Текст книги "Черная обезьяна"

Автор книги: Захар Прилепин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Мальчик увидел впервые, как отец плакал и драл ногтями сырое, как телячий язык, лицо.

– Хоть бы кто-нибудь пришел и убил нас всех! – повторяла мать каким-то чужим, невыносимым голосом.

Мальчик выбежал на улицу, и здесь его поймал за рукав служка с навозным ртом.

– Ты знаешь, что твой отец больше не писец? – спросил он с ехидством. – Он работает при нечистотной канаве на вельможных дворах! Знаешь? Пока ты воруешь сливы и смотришь на мясо, свои монеты он тратит на рабынь!

Мальчик вырвался и плюнул в сторону Навозного Рта.

Он прибежал к тюрьме, но рабам еще не приносили еды – их кормили раз в день, – и поэтому они спали, уставшие от голода.

Если пройти дальше тюрьмы, то увидишь старый город.

Туда лучше не ходить одному – могут обидеть живущие там.

Безбоязненно по старому городу бродит только потерявший рассудок сын лекаря. Если в него кинуть камнем, он не заметит, только пробежит немного на танцующих ногах, а потом опять перейдет на мелкий, суетливый шаг.

Но лучше не кидать камень, потому что кто-нибудь нажалуется лекарю, и тот не придет лечить домашнюю скотину.

Сегодня, впрочем, было всё равно: можно было идти в старый город, можно было кинуть камень в безумного – какая разница, если у тебя отец подонок черни, покрытый паразитами?

В старый город ведет мост. Река течет через город, из нее берут воду. Под мостом растут лилии. Если опустить лицо в лилию – запах будет ласковый и неотвязный, как от недавно умершей кошки, лежащей где-нибудь в кустах.

Сразу за мостом расползлись виноградники, но их сторожат. А жаль: там растет виноград тяжелый, как речной песок, не то что дикий. Если сорвать одну гроздь и взять из дома лепешку, то этим можно насытиться.

В старом городе улицы гораздо у́же, и на них выливают больше помоев.

Труба для стока нечистот одна на весь город – ее провели от вельможных дворов, где живут самые главные люди. Навозный рот сказал, что там, у трубы, теперь работает отец мальчика.

Если по старому городу едет повозка – она может застрять в помоях.

Тяжелые вещи горожане перевозят на мулах. Некоторые ездят на ослах. На лошадях передвигаются богатые люди. Слон в городе только один, он в годах и туп.

В старом городе живет юноша, которого отец приковал цепью к гончарному кругу, потому что он умеет делать из глины пузатые горшки, царственных всадников и веселые свистульки. Раньше юноша все время сбегал из дома, а теперь ходит на цепи, руки в глиняной корке, ногти коричневые. Кажется, его зовут Исай.

Прыгая через колеи, полные помоями, и стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не привлекать ничье внимание, мальчик спешил в сторону крепостных стен.

На крепостную стену может взойти любой. Лестницы там давно уже шатаются, не хватает многих ступеней, а дозорные часто пропадают у местных вдов. Зато со стены видно, куда из города уходит река и как за городом рыбаки ловят сетями рыбу. Еще видны большие луга, на которых пасутся стада овец. Видна старая сигнальная башня, с нее, говорят, заметна другая сторожевая башня, не различимая отсюда, с крепостных стен.

Выходить из города мальчику запрещала мать: к вечеру ворота закрываются, и еще помнился случай, когда не попавшие в город юноши были ночью разодраны в лугах хищниками. Часовые слышали их вопли, но не решились открыть ворота.

Мальчик сначала смотрел, как бродят по воде рыбаки. Мысленно он играл в рыбу, которая уходит из сетей. Сначала рыба металась вдоль берега, затем пробовала затаиться в корягах, но потом, поняв, что круг замыкается, стремительно прорывалась в глубину меж ног крайнего рыбака. Рыбак, почувствовав лодыжкой щекотное движенье хвоста большой рыбы, то ли огорчился, то ли рассмеялся, со стены было не рассмотреть, да и рыбе все равно, что там у рыбака на лице.

