга.) И единственная разрешила Косте воспользоваться ее телефоном. И вот он звонит в Комитет здравоохранения города Москвы (251-83-00). Кстати, это комитет занимается расследованием служебных преступлений, неэтичного поведения, недобросовестности людей в белых халатах. Как сказали там позже мне, дежурный по Комитету должен принимать заявления круглосуточно и немедленно на них реагировать.

Трубку сняла Тамара Степановна Богдан. Она обиделась, что ее разбудили и, попросив позвонить завтра, положила трубку. Костя набрал еще раз, стал объяснять: пусть врача, ведущего прием в больнице, направят на независимую экспертизу, так как он находится в пьяном состоянии. Опять короткие гудки. Костя звонит снова, и наконец, дежурная просит дать трубку Покровскому. И они в течение почти двух часов общаются по телефону, созваниваются раз десять, договариваются сделать экспертизу. Вокруг врача-невропатолога, сидящего с потухшим взором, ходят сослуживцы, убеждая, что это ему ничем не грозит.

В полпятого утра анализы взяты. За результатами предлагают прийти завтра. Появляется новый, корректный и вежливый невропатолог, тоже констатирующий у Кости сотрясение мозга.

В 6 часов Мережникову сообщают, что алкоголь в его крови найден, чему он, собственно, и не удивлен: все-таки он шел со свадьбы. Его интересует аналогичный анализ врача, ведь из-за этого весь сыр-бор. “А на каком основании мы должны его вам давать? Это делается только по официальным запросам”, – отвечают измочаленному музыканту.

* * *

Давайте считать эту статью официальным запросом.

* * *

Около семи часов утра Константин попадает в долгожданный 15-й корпус, где его должен обследовать, наконец, травматолог. Те же пустые коридоры, те же изнемогающие люди, то же отсутствие медперсонала. Даже дежурного нет на месте.

Мережников забирает со стола свое медицинское “дело” и пишет записку, что нет у него уже сил ждать врачей, а потом ругаться с ними, что “дело” он взял, и если оно понадобится, пусть позвонят по оставленному им телефону. На улице он ловит такси и едет домой к жене – лечиться и зализывать раны.

Другой помощи ему ждать неоткуда.

ПОПРАВКА

ПОПРАВКА

В прошлом номере “Завтра” в поэтической публикации Татьяны Глушковой “Русские наши скрижали…” по вине редакции допущен ряд опечаток. В стихотворении “В парке”, гл. 5, первую строку следует читать:

“Вот и взрезает лопата”…

Там же одиннадцатую строку следует читать:

“Лишь на четвертые сутки”…

и далее, в гл. 6, четвертую строку следует читать:

“Ластится, сводит с ума”…

В стихотворении, начинающемся “Все судачат…”, шестую строку следует читать:

“Этот скорбный, мятущийся дух”…

Приносим извинения автору и читателям.

ЭХ, КАЛиНА, КаЛИНА… Вера Шапошникова

Эта встреча связана в моей памяти с событиями, охватившими в середине века все население нашей страны.

Произошла она после одной из редакционных летучек, где полемика литературных противников мало чем отличалась от брани при рукопашной. Когда страсти иссякли и сотрудники газеты начали покидать зал, сидящая впереди меня женщина в красном платье привстала на кресле и, повернувшись ко мне, звонко, заливисто расхохоталась.

Она появилась в редакции “Литературной газеты” недавно. Увидев ее впервые, я обратила внимание на ее оригинальное, слегка деформированное лицо, чистую розовато-нежную кожу и темные, влажно сияющие глаза, выражающие внимание умного человека. Сейчас в них плясали озорные искры.

– Каково! – только и сказала она. Из зала мы вышли как старые знакомые. Звали мою новую приятельницу Нина, фамилия ее была Николаева. В газете она появилась недавно, одновременно с новым ее редактором, популярным поэтом Константином Симоновым. Возглавлявший после войны “Новый мир”, он обратил внимание на дипломную работу выпускницы филфака МГУ, посвященную казненному фашистами чешскому публицисту и критику Юлиусу Фучику, напечатал ее в журнале и, получив назначение в “Литературную газету”, пригласил на работу и Нину Николаеву, молодого литературоведа-слависта.

