Текст книги "Изощрённые убийства. Щель (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)

Франсуа посмотрел на Стуре, но тот лишь сидел, уставившись в пол. Почему он молчит, почему не защищает его? Неужели между Стуре и этим полицейским что-то есть?

– Вы встали, – продолжал этот брутальный красавчик в кожаной куртке. – Вытащили из кармана Ларса Хвиллинга Хансена его бумажник со своими двадцатью пятью тысячами – так вы вернули деньги и забрали документы, по которым в случае обнаружения тела могли бы установить его личность. Затем вы усадили парализованного Хансена в кресло и связали его собственной одеждой. И наконец, преспокойно ушли, прекрасно зная, что у бедолаги с разбитым затылком и тяжелейшими поражениями от электрошокера нет ни единого шанса выжить под раскаленным колпаком сушуара.

«Господи всемогущий, как же хорошо у него подвешен язык», – подумал Франсуа. Это даже заводило.

Комиссар сурово посмотрел на него. – Ваш план состоял в том, чтобы поймать такси до ближайшей больницы, сделать промывание желудка, а затем за время пасхальных праздников незаметно избавиться от трупа. И если бы не машина, сбившая вас, когда вы внезапно вывалились на дорогу, ваш дьявольский план сработал бы безупречно.

«Ух, как распетушился, до чего же хорош! Но в суде он с этой версией с треском провалится», – подумал Франсуа, живо представив себе всю картину. Он сам на скамье подсудимых, а этот великолепный, породистый самец дает показания за трибуной свидетеля. Готовый сценарий для Голливуда.

Взгляд полицейского стал ледяным. – Вы хоть представляете, какой шок испытала ваша ассистентка Николетт, когда сегодня утром после праздников открыла салон и обнаружила труп Ларса Хвиллинга Хансена с обуглившейся головой и раздувшимся до предела телом? Впрочем, на Николетт вам, очевидно, плевать.

В этот момент в палату вошел постовой полицейский. Комиссар кивнул ему и снова повернулся к Франсуа.

– Ну что ж, Йенс Сёренсен. Мне редко доводится испытывать искреннюю радость от того, что я сейчас сделаю. Но в этот раз я с огромным удовольствием подведу итог всей этой истории: Йенс Сёренсен, сейчас двенадцать часов тридцать две минуты, и вы арестованы.

Щель

«Боже мой, веселее, народнее и праздничнее уже некуда», – подумал детектив криминальной полиции Бернд о вчерашнем концерте. Добропорядочные обыватели оторвались по полной. Приличные дамы скакали как мартовские зайцы в синем свете прожекторов, пока их мужья глушили пиво, хмелея от умопомрачительных шпилек и двигающихся в такт икр Кэнди Далфер. Это был джаз, переходящий в фанк, и фанк, переходящий в джаз.

«Зачем нужен Нью-Йорк, если в Люнене всё то же самое?» – всегда говорил он. Дети уже ходили в школу Леошуле, жена работала на пятом этаже ратуши, так что уезжать они никуда не собирались, хоть его работа и находилась в Дортмунде – в пятидесяти минутах езды по автобану, если стоять в пробках.

Он как раз пытался избавиться от похмелья после вчерашнего пшеничного пива, когда зазвонил телефон. Это была дежурная часть в Дортмунде. Он взглянул на будильник: было 06:35, и сообщение в трубке оказалось предельно простым: утреннему дорожному движению придется обойтись без детектива Бернда Шмидта, потому что на этот раз работа ждала его всего в шестистах метрах от дома. В конце Боркер-штрассе. Два пожилых человека с перерезанным горлом.

– Патрульная машина уже на месте, – сообщил дежурный. – Супруги, которые нашли тела, просто сами не свои от ужаса.

Убийство – так они сказали! Если не считать того сомнительного случая с наездом на пешехода, в Люнене уже много лет не совершалось столь жестоких преступлений.