Потом мальчик смотрел, как собаки гоняют глупых овец, и некоторое время решал, в кого ему играть: в пса или в волка, который затаился в овраге и смотрит прищуренными глазами, чуть процарапывая каменистую землю лапами, которым не терпится сделать прыжок.

Всякий пес слабее волка, но пес понимает человеческую речь, а волк нет.

У мальчика возле дома жила большая собака. Она разевала огромную черную пасть, и вдруг раздавалось: „Мама!“

Даже навозный служка забегал посмотреть на это чудо.

Из оврага вышли невысокие люди с оружием. Пастух поднялся им навстречу – он оказался выше их всех и смотрел на пришедших сверху вниз, но это продолжалось недолго, потому что пастух упал наземь. Куда и как его ударили, мальчик не понял, но явственно увидел, что во второй раз пастуху быстрым движением воткнули меч куда-то в лицо; это было так странно, словно он спрятал монету во рту и ему захотели разжать зубы. Пастух в ответ на это взмахнул руками, пытаясь хлопнуть в ладоши, но сил на хлопок не хватило.

Мальчик вскрикнул и сделал шаг назад, словно его попытались подцепить железным когтем за тонкую ноздрю. Он огляделся по сторонам и увидел на стенах лишь одного солдата, но до него было далеко. Остальные спали внизу, под стеною, разомлев на солнце и сняв доспехи.

Не умея придумать, что делать, мальчик вновь обернулся к стаду, истекающему кровью пастуху и пришедшим людям.

Рыбаки, стоя по колено в воде, тоже смотрели на упавшего пастуха.

Пришедшие двинулись к реке. Бросив сети, рыбаки сначала побежали, а затем поплыли к другому берегу. Только один рыбак, тот самый, меж ног которого юркнула рыба, запутался в сетях и упал. Ему никто не помог.

Когда рыбаки почти уже доплыли до другого, высокого берега – там тоже появились низкорослые люди, несколько из них держали в руках луки.

Рыбаки кинулись было обратно, но с той стороны, где так и путался в сетях и, кажется, что-то кричал их собрат, уже начали пускать стрелы.

Почти всех рыбаков убили очень быстро, лишь один все время нырял и выныривал в неожиданных местах, но и ему, наконец, попала стрела в голову, и он сначала утянул ее за собой на дно, но вскоре труп вынесло на отмель, и стрела вновь показала оперенье, которое чуть пошатывалось от движения воды. На стрелу села стрекоза.

В городе неожиданно начал бить набатный колокол на проездной башне, и в это же мгновение стрекоза взлетела.

Низкорослые люди шли отовсюду: поднимались из оврага, бежали вдоль берега, многие были уже возле самых стен, и только сейчас мальчик заметил, что на далекой сигнальной башне, оказывается, горел огонь, но его никто не увидел вовремя.

Ворота успели закрыть; когда мальчик оглянулся, на стенах неожиданно оказалось много солдат и необычайно встревоженных городских людей. Иные из солдат были голые по пояс – они спешно натягивали свои чешуйчатые рубахи и шлемы. Кто-то, уже одетый, метался в поисках потерянного оружия. Кто-то искал сотника, крича и расталкивая столпившихся вокруг.

Только сейчас мальчик осознал, какой грохот, крик и звон поднялся.

– Это неведомый народ! Не с юга и не с севера! – сказал кто-то неподалеку. – Это неведомые малые люди!

Чудно – но в этом гвалте было слышно, как несколько раз кто-то тихо свистнул. Мальчик завертел головой, желая увидеть недоумка, нашедшего время свистеть, но бежавший мимо солдат нарочно сшиб его и упал рядом сам.

– Лежи! Зачем ты стоишь тут? Надо прятаться! – зашипел он, безбожно шепелявя.

Сначала перед глазами мальчика был только деревянный настил, он чувствовал хриплое дыхание солдата, потом вывернулся из его рук и увидел сидящего в нескольких шагах человека со стрелой в горле. Тот пытался вздохнуть и оглядывался вокруг так, словно что-то потерял.

Снова раздался свист, мальчик задрал голову: несколько стрел промелькнули в небе, совсем невысоко над стеною.

У многих бойниц уже стояли стрелки и били из луков в тех, кто топтал луга и шел вдоль реки к городу.