У нее был пытливый, требующий общественной активности ум, ее всегда окружали интересные люди, она обладала завидным талантом находить их среди пестрого человеческого потока, проникаться их интересами и заботами, принимая участие в их делах.

Все это я узнала, конечно, позднее, в период наших долгих добросердечных отношений. С некоторыми из ее знакомых и я общалась – это были интереснейшие люди. Однако записки мои связаны с человеком, которого я никогда не видела и знаю всего лишь малую частицу его жизни, выраженную в творчестве и соединившуюся у меня с памятными событиями.

Многое со временем оскудевает в памяти. Смягчается острота переживаний, тускнеют события, волновавшие умы, и только порой из их череды выплывает какой-нибудь совсем незначительный факт или чье-то имя.

Однажды ко мне в редакцию заглянула Нина. В газете она уже не работала, а, закончив аспирантуру, занималась проблемами чешской литературы.

Мы с ней продолжали встречаться, часто перезванивались, иногда она увлекала меня на выставки неформалов, к искусству которых я не испытывала горячей симпатии. Эти полулегальные выставки проходили чаще всего где-нибудь на окраинах, в отдаленных районах города, случалось, и под присмотром милиции. Тогда, в основном, следили за посетителями, позволяя беспрепятственно уплывать из страны произведениям, представляющим культурную ценность народа.

Тот период наших отношений с Ниной был насыщен бурными событиями, переживаемыми народом. Мы собирались в доме у Нины, у наших общих знакомых, где встречалась литературная молодежь, в том числе и зарубежные студенты и аспиранты, учившиеся в Советском Союзе. Победа в войне принесла и первую радость взаимного узнавания, и рост международного авторитета нашей страны, которая, несмотря на непонятные извне наши внутренние разлады, продолжала держаться на вершине славы.

То было время полета Гагарина, многолюдных Международных конгрессов мира и особенно запомнившегося мне Международного женского конгресса – эмоционального и яркого. Все это заслоняло подспудно текущие общественные процессы.

Помню Нину того времени, ее целеустремленность и все более крепнущий интерес к наукам, касающимся психической энергии человека и созидательной силы добра, его духовной опоры.

Наша редакция теперь помещалась на Цветном бульваре, в сером, невзрачном здании.

Константин Симонов, главный редактор “Литературки”, практичный и деловой, преодолев преграды жилищного кризиса, что даже ему, любимцу Сталина, было совсем не просто, добился для газеты здания с типографией. Упростился производственный процесс, все стало под рукой – и верстка, и правка, и новый набор.

Сюда, на Цветной бульвар, и заглянула однажды Нина.

– Нужно поговорить, – сказала она, окинув взглядом сотрудников.

– Пошли в столовую, – предложила я.

– Что-нибудь случилось? – это было понятно по тону вопроса.

– Да нет, ничего особенного, – успокоила она. – Просто хочу тебе кое-что показать. Знаешь, так получилось, один художник, грузин, написал серию картин, – стала она как-то сбивчиво объяснять. Я подумала, что речь идет о каком-то новом “гениальном” абстракционисте, оказавшемся в немилости у руководства страны. Но оказалось иначе. И художник, к тому же, вроде бы был и не художником, а поэтом, потому что приехал в Москву на поэтический семинар – их регулярно проводило по жанрам Правление Союза писателей страны, заботясь о творческом росте культурных кадров, и тут с ним произошла странная история.

Не помню сейчас, что сказала Нина о картинах: были те написаны в Москве или он их привез с собой. Посвящены они были народной трагедии 37-го года, кажется, и у самого создателя их были свои счеты со Сталиным.

А случилось так: однажды слушатель семинара вышел из дома, запер дверь своей комнаты, а потом обнаружил, что забыл какие-то документы или книги – это не важно. Важно то, что, вернувшись, он застал в своей комнате посторонних людей, рассматривающих картины. Он возмутился, стал выяснять, кто они и что вообще им нужно, комната ведь была заперта…

Ответ гостей еще больше озадачил художника: незнакомцы назвались представителями министерства культуры. Наслышаны, мол, о его работах, вот и решили посмотреть…

Объяснение, говорила Нина, было бурным – и с извинениями, и с угрозами. Закончилось оно, однако, мирно. Художник сказал, что смотреть его работы еще рано: он не выполнил замысла – закончить цикл ХХ съездом партии – тогда и будет рад принять таких высоких гостей.