Когда Бернд стоял на месте преступления, его удивляло вовсе не то, как тела оказались на крыше сплющенного фургона позади старого здания городской сберегательной кассы: если запрокинуть голову, было видно открытое окно на самом верхнем этаже. Не удивляло его и то, кем были погибшие – их сразу же опознали как приветливую пожилую пару лет восьмидесяти пяти, которая много лет прожила в этой самой квартире. Нет, его удивляли обстоятельства. Самоубийством здесь точно не пахло: никто не смог бы нанести себе столь смертельную рану в горло, а затем выброситься из узкого окна. Вопрос заключался в другом: как эти двое вообще могли так страшно погибнуть, если в квартире все казалось нетронутым? В том, что убийства произошли именно там, сомнений не возникало – об этом свидетельствовала кровь, но больше ничего. Никаких следов взлома или борьбы. К вечеру он и его коллеги продвинулись не дальше, чем были вначале. В квартире обнаружились неопознанные отпечатки пальцев, а на лестнице – четкие следы обуви, но в остальном криминалистическая экспертиза ничего не дала.

Шокированная дочь погибших осмотрела квартиру и подтвердила, что ничего не украдено, да и в остальном все выглядело как обычно. Таким образом, сыщики остались без какого-либо мотива.

Да, этот день явно нельзя было назвать лучшим в жизни комиссара полиции Бернда Шмидта. Воспоминание о гибком, танцующем силуэте Кэнди Далфер быстро улетучилось из его мыслей.

*

Это случилось в те дни, когда на Восточном фронте у реки Гнилой Тикич громоздились горы трупов, а вдоль берегов плавали солдаты с выражениями изумления, застывшими на мертвых лицах. Для Уве Пуппеля это был уже третий военный поход, и как минимум на два похода больше, чем он мог вынести. Прошла целая вечность с тех пор, как эсэсовский мундир вызывал у него чувство гордости. Чувство, которое когда-то пробуждали в нем громоподобные речи Гитлера по радио, бесследно исчезло.

Он сидел, сжимая в руке винтовку, и смотрел на искореженные танки и бесконечные клубы дыма, когда рядом разорвался снаряд, унесший жизни всех вокруг. Когда солдаты тылового дозора обнаружили его в состоянии полного оцепенения, они подумывали положить конец его жалкому существованию, но по какой-то причине все же затащили в кузов грузовика и увезли. Иногда имело смысл немного подлечить тех, кто пережил снарядный шок.

И теперь, сидя в санитарном поезде, увозившем его обратно в Германию, он в глубине души понимал, что сделал свой последний выстрел. Боль и страх полностью завладели им, и тот прежний Уве, который когда-то стоял с вытянутой в приветствии рукой под знаменами со свастикой, исчез навсегда.

– Ничего, ребята, мы вас живо на ноги поставим, – воркующе говорила медсестра. – Месячишко дома, и снова в строй. Пусть эти большевики знают, что мы так просто не сдаемся.

Именно эти слова заставили его прыгнуть на ходу из поезда. Именно поэтому он покатился кубарем по насыпи, пока вокруг свистели пули, а затем, голодный и измученный, пробирался по ночам обратно в Люнен, где его ждала любимая Зигрид.

Когда она открыла дверь, по ее лицу пробежала гримаса, не выражавшая ни капли радости.

Он прижал ее к себе и сказал, что больше никогда ее не оставит. Что война для него окончена. Уве был абсолютно уверен, что услышит слова облегчения и нежности, но реакция Зигрид оказалась совсем иной.

– И ты собираешься прятаться здесь?

Он посмотрел на нее, пытаясь отогнать любые другие варианты.

– Сдается мне, война скоро закончится, Зигрид. Я спрячусь на чердаке. Там есть все необходимое, тебе нужно только приносить мне еду.

– Если тебя найдут, нас обоих казнят, ты разве не понимаешь? А если меня и не казнят, то квартиру я потеряю точно. И что мне тогда делать?

Он покачал головой. Никто его не найдет. Он жил в этой квартире с самого детства и прекрасно знал, что люк на чердак во внутреннем коридоре устроен так, что снизу его совершенно не видно. Его отец был искусным мастером и когда-то даже важным человеком в городе. О нем вообще можно было вспомнить много хорошего.