Солдат, пролежавший рядом с мальчиком чуть дольше, чем было нужно, наконец вскочил и побежал по лестнице вниз, к воротам. Там, толкаясь и падая, суетились люди, укрепляя запертые ворота деревянными балками. Солдат влился в толпу, больше мешая, чем помогая, но его заметил десятник и, злобно крича, отправил обратно на стену.

Мальчик все никак не решался посмотреть в бойницу, уверенный, что ему в лицо немедленно вонзится стрела. Сидя, он всматривался в городские постройки, уверенный, что пока он находится спиной к опасности – опасность не взглянет на него.

С городских складов, бешено погоняя мулов, уже волокли старую машину, метавшую камни, когда-то привезенную войском из чужого города и прозванную горожанами „жабой“. Ее давно убрали от стен за ненадобностью.

Под крепостью разжигали костры и тащили к огню огромные чаны.

Рядом кто-то засмеялся. Мальчик поднял глаза и увидел того солдата, что пытался обменять нож на мясную кость. Он смотрел в бойницу и, указывая рукой, кричал:

– Это же недоростки! Чада кривоногие! Их копья короче руки! Они же без доспехов! Потому что нет доспехов для младенца, зайца и черепахи! Посмотрите, они никак не могут поднять свои лестницы – им не хватает сил!

В шлем солдата попала стрела на излете, и он поймал ее, когда она падала ему под ноги.

– Их стрелы еле летят! – закричал он, озираясь по сторонам и потрясая пойманной стрелой.

– Еле летят! Еле впиваются! Еле убивают! – ответили ему со злобой.

У бойниц уже лежали раненые и убитые, из них текла кровь.

Не зная, кому верить, мальчик всё-таки поднялся и сделал шаг к той бойнице, где безбоязненно стоял знакомый ему солдат.

Солнце ослепило глаза, но, щурясь, мальчик увидел, что малые люди были уже повсюду – их копошащееся, червивое множество заполнило весь луг и оба берега реки.

Овец они отогнали назад: мальчик увидел белые, мятущиеся курчавые овечьи пятна среди другого убойного скота, который малые люди пригнали за собой.

Было видно, что пока идущие впереди уже бьются в ворота и пытаются поднять на крепостные стены лестницы, иные из малых людей просто уселись в траву и что-то едят, или сосут молоко прямо из козьего вымени, или меняют обувь. Несколько десятков или даже сотен малых людей пили воду из реки и купались прямо в одежде.

Их низкорослые лучники, впрочем, выстроились то здесь, то там, неподалеку от стен.

– Нет, ты посмотри, – смеялся солдат. – Их стрелы засыпают на лету!

Здесь он пригнулся, надавив и мальчику на темя, потому что многие стрелы все-таки помнили, куда они летят.

– Только недоростков всемеро больше, чем всех жителей города вместе с нашими кошками, курами, собаками и скотом, – добавил солдат, весело жмурясь всем лицом.

– Если бы они были чуть посноровистее, – радостно кричал он, – они бы уже вошли в город.

На головы некоторых малых людей были надеты, несмотря на жару, войлочные шапки.

Присмотревшись еще, мальчик увидел, что встречались также простоволосые, несколько были в шлемах, но большинство украсили свои головы цветочными венками. Просто поначалу в многотысячном копошении казалось, что это луговые цветы то собираются в букеты, то разбегаются в разные стороны.

Теперь цветы, покачиваясь, плыли к городу.

Знамен у недоростков не было вовсе.

Неподалеку от мальчика и солдата раздался грохот – в первую минуту никто не смог понять, что случилось. Кус стены выломало, и стрелок, который стоял на этом месте, куда-то исчез.

Поозиравшись, солдат догадался, в чем дело: то ли камень, заряженный в старую метающую тяжести „жабу“, оказался слишком маленьким, то ли саму „жабу“ поставили слишком далеко, но выстрел угодил в городскую стену и выбросил куда-то в луга стрелка с переломанной в студень грудиной и конечностями, как у тряпичной куклы.