И они ушли. А художник начал звонить московским друзьям, советоваться, как поступить. А друзья, многоопытные, посоветовали шума не поднимать, ибо время неустойчивое, поговаривают о репрессиях, лучше подождать, пока все не выяснится само собой. Картины же лучше пока припрятать, предложили оказать в этом деле помощь.

Нина называла имена известных поэтов, причастных к этой истории, и даже одного из живущих в стране иностранца.

– А его-то как зовут? – спросила я.

– Гоги Мазурин, – сказала она.

– Так где же они теперь находятся, эти картины, у кого? – очень уж мне показалась занятной эта история…

– Да у меня они, на Скатертном… Хочешь посмотреть?

– Еще бы…

Картины занимали стены двух комнат. Я и сегодня их вижу во всех деталях.

Первой, висевшей прямо у входа, была картина, называвшаяся “Мать-Родина”: красивая женщина, прижавшая тонкие пальцы к своему холеному лицу. Пожалуй, она единственная вызвала у меня внутренний протест. Однако критический мой настрой изменился, когда я перешла к следующей картине с изображением реальной жизненной сцены и называвшейся “Папу судят”.

Маленький остроносый мальчик в коротких штанишках на помочах стоит один среди взрослых. Он испуган, он пытается понять, что происходит. Лиц взрослых не видно – они за верхней рамкой картины. На уровне глаз ребенка одни только их руки – безвольно опущенные, угрожающе сжатые в кулаки, недоуменно или бессильно раскрытые ладони. Выразительнее, чем лица, эти руки показывали настроение зала, пока недоступное детскому восприятию. Позже он поймет, какое горе готовит ему судьба. На соседней картине показаны породившие это несчастье три хохочущих оборотня, глумливых урода, упивающихся совершенной ими подлостью. Картина называлась “Души клеветников”.

И еще полотно – “Наше зло”. Желтый фон и на нем какое-то узенькое, безликое лицо, – пустое, лишенное эмоций. Это чиновник, равнодушный к людскому горю, пустоголовый исполнитель приказов начальства – частица бездушной машины, затягивающей в свои шестерни инакомыслящих, неугодных; его забота – принять приказ и пустить его по инстанциям.

А вот судьба таких неугодных – “Подписавший признание”: на полу сидит обезумевший человек с раскосившимися глазами и отсутствующей верхней частью черепа – так художник изобразил его состояние.

“Одиночная камера” – человека в ней нет, только следы, свидетели того, как он метался, пытаясь доказать, что невиновен.

“Голгофа” – осужденный и отбывающий наказание с тачкой на стройке, в шахте, на урановом руднике, один из тех, кто крепил мощь страны.

“Человек с гвоздикой” – жестокий вершитель судеб, с холодной пытливостью, сквозь пенсне, наблюдающий за жертвой, попавшейся на крючок.

А вот и главный, по мысли художника, герой. Темный, тускло мерцающий фон огромного полотна. У нижней кромки картины, приближенной к зрителю, изображен человек, известный каждому из его современников. Зритель видит две половины его лица. Одна – парадная. Та, что несколько лет назад портретом, размноженным многомиллионными тиражами, как бы следила за всем, что происходит на подвластном ей пространстве. Во всех уголках страны, на западе и востоке, на юге и севере, во всех городах и селениях, в научных центрах, в лабораториях, на предприятиях, на полигонах и воинских подразделениях, на приисках, зимовках, на тысячах километров границ, в морях и на островах – все было предметом его внимания.

Это лицо смотрело с газетных полос, с кино– и телеэкранов, со страниц журналов и книг, со сцен театров, из научных трактатов. Его имя звучало в государственном гимне, в докладах и здравицах, за праздничными столами и повторялось повсюду тысячеустно.

На демонстрациях и парадах москвичи и гости столицы видели его живым, стоящим на трибуне Мавзолея. Помню, каким шквалом восторженных голосов оглашалась Красная площадь, когда он приподнятой до уровня плеч рукой приветствовал текущие перед ним потоки манифестантов. Не думаю, что среди тех празднично настроенных людей было много таких, кого не коснулась сила великого наваждения.

Кинокамеры запечатлевали радостные улыбки на лицах, повернутых к Мавзолею. Дети, сидящие на плечах отцов, размахивали флажками и вместе со взрослыми кричали “Ура!”