На первом этаже здания располагалась городская сберегательная касса, а под самой крышей директор банка разрешил его отцу обустроить собственное фотоателье. Оно было отлично утеплено обрывками газет и деревянными панелями. Более ста квадратных метров пространства под массивными стропилами. Фотолаборатория, уголок для чтения, мини-кухня с самоваром. Был даже крошечный туалет. Сами они жили на соседней улице, но в этом ателье отец проводил все свое немногочисленное свободное время, отдаваясь страсти всей жизни – фотографированию родного Люнена. Уникальные альбомы, собиравшиеся десятилетиями, которые Уве тоже научился ценить. Память о временах, когда жизнь была куда более милостива к людям.

Затем грянула Великая депрессия и разорила отца Уве. Они с директором сберегательной кассы вели совместные дела, и кризис лишил отца всего, сделав банкира сказочно богатым. Но директор оказался человеком чести и в качестве компенсации предоставил отцу бессрочное право пользования квартирой прямо под ателье. «Ты, а после тебя твой сын, его семья и потомки сможете оставаться здесь», – пообещал он отцу Уве. Чтобы освободить место, архивы и кабинет директора перенесли этажом ниже.

Во время авианалетов в мае 1943 года отец и мать Уве погибли в доме дедушки с бабушкой, и молодой Уве унаследовал квартиру, право на которую семья приобрела по давности владения. Позже к нему переехала Зигрид. В своих опасениях она была абсолютно права. Если его найдут на чердаке, его казнят за дезертирство, и тогда она лишится жилья. Это было очевидно, ведь детей у них не было – их отношения просто не успели зайти так далеко. Настоящей брачной ночи у них так и не случилось. Сразу после того как они наспех обвенчались в церкви Святой Марии, его отправили на фронт. Зигрид была благочестивой католической девушкой, поэтому до свадьбы он не мог позволить себе лишнего. И все же в его памяти жили сладкие воспоминания о поцелуях на танцполе в кинотеатре «Лихтбург» и о том, как они сидели в темном зале, сжимая влажные от волнения ладони друг друга. Не такой уж святой она была.

Да и заглядывались они друг на друга уже очень давно.

– Я хочу кое-что тебе показать, – сказал он однажды, после многих месяцев помолвки, увлекая ее за собой по винтовой лестнице городской церкви Святого Георгия в потайную комнатку позади органа. И там, прижавшись к мехам, он, несмотря на слабое сопротивление, получил дозволение прикоснуться к ее лону. Восхитительные мгновения.

Именно то волнующее чувство, что он испытал тогда на церковной лестнице, вновь пробудилось в нем, когда она следом за ним поднялась по стремянке на чердак.

Он снял военную форму, нашел в шкафу старую рабочую одежду отца, переоделся и сел в комнате, где бесконечными рядами выстроились фотоальбомы. «1940–1941» – значилось на корешке последнего. Война и дефицит фотоматериалов положили конец этому увлечению.

В первую же ночь на чердаке он услышал доносившийся из Дортмунда грохот бомбежек, но молиться Богу не стал. На Восточном фронте он наслушался предостаточно молитв, возносимых к небесам впустую.

Нет, Бога больше не было. По крайней мере, для них. Бомбы продолжали падать, и этот грохот казался нескончаемым.

В последующие месяцы, когда Зигрид поднималась к нему с едой, она смотрела на него холодными глазами, словно они никогда и не любили друг друга. Было очевидно, что в ней все еще жили тяжелые воспоминания о каторжном труде. Работа в поле вплотную к угольным шахтам. Кашель отца, который испустил дух в сорок пять лет. Черные от угольной пыли уголки губ брата, когда тот поднимался из забоя. К такой жизни она возвращаться не собиралась. Теперь она жила в одном из лучших домов Люнена и твердо намеревалась остаться здесь. Ради этого ей пришлось молча нести на своих плечах страшное клеймо жены дезертира.

Он несколько раз пытался сблизиться с ней, обнимал за талию и грудь, но она уклонялась, твердя, что это невозможно. Кто мог бы оказаться отцом ребенка, если она забеременеет? Как это объяснить? Но дело было не только в этом. Любовь умерла. Страсть тоже угасла.

Впервые он увидел ее улыбку лишь примерно через год, когда она поднялась на чердак вместе с его кузеном. К тому времени он уже пару дней не слышал сирен воздушной тревоги, зато до него доносился грохот танков, и он решил, что пришла пора спускаться.