Страшно ругаясь, „жабу“ сдвинули. Нашли камень больше – он полетел далеко, пронесся над поднимавшимися на приступ малыми людьми в венках и, пропахав борозду, задавил лишь телка, отбившегося от стада.

Показалось, что пришедшие к городу смеются, указывая пальцами на камень и животное под камнем: телок тянул голову и мычал, хотя мычанья не было слышно с крепостной стены.

Тут же малые люди бросили на камень пышный ковер. Появился красиво одетый юноша и уселся там. В руке он держал конец длинной и легкой цепи. Присмотревшись, мальчик увидел, что на цепи у него пантера и она рвет ляжку еще живого телка.

Кто-то на стене закричал, что этого юношу нужно убить.

„Жаба“ выстрелила еще раз, но камень упал много ближе, а следующий – гораздо дальше.

Пришедшим к городу удалось поставить лестницу возле наугольной башни, но ее сбросили длинными рогатинами. Малые люди попа́дали с лестницы в ров, прямо на деревянные колоды со вбитыми в них заостренными прутьями. Мальчик лег животом в бойницу и увидел, как, проткнутые прутьями, извиваются несколько тел, а один мертвый, со светлыми волосами, с которых не упал венок, сидит, запрокинув голову и глядя куда-то вверх.

Другая лестница вытянулась там, где срединная башня, ее тоже сбросили, но следом появилось еще три.

Кто-то за ноги вытянул назад мальчика из бойницы, и он грохнулся об пол. И еще долго лежал, видя только ноги: босые или в сандалиях, топчущиеся или перебегающие туда и сюда. Потом к лицу стала подтекать чья-то медленная кровь.

Костры разгорелись, в чанах забурлила смола. Первый чан спешно потащили вверх, но хрустнула ступень, и варево опрокинулось на несших его.

Мальчик зажмурился, но всё равно успел заметить, как лицо одного человека стало черным… а когда смола стекла, на пористой, как сыр, голове остались смотрящие в пустоту два глупых, выпученных, словно бы обезьяньих глаза. Зрачки у ошпаренного двигались, а рот молчал, и в нем подрагивал ставший отчего-то тонким и длинным, как жало варана, язык.

Чан с грохотом скатился вниз. Через минуту его снова поставили на огонь.

Раненых оттаскивали или уводили прочь от стен: своими воплями они заглушали команды.

Чтобы никому не мешать, мальчик какое-то время сидел, прижавшись спиной к стене, и, не моргая, смотрел на свой город: крыши построек, виноградники, пыльное марево над рынком, где уже принесли в жертву быка и ягненка, мирты и кипарисы, скрывавшие невидимый отсюда дом, где металась перепуганная мать, а сестра сидела, вцепившись пальцами левой руки в браслет на правой, словно удерживая себя от бегства, купол храма, где молились о спасении, мост, на котором смешались люди и повозки, и откуда, выломав ограду, страшно мыча, обрушился в воду мул, утянувший за собой груз, – и вскоре этот груз утянул под воду мула, и даже отсюда, со стены, казалось, можно услышать, как мычит, захлебываясь и надрываясь, животное под водой.

Через минуту мул, волоча за собой переломанные оглобли, вдруг вышел из воды и, сшибая людей, кинулся в сторону крепостных стен.

Мальчик услышал жуткий вой: словно тысячи и тысячи младенцев заголосили от голода и ужаса в своих колыбелях.

„Неужели это грязный мул так напугал всех младенцев в городе?“ – думал мальчик.

Так и не поняв, откуда раздается вой, он встал и, заглянув в бойницу, увидел, что на лугах уже никто не сидел без дела, не купался и не лежал, но все шли к городу и кричали.

Никого из недоростков не осталось даже возле скота – животные перебегали с места на место в испуге, что остались одни.

– Они идут, – сказал, смеясь, солдат мальчику. – А с обеих сторон от них мечется убойный скот. С той стороны – рогатый и поросший шерстью, а с этой стороны – безрогий и голый – мы!

Камни, пущенные „жабой“, падали и катились по самой гуще малых людей, оставляя пятна, как от раздавленной грозди красных ягод, из которых торчали острые черенки. Но пятна быстро исчезали, и цветочные головы плыли и плескались о стены.