Явственно вижу и эту выхваченную из прошлого сцену: малолетний сын моего коллеги, нынче известный кинодеятель, демократ, с ожесточением рвет из рук отца тяжелый, увитый красными лентами шест, увенчанный таким же вот парадным портретом, как тот, что изображен на картине.

Подросток с трудом удерживал щит, двумя ручонками прижав его к животу, старался шагать по-взрослому, насколько позволяли его мальчишеские тонкие ноги.

Он так тянулся всем своим существом к тому, кто стоял на трибуне, так хотел быть замеченным им, что даже вспотел от напряжения.

Ряды колонн широким потоком текли через площадь под пристальным взглядом “хозяина”, “вождя всех времен и народов”. И все тут были подтянуты, собраны – не то, что там, на улицах Горького или Герцена, где ожидали очереди прохождения через площадь.

Колонна писателей вместе с сотрудниками “Литературки” стояла обычно близ здания Консерватории, и все здесь были сами собой – раскованные, оживленные. Кто-то, образовав круг, плясал, пел, затевал веселые игры. Студенты под крики “Ура!” качали артистов и писателей. Помню, как в воздух взлетал субтильный Ажаев, прославившийся своим героическим романом, написанным в местах, где он отбывал заключение.

Среди демонстрантов бывал и Константин Михайлович Симонов, пользовавшийся всегда особым вниманием. Он был прост, приветлив с осаждающими его людьми, раздавал автографы, короткие интервью, барственно-добродушный, молодой и красивый.

А рядом литературный критик Марьямов, ростом, как Маяковский, и так же гулко басит, поругивая им нелюбимый журнал “Октябрь”, писательский стиль его редактора Федора Панферова, его авторов, а заодно вместе с ними и читателей их, “людей ограниченных, неважнецкого вкуса”.

Мне как-то довелось работать над репортажем об одном из съездов партии. Я была ослеплена сиянием звезд, блеском орденом и медалей. Во Дворце съездов были крупнейшие ученые, знаменитые полководцы, известные артисты, писатели, и среди них – Михаил Александрович Шолохов, обладающий поразительной остротой и проницательностью своего взгляда. Здесь были передовые рабочие, учителя, заслуженные работники культуры, селекционеры, доярки, рядовые колхозники, два первых космонавта – светло улыбающийся Гагарин и окруженный восторженной толпой Титов.

И все это была трудовая элита, творческое лицо страны, лицо людей, любящих свою работу. В их творческой отдаче и была основа успеха, прославляющего Родину, укрепляющего ее мощь, что имело непосредственное отношение к парадной стороне лица, изображенного на картине грузинского художника, лица человека, понимавшего при жизни, что его величие – в величии страны, создаваемом любящим свою Родину народом…

Другая половина портрета принадлежала другому, совсем незнакомому человеку – так были искажены его черты. Немолодое, оно дышало жестокостью. Мрачный фон картины подчеркивал его одиночество, обреченность и ожидание грозящей беды.

Я высказала Нине свое впечатление, она не согласилась со мной. У меня не хватало аргументов, я чувствовала потребность опереться на чье-то авторитетное мнение. А так как авторитетом для меня был один из мудрейших современников, живший скромно, нешумно, в повседневном труде и раздумьях о судьбах родного народа, я предложила Нине:

– А если показать картины Леонову?

– А он согласится? – в ее голосе звучали сомнение и надежда. Может быть, и ее одолевали какие-то сомнения, но она их не высказывала.

Я обещала при случае поговорить о картинах с Леонидом Максимовичем и случай этот вскоре представился. Мы встретились на беседе Леонова с молодыми литераторами, и я рассказала ему о картинах.

Он проявил к просмотру картин довольно сдержанный интерес, но от предложения не отказался.

Мы условились о встрече, и в назначенный час я бежала на Скатертный переулок. Леонид Максимович, всегда обязательный, был уже там. Медленно, прогулочным шагом, он ходил вдоль домов. Волнуясь я перепутала подъезд, за нами закрылась входная дверь и сразу нас охватила кромешная тьма.

Шаря по стене в поисках двери, ведущей на верхней этаж, я на что-то наткнулась, и тут на меня свалились с грохотом не то металлический таз, не то корыто. Леонов весело хохотнул – очень все это походило на сцену из его выдающегося романа “Вор”.