– Это англичане, Герберт? – спросил он двоюродного брата.

И тут Зигрид улыбнулась и покачала головой. Немецкие войска вернулись, сказала она. Вермахт и русские договорились и повернули оружие против союзников. Гитлеровский Третий рейх стал реальностью, а свинья Черчилль был убит в результате покушения. Сталин, Муссолини и Гитлер стали братьями по оружию, а остальной мир сложил оружие.

Для Уве этот шок был подобен землетрясению. Весь его мир рухнул.

– Тебе нельзя спускаться, – сказала она. – Тебя выставят посреди улицы Штурмовиков и расстреляют. Да ты и лучшего не заслуживаешь, – добавила она с отвращением во взгляде.

А кузен рассказал ему, что все уже сняли форму и теперь трудятся на благо отечества, своего гордого национал-социалистического Третьего рейха.

В последующие годы он видел ее нечасто. Она поднималась дважды в день, изредка заглядывал кузен. И никогда они не задерживались дольше пяти минут. Он жаловался, что время между их визитами тянется бесконечно, и тогда они стали время от времени приносить ему стопки книг, которые он перечитывал снова и снова. Вскоре он прочитал уже более пятисот томов, а стопки все росли и росли.

Когда он попросил газет, она холодно посмотрела на него:

– Газеты? Их запретили сразу после окончания войны. Да и зачем они нам? От них были одни дурные вести. Гитлер знает, что делает. Теперь у нас на душе покой.

Никаких газет – неужели все зашло так далеко?

– Тогда дай мне радиоприемник, они-то ведь еще существуют.

– С чего ты взял? – спросила она.

Он подвел ее к фронтону крыши, выходящему на Боркер-штрассе, где утеплитель из старых газет лежал не так плотно и где он обычно приникал глазом к щели, за которой виднелся дневной свет.

– Вот здесь, – показал он пальцем. – Отсюда через щелку видно соседний дом напротив. Разве то на крыше не радиоантенны?

Она с ужасом заглянула в щель, тут же прикрыла ее ладонью и потрясенно посмотрела на Уве.

– Если кто-нибудь увидит свет, пробивающийся отсюда, тебе конец. Ты понятия не имеешь, что сейчас делают с теми, кто прятался во время войны и пытается показаться теперь. Все становится только хуже, Уве. Ты должен немедленно заделать эту щель.

Он снова потребовал радиоприемник, но она отказала, заявив, что все аппараты теперь оснащены устройствами слежения, позволяющими запеленговать каждый прибор. По закону разрешено иметь лишь одно радио на семью, и свое она ему не отдаст.

Тогда он умолял разрешить ему спускаться вниз хотя бы на полчаса, когда передают новости, но она запретила и это. Риск был слишком велик. Любой мог услышать его шаги.

– Но как же Герберт? Наши шаги звучат одинаково. Могли бы подумать, что это он.

– Все соседи знают, когда он приходит. Они видят его мотоцикл на улице. Ты никуда не спустишься, – отрезала она. – Придется ждать лучших времен.

Но Уве не стал заделывать щель. Напротив, он слегка сдвинул черепицу, расширив поле зрения. Когда он смотрел в эту щелку, он на мгновение возвращался в реальный мир. Полоска неба, шпиль церкви Святой Марии, несколько крыш и пара окон. До слез прекрасный вид на красивую дугу горизонта Люнена. Эти крыши, книги и отцовские фотографии стали всей его жизнью, а окно мансарды прямо напротив – единственным светлым огоньком. Вечерний свет в нем, женщина, расчесывающая волосы по утрам и проплывающая мимо так легко, что это дарило пищу для его мечтаний.

Шло время, и уже тысяча книг тяжелым грузом лежала на полу его крошечного чердачного кабинета.

– Я тут подумал, – спросил он однажды, когда Зигрид принесла очередную стопку книг. – Почему вы носите мне только старые романы, изданные еще до войны?

– Почему? – переспросила Зигрид. – Ты что, забыл про костры из книг? В наши дни издается только специальная литература, которую студенты могут брать бесплатно.