…Где они набрали столько цветов?..

– Боги мои, у них даже осадные навесы есть, – не переставал хохотливо удивляться солдат. – Но как же они будут раскачивать таран? Нужна тысяча этих мелких мясных насекомых, чтобы сдвинуть его!

Возле соседней бойницы зашатался и упал на спину солдат. Из глаза его торчала стрела – могло показаться, что он обхватил ее пальцами и просто хочет в упор рассмотреть наконечник – как дети рассматривают, полусжав кулак, интересных жуков.

Мальчик бросился к опустевшей бойнице и увидел, что в одном месте ров под крепостью уже полон малыми людьми. И, падая с поставленных и сброшенных рогатинами лестниц, иные из них не калечатся, а заново поднимаются и хватают любое лежащее поблизости оружие.

Осадный навес был слишком невысок для того, чтоб под ним могло разместиться хорошее стенобитное орудие, но недоростки подтащили его даже не к воротам, а просто к стене – как раз в том месте, где ров уже был завален искалеченными и убитыми.

С муравьиным постоянством под навес тянулись десятки недоростков с мотыгами.

Мертвых или раненых они обходили, лишь поднимая с земли их мотыги. Раненые не просили помощи и, если могли двигаться, уползали подальше от стен сами.

Горожане у костров приладились кипятить смолу, и дымящиеся чаны один за другим поднимали к бойницам уже не по лестницам, а на веревках. Смола расплескивалась, но так все равно получалось скорее.

Смолу начали лить на осадный навес, оттуда иногда раздавался истошный визг, и тут же выкатывался кто-то черный и безвольный – его выталкивали, потому что он мешал работать другим.

Лестницы малым людям удавалось поднять то здесь, то там, и к опасному месту сразу – падая и топча друг друга – бежали толпою, чтобы не дать забраться на стену хоть одному недоростку. Лестницы пугали горожан куда больше, чем непонятно что происходящее под навесом. К тому же больше всего лучников малых людей стояли именно там, где, укрытые, работали недоростки с мотыгами – и в выливающих смолу, и в бросающих камни стрелы снизу летели непрестанно. На покрытии навеса уже лежал выпавший из бойницы солдат, и рядом с ним – опрокинутый чан.

– Что они делают? – спросил один горожанин у солдата, указывая в ту сторону, где был осадный навес. – Чтобы вырыть подземный ход под стеною, им потребуются недели. Да и всякого появившегося из-под земли можно убить копьем в темя. Не выроют же они дыру размером с ворота.

– Да не землю они роют! – всё так же весело ответил солдат. – Стенные камни скреплены не известью, а жидкой глиной! Мотыгами они за день и за ночь разобьют и раскатают по камню всю стену.

Горожанин тут же побежал в сторону срединной башни; мальчик видел там расшитый плащ: кажется, туда явился кто-то из тех вельмож, чьи указы переписывал отец.

Гогоча и сквернословя, солдат стрелял из чьего-то чужого лука, но когда перед ним, как два деревянных уса, появились концы лестницы, он сразу же кинул лук под ноги.

Горожане непрестанно подавали на стены камни той величины, что мог поднять и бросить взрослый человек, чтобы убить или покалечить недоростка. Один из этих камней солдат схватил двумя руками и не глядя швырнул вниз.

Свист стрел стал гуще.

Одна стрела с неприятным и скользким звуком угодила в камень, который поднял солдат. Он не обратил на это внимания. Когда солдат потянулся за следующим камнем, в бойнице появился недоросток, босой, по колени запачканный засохшей кровью, в недлинной, подпоясанной рубахе, под которой мальчик увидел юные, совсем невеликие и безволосые мужские чресла. Снизу лица недоростка не было видно – только шею и подбородок; по шее тек обильный и грязный пот. На голове недоростка виднелся измятый цветочный венок. В руке он держал короткий меч, которым он сразу же ударил по голове замешкавшегося на миг горожанина, не имевшего к тому же никакого оружия. Горожанин мотнул головой, удар снес, как с мандарина, кожуру с виска и половину уха. Недоросток выпрыгнул из бойницы и оказался на две головы ниже солдата, как раз поднявшего очередной камень и обрушившего его на цветочный венок.

