Текст книги "Грезы Скалигера"

Автор книги: Юрий Никонычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

67

Сиял майский день. Пели птицы и кричали стаи ворон. Дул свежий зеленый ветер и грязь, вперемешку с вялой зеленой травой, оставалась на наших ногах. Идея влекла своей бессовестной авантюристичностью, своим философским проколом, который допускали русские философы, то размышляя о космизме, то об истине в вине, то о женщине, падшей во грехе в объятия этого философа. Идея "России-острова" была совершенно замкнутой, похожей на ядерную субстанцию, разрыв которой влечет за собой убийственную реакцию мысли и чувства. Все, кто шел со мной к ней, не страшились ее возможно разворачивающейся бездны, потому что она их не могла заглотнуть, в ней мог погибнуть только я, ибо был выбран ими, не знающими начала жизни, не знающими конца жизни, а знающими только процесс неустранения и вечного возврата на исходную точку. Я боялся, что Россия-остров тоже может стать фантомом, пригодным для созерцания самих же фантомов, и ни один реально существующий человек не сможет объединить свои взгляды с моими, а должен будет лишь слепо подчиняться больному мозгу филолога, потерявшему себя на пути познания. Слово впитало меня, как губка впитывает каплю, и ни следа не осталось, только блуждающие веяния, которыми полон атмосферный слой каждого поселения. Я пытался ухватиться хотя бы за одно: Россия-мать, Россия-тройка, О Русь моя, жена моя... Нет, все не то. Только действенно и сильно со всех точек зрения философии, логики, мистики, культуры это – Россия-остров. Мы должны изолироваться, мы должны кануть, как Атлантида, и оставить за собой разбегающиеся волны иллюзий, которые должны будут долго еще волновать хотя бы одно человеческое существо с головным мозгом. Спинномозговые поселения захватили начала жизни и повели ее к концу, и только те, кто достигнет России-острова, останется вне их власти, вне их сомнительной эрудированности, останется со своим животом сомнений и неподражаемых вопросов миру и свету:

– А докатится ли колесо до Казани?

– А что, если звезда на рожу капнет?

Кто ответит на этот бред? Конечно, только тот, кто верит в этот бред. А много ли осталось земных угодий, не затронутых бредовыми идеями? Была одна великая – да и та закончилась комическим фарсом. И не нашлось силы и мощи ни у кого из ее адептов восстановить ее и прославить именно как бредовую. Все поглощает рационализм, копеечность души и мысли, не свойственная русскому человеку, индивидууму совершенно особенному, что видно из всего: из уклада жизни, из словообразований, из любви одновременно к простому и сложному в мире. Нет в мире раздельного, нет мира, разложенного на полочки, есть мир цельный, вялотекущий процесс образования и разрушения материи, похожий на вялотекущий процесс шизофрении. Не надо ее останавливать, дайте ей развиться и она покажет себя во всей первобытной мощи. Ведь только шизофреники двигают миром, а стадо рационально