Уве потрясенно обхватил голову руками. Надо же, до чего все докатилось.

В первые годы его раздражало, что он почти не слышит звуков из квартиры снизу, но постепенно он привык к тишине и нашел покой в размеренном дневном ритме, нарушаемом лишь тем, что Зигрид приносила ему еду. Он мог безмятежно вглядываться в щель или погружаться в старые фотографии. Воображать ржание и стук копыт лошадей на мостовой перед молочной лавкой на Гартенштрассе, вспоминать кряканье уток в пруду у красивой старой садовой беседки. Милые сердцу воспоминания о лицах людей, чья жизнь уже давно подошла к концу.

Примерно тогда же Зигрид стала выглядеть как-то одутловато, ей было все тяжелее двигаться, и в один прекрасный день кузен переселился в квартиру снизу и взял на себя заботу о еде для Уве. Он объяснил, что дело серьезное: Зигрид уже давно больна и теперь лежит в больнице Святой Марии. «Что-то с кишечником», – сказал он.

Когда она вернулась домой, в ее глазах светилось какое-то странное умиротворение, словно она вручила свою судьбу Господу. Она ничего не объяснила, но через пару дней Уве услышал из комнат внизу слабый детский плач. На его вопросы она ответила, что лежала в палате с молодой одинокой роженицей, которая умерла во время родов, и в знак благодарности за собственное исцеление решила забрать сироту себе. И что отныне она будет жить ради этого ребенка, раз уж Уве в сложившихся несчастных обстоятельствах не может подарить ей дитя. «С этого момента ты должен быть еще осторожнее, – строго предупредила она. – У детей острый слух и безграничное любопытство. Теперь мы будем подниматься только тогда, когда ребенок спит». Она взяла его за руку, подчеркивая важность своих слов: «И ты должен быть благодарен. Если бы не зарплата твоего кузена на металлургическом заводе Кайзера, нам всем было бы нечего есть. Понимаешь?»

Затем она вкратце описала ему, как выглядит мир за пределами их дома. Работы в городе почти нет. Гитлер скончался, а его преемник оказался далеко не того масштаба. От прежнего строя осталась лишь голая идеология, но былая эффективность канула в прошлое. Такова была суровая реальность для Германии и жителей Люнена.

Со временем Уве смирился со своей участью. Здесь, на чердаке, он обрел покой и безопасность, и с тех пор, как Зигрид официально объявила его погибшим на фронте, минуло уже много десятилетий. Десятки лет сменяли друг друга, прекрасную женщину из дома напротив давно унесли на кладбище, а дом чуть дальше по улице сровняли с землей. Он видел, как грузовики вывозили обломки кирпичей и привозили новые материалы. До него доносился неумолчный уличный шум.

– Что происходит в городе? – изредка спрашивал он. И Зигрид рассказывала о строительстве военных казарм и о полицейском участке, который теперь перенесли прямо за их дом, после того как старую ратушу снесли.

С годами он стал подмечать, как снуют туда-сюда полицейские машины и как время от времени меняется вой их сирен. Иногда ему удавалось краем глаза разглядеть их сквозь щель, когда они проносились мимо. Автомобили вдруг стали острее и угловатее, а с годами их резкие очертания снова округлились.

Уве смотрел на крыши и поражался тому, что над этим городом все еще довлеет злой рок. Зло было настолько неискоренимым, что его надежда на свободную жизнь угасла окончательно. Иногда он спрашивал Зигрид, неужели до сих пор нет никакой возможности выбраться отсюда. И всякий раз она отвечала, что на всех выездах из города идут проверки.

– У тебя нет никаких документов. Если тебя остановят, тебе нечего будет сказать. На свободе ты не протянешь и суток.

Он видел, как седеют ее волосы и как увядают остатки женственности. Да и его кузен растерял за эти годы тот юношеский задор, что когда-то светился в его глазах. А снизу все доносились голоса смеющихся взрослых, сменяясь плачем и смехом новых детей.

– Моя маленькая девочка сама стала мамой, – как-то поделилась Зигрид, и он улыбнулся этой мысли.