Хилое тело с острыми ребрами упало рядом с мальчиком. Живот упавшего сначала быстро-быстро дышал, а потом замер. Из грязного и холодного пупка торчала трава: наверное, последнюю в своей жизни ночь недоросток спал животом на земле.

Голову его мальчик никак не мог рассмотреть, она казалась неровной, как огрызок яблока.

Мальчик тронул ногой труп, голова вдруг повернулась, и криво раскрылся рот. Глаз у головы не было, они затерялись в сломанных черепных костях.

Вскрикнув, мальчик вскочил, его тут же схватил за шею безухий, кровоточащий горожанин и начал душить, и задушил бы, если б не солдат. Ничего не говоря, он оглушил горожанина ударом в висок, схватил мальчика за шиворот и столкнул вниз по лестнице.

– Иди!.. – крикнул он, хохоча. – Спутают!.. Задушат как пришлого недоростка!

Оступившись на поломанных ступенях, мальчик опрокинулся набок и скатился, сдирая кожу с груди и ломая зубы.

Вослед ему прилетела из-за стен стрела и поймала сандалию мальчика, едва не попав в пятку. Он хотел высвободить сандалию, но не сумел вырвать наконечник. Услышал новый свист и, зажмурившись, побежал прочь.

Едва не угодив в костер, миновал горожан, в поту и ругани таскающих осыпающиеся солью и мукой тюки, и вырвался в городские улицы.

Рот его кровоточил, в ушах танцевал лязг, визг, клёкот.

Чем дальше он уходил от крепостных стен, тем различимее были отдельные голоса. И хотя здесь тоже все вокруг кричали, все равно можно было расслышать произносимое в трех шагах, и даже то, что говорят на другой стороне улицы.

– Это всего лишь недоростки, – задыхаясь, говорил кто-то. – Что будет, когда подойдут их отцы?

– Их отцы те же, что наши отцы: мягкие, как гнилые яблоки, – сказали в ответ. – Они сами страшнее любых отцов!

Говорили еще, что это пришли одичавшие дети из тех завоеванных городов, где казнили все взрослое население.

Кто-то ругался, что это и не дети вовсе, а пигмеи, оттого у них нет детских слез на лицах.

Никто никому до конца не верил, и в то же время все были готовы поверить в любую чушь.

Говорили, что вельможи решили отравить воду в реке и с лодок уже высыпали яды в том месте, где вода выходит из города в луга. Утоляя жажду, все малые люди скоро передохнут.

Мальчик сразу с радостью поверил в это и даже захотел вернуться, чтоб обрадовать солдата и посмотреть вместе с ним, как пришедшие к городу будут корчиться на берегах, но кто-то стал ругаться, что нельзя отравить целую реку.

Еще говорили, что в соседний город отправили посыльного с вестью – и помощь ожидалась уже через день; но в другом месте сказали, что малые люди давно уже стоят вокруг всего города и едва ли посыльный сумеет миновать их посты даже под водою.

Сплошь и рядом застревали повозки с ранеными. Мулы скользили в помоях, порой падали на колени и горестно мычали. Одна повозка перевернулась, и раненые с неизвлеченными стрелами и резаными хлюпающими ранами плакали, копошась в осклизлых нечистотах.

Тут же перебегали дорогу напуганные, но все еще жадные куры; когда раненые взмахивали руками, куры с кудахтаньем взлетали, а потом снова стремились в колею поклевать.

Чем дальше шел мальчик, тем больше замечал, что в городе никто не знал, как себя вести.

Торговцы сначала закрыли лавки, а потом открыли. Хорошо продавалось вино, многие его пили прямо возле лавок. Кто-то покупал и спешно уносил, казалось, совсем не нужные сейчас вещи: платья и украшения.

Возможно, их продавали дешевле, но куда горожане хотели пойти в этих платьях и зачем торговцам были нужны новые деньги? Может быть, они надеялись выторговать у малых людей свою жизнь?

Женщины кричали, ругались и плакали.

Мальчик отчего-то непрестанно икал, сглатывая кровь во рту и сплевывая крошево молочных зубов.

Юный гончар свистел в свистульку, так и оставаясь на цепи: видимо, у его родителей не было никакой причины его отпускать.

Проходя мимо виноградников, мальчик увидел безумного сына лекаря – он бродил там и ел ягоды. Сторожа куда-то разбежались.

Из виноградника выбежал грязный и мокрый мул, волоча одну оглоблю, огляделся и опять ушел в заросли.

Через мост мальчик перешел вослед за повозкой с тяжело раненными – лекарь работал на другом, пологом и чистом берегу, возле воды, под навесом, но многие изуродованные и окровавленные лежали просто на земле. Только безухий, прибежавший вперед мальчика горожанин сидел, обмотанный ветошью и время от времени дергался из стороны в сторону, словно кто-то ему отвратно пел в самое ухо, а он стремился не слышать этого.

На тех, кого подносили к лекарю, резали и рвали одежду. А дальше лекарь решал, извлекать стрелу или нет, прижигать огнем или обмывать водой, поить травами или не давать воды.

Возле раненых суетились и плакали женщины.

В новом городе было куда тише, и, когда смолкли нудные обиды раненых, показалось, что ничего не происходит вовсе. Разве что женщины у своих домов хватали за рукава всякого идущего из старого города и расспрашивали, не видел ли кто их мужей и не пришли ли вослед за малыми людьми огромные люди.

И только над тюрьмою раздавался странный гул.

Навстречу мальчику попался служка с навозным ртом. Он был напуган и радостен одновременно.

– Иди-иди, – сказал он, узнав мальчика.

Возле тюрьмы почти никого не было из охраны, а у клеток сидел только один солдат. Мальчик подошел ближе и увидел, что он пересчитывает и сразу прячет за пазуху монеты. Поодаль от него полулежали несколько мужчин с пустыми, будто опавшими лицами и пили вино. Они были так пьяны, что уже не умели разговаривать.

Клетки, где сидели мужчины, скрипели и чуть шатались – потому что рабы непрестанно двигались, хватались за прутья, а кто-то даже танцевал. Иные пели, и многие на разных языках, иные молились, тоже на разных языках, иные чесались, но никто не спал.

Мальчику показалось, что их тоже угостили вином.

У женской клетки мальчик увидел знакомую спину. Спина мелко дрожала, словно человек хотел разорвать прутья и пролезть внутрь клетки. Просто он лез не боком, как следовало бы, а всем телом, и в первую очередь бедрами, которыми непрестанно и по-собачьи двигал.

Женщины в клетке, напротив, сидели спокойно: одна из них расчесывала волосы, другая грызла ногти, третья вытирала в паху грязной ветошью, а еще несколько, не шевелясь, смотрели в сторону старого города.

Только белая женщина стояла, прижимаясь задом к прутьям клетки, голые ее груди болтались, как вымя у коровы, когда она бежит. Ее придерживал за живот человек с дрожащей спиной. Мальчик узнал слабые руки и сутулую спину своего отца и сразу прошел мимо, мимо – дальше, дальше, в сторону рынка.

На рынке готовили в огромных бадьях еду – наверное, это была еда для тех, кто стоял на крепостных стенах.

В мясных рядах мальчику вдруг показалось, что он снова среди раненых и сейчас увидит лекаря, – так много растерзанного тела было вокруг… но увидел мясника, который поднимал свой топор и смотрел на лезвие, о чем-то раздумывая. Наконец, засунув топор за пояс, мясник быстро пошел прочь. С прилавка он прихватил кусок телячьей печенки и бросил его собакам возле входа.

Собаки кинулись рвать печень, а в мясные ряды со всех сторон сразу полезли нищие. Они хватали и засовывали мясо за шиворот: почки к почкам, сердце к сердцу, ребра к ребрам.

Мальчик не взял мяса и побежал к дому. На улицах уже темнело.

– От кого бежишь? – спрашивали его иногда, но он никому не отвечал.

Где-то кричал слон, и во многих местах, ошалев, голосили петухи. Слон, казалось мальчику, кричит так, словно тоже превращается в огромного и глупого, покрытого старым мясом петуха.