– Значит, я теперь вроде как дедушка, – сказал он, но она ничего не ответила. Тот ледяной взгляд, которым она встретила его в день возвращения с фронта, так никуда и не исчез.

И вдруг оказалось, что вся жизнь уже позади. Ранним зимним днем он почувствовал резкий, ни с чем не сравнимый укол в сердце. Голова пошла кругом, а левая рука налилась свинцовой тяжестью и тянула вниз. Он судорожно хватал ртом воздух, но легким не хватало кислорода. Перед тем как потерять сознание, он успел бросить взгляд на свой самодельный календарь. Второе ноября 2009 года. «Прожить всю жизнь на чердаке и так закончить», – пронеслось у него в голове.

Придя в себя через некоторое время, он растерянно огляделся. Шатаясь, он побрел к люку, приподнял его и попытался слабым голосом позвать на помощь. Стремянка внизу стояла у стены, так что ему пришлось приложить нечеловеческое усилие: он скользнул в проем, повиснув на локтях, пока его ноги болтались в воздухе. Когда крышка люка захлопнулась над его головой, силы иссякли, и он рухнул с полутораметровой высоты. Мягкое кресло в углу смягчило падение, но давящая тяжесть в груди не проходила. «Помогите», – прошептал он. Но никто не пришел.

С трудом поднявшись, он побрел из темноты прихожей в глубину квартиры, озираясь по сторонам в крайнем изумлении. Ничто не было прежним. Другие цвета, новые обои, незнакомая мебель вдоль стен. Словно тень, он скользнул в гостиную, ожидая увидеть дряхлую Зигрид, сидящую в углу у окна. Вместо этого он застал ее и кузена на диване – они завороженно смотрели на движущиеся картинки внутри огромного черного ящика. Супруги в ужасе уставились на него, пока он обводил комнату мутным взором. Они застыли в оцепенении, когда его взгляд упал на рамку с фотографией: Зигрид в свадебном платье стояла рядом с широко улыбающимся Гербертом. Рядом висели снимки взрослеющей девочки, которая была как две капли воды похожа на его двоюродного брата. Эти невинные семейные портреты обрушились на него, словно сокрушительный удар молота, в один миг раскрыв всю правду.

Зигрид попыталась грубыми окриками прогнать его обратно на чердак, но Уве, покачиваясь, подошел к изящному секретеру и тяжело опустился на хрупкий стул. Пытаясь опереться на столешницу, он случайно смахнул что-то на пол. Он нагнулся: это был нож для писем, в котором он мгновенно узнал старый боевой клинок, привезенный отцом еще с Первой мировой войны. Уве поднял его и вгляделся в лезвие. Пожалуй, это было единственное, что уцелело от его прежней жизни. Все остальное они украли и выбросили за ненадобностью.

Тут новый приступ острой боли пронзил его грудь, и он откинулся на спинку стула.

– Я скоро умру, – тихо произнес он. Кузен успокоил Зигрид и прошептал ей что-то на ухо. Уве показалось, будто тот пообещал избавиться от его тела, когда все будет кончено. Затем Герберт поднялся на ноги и непринужденно объявил, что пойдет заваривать кофе.

Нож лежал тяжелым грузом в руке Уве. Он смотрел на шаркающего мимо старика, тщетно пытаясь осознать весь масштаб их чудовищного предательства и глубину своего несчастья. Внезапно он резко поднялся, превозмогая очередную вспышку боли в груди.

Зигрид не успела даже отшатнуться на диване, как он одним быстрым движением перерезал ей горло. Кузен, вошедший в комнату с кофе, тоже не успел ничего предпринять – смерть настигла его мгновенно. Глядя на растекающуюся по полу кровь, разбитую кофейную чашку и застывшие лица мертвецов с разинутыми ртами, Уве думал о чужой, неведомой жизни, которую эти люди привнесли в его дом. Жизни, которая расцвела на его собственном несчастье.

«Им здесь больше не место», – подумал он, просидев в своей старой гостиной долгие часы, пока ночь не пошла на убыль. Перед самым рассветом он вытащил тела на лестничную площадку и распахнул окно. В первых лучах утреннего солнца он, собрав последние силы, приподнял мертвецов одного за другим и вытолкнул наружу. Затем он расправил плечи, накинул висевшее на крючке пальто, спустился по лестнице и вышел на свежий воздух. Он хотел умереть здесь, под открытым небом. Ни квартира, ни чердак не должны были стать его склепом.