Убегая от криков, мальчик вдруг нагнал неведомо куда бредущую мать. Ее лицо изменилось, будто она потеряла свой дом, свой язык и свое прошлое.

Он хотел окликнуть ее, но раздумал и, развернувшись, быстро побежал назад.

Солнце уходило за крепостную стену, и он стремился к нему.

В сторону крепостных стен тянулись повозки с дымящейся едой. От голода идти позади повозок было невыносимо, и мальчик обежал их. И чем ближе был он к стенам, тем больше пугался, что почти не слышит ора, и ругани, и свиста стрел, и звона железа.

Возле крепостной стены разрубали бревна пополам для провалившихся половых плах на верхнем ярусе. Мастеровые чинили деревянные ступени.

Мальчик попытался миновать их.

– Куда? – спросили мальчика недовольно.

– Там мой отец, – соврал он.

Его знакомый солдат сидел и гладил свою хромую ногу. Вокруг всё было сыро от крови, и мальчик не решился сесть и лишь попытался стоять так, чтоб в него не угодила пущенная с лугов стрела.

Откуда-то, кажется, из глубин рва, раздавалось неотвязное детское нытье.

– Они ушли? – спросил мальчик.

– Нет, – засмеялся солдат. – Им просто стало темно умирать.

– А кто там шумит? – спросил мальчик, указывая рукой.

– Это пытаются поджечь навес, под которым недоростки долбят мотыгами свою нору в город.

– И не могут поджечь? – спросил мальчик, трогая потрескавшиеся губы языком.

– Могут, – будто радовался каждому своему ответу солдат. – И уже поджигали. Но недоростки оттащили навес, потушили его, уложили крышу своими мертвыми и вновь придвинули этот пирог к самой стене.

– Мертвые не горят?

– Горят, – улыбался солдат. – Но недоростки показывают, что им не жалко даже своих мертвых.

Солдату принесли еды в котелке, и он стал жрать, не обращая внимания на мальчика.

С недоеденным куском во рту, глядя куда-то в сторону, он вдруг сказал:

– Они не умеют воевать, не умеют брать стены, ничего они не могут… Но у них нет страха, никакого…

Мальчик прислушивался к мычанью и блеянью убойного скота и видел несколько костров в стане малых людей. Они тоже готовили себе пищу.

Вослед за ушедшим солнцем появилась первая моргающая звезда.

– На, – сказал солдат, подавая остаток варева в котелке.

Мальчик съел все, выскребая еду рукой.

– Ты правда был в походах? – спросил он, облизывая руки.

– А ты не верил? – оскалился в полутьме солдат.

Над ними пролетела одинокая стрела и упала в разожженный под стеною костер.

– Посмотри тут, – попросил солдат, поднимая подбородок и притягивая пугающуюся руку мальчика куда-то к своим скулам. – Эти две мозоли, на которых уже не растет борода, называются рогами. Чтобы появились такие рога, нужно носить шлем три года.

Мальчик отдернул руку и опять потрогал губы языком.

– Я ходил шесть лет из земли в землю, – сказал солдат, – и меня мучает только одно: я никогда не слышал языка, на котором говорят эти недоростки.

Как ночная остроклювая птица, пролетела еще одна стрела.

– А зачем ты менял свой кинжал? – спросил мальчик.

– Я? – засмеялся солдат. – Я его меняю уже три года, и он никак не уйдет от меня. Отец сказал, что если я поменяю сталь на хлеб, то потеряю честь, а если сталь на мясо – то сохраню. Истолковать отцовский завет дело нехитрое, но куда лучше сказанное отцом обмануть и миновать.

С крепостных стен то и дело бросали факелы, чтоб рассмотреть, не подходят ли малые люди к стенам. Может быть, они видят в темноте?

Когда мальчик закрыл глаза, эти факелы какое-то время падали вниз и там мутно горели – один, другой, третий, – но очередной факел упал и сразу потух.

Бухали бубны. Сочилась всё время мимо губ родниковая вода. Дикие пчелы уселись на дерево, и оно переливалось на солнце, как драгоценный камень. Мальчик рвал ртом щавель, и ему было кисло так, что глаза сначала нельзя было зажмурить, а потом раскрыть.