Завернув за угол, он убедился, что тела лежат друг на друге на крыше фургона, и вышел на фасадную сторону здания. Сам дом почти не изменился, но все остальное вокруг было чужим. Дороги, машины, звуки. Оглядевшись, он зацепился взглядом за военный мемориал. На величественной стеле за небольшой оградкой были высечены две даты окончания войн: 1918 и 1945. Чуть выше цифр кто-то нарисовал блеклую, полустертую свастику, причем закрученную не в ту сторону.

И этого общества он так отчаянно боялся все эти годы? Общества, в котором кто-то мог безнаказанно намалевать свастику на памятнике павшим, да еще и перепутав направление лучей? Мира, который ни единой своей чертой не напоминал тот ужас, которым его запугивали десятилетиями. Последние силы покинули его тело. Теперь он был готов к последнему, смертельному удару в сердце.

Он побрел в сторону центра и заметил валявшуюся в нише стены газету. «Рурские новости» – гласил заголовок. Значит, газеты все-таки существовали. Еще одна ложь. Он переступил через нее и пошел дальше по городу, который больше не узнавал. На вывесках мелькали слова «Донер», «Пицца». Какой-то салон под названием «Высшее общество» зазывал прохожих уходом за ногтями. Лишь старинные часы с рекламой стирального порошка «Персил» и гостиница позади них показались ему знакомыми, все остальное было чуждым. Высокие здания с гладкими фасадами. Стеклянная башня, возвышающаяся над центром. Старая ратуша бесследно исчезла. Люди в диковинных одеждах выходили на улицы в утреннем свете и с улыбкой или легким беспокойством поглядывали на него. Кто-то спросил, все ли с ним «окей». Окей? Что это вообще за слово?

Когда впереди показалась церковь Святого Георгия, боль в груди вспыхнула с новой силой. Несколько заспанных мужчин о чем-то тихо переговаривались в притворе. Они не обратили на него внимания, когда он проскользнул в угловую дверь, поднялся по винтовой лестнице и вошел в тайную комнату. Там он уселся позади органных мехов, мысленно возвращаясь в тот упоительный вечер, когда Зигрид позволила ему прикоснуться к ней. И закрыл глаза.

*

Бернд Шмидт вел расследование несколько недель, но не нашел абсолютно ничего, что могло бы пролить свет на тайну двух трупов, объяснить происхождение крови в квартире или указать, кому принадлежали отпечатки пальцев на ноже.

Какое-то время под подозрением находился зять погибших, но его алиби оказалось железным, и дело пришлось приостановить. Разумеется, в газетах появилось немало язвительных статей. Это расследование определенно не принадлежало к числу тех, которыми Бернд мог бы гордиться.

В кабинете Бернда Шмидта время тянулось невыносимо медленно, а нераскрытое дело постоянно не давало ему покоя. Так продолжалось до тех пор, пока однажды во время службы в церкви Святого Георгия прихожане не почувствовали странный тяжелый, затхлый запах, доносившийся с хоров. Прошло несколько дней, прежде чем церковный служащий наконец решился заглянуть за орган. В потайной комнатке он обнаружил высохшую, практически мумифицированную фигуру мужчины, сидевшего со сложенными руками. Это был глубокий старик. Никто не имел ни малейшего представления о том, кем он был. Однако судмедэксперт догадался взять образец ДНК органического вещества, оставшегося на его руках. Каково же было облегчение следствия, когда выяснилось, что этот профиль полностью совпадает с образцами ДНК, найденными на месте убийства пожилой пары возле старой городской сберегательной кассы. Полиция долго пыталась установить личность покойного. С лица мертвого убийцы сделали снимки, немного отретушировали портрет и опубликовали его в прессе, но никто так и не откликнулся. Никто его не знал. Никто по нему не тосковал. Словно его никогда и не существовало на свете.

Бедный Бернд Шмидт. Две загадки были успешно разгаданы, но на их месте тут же возникла новая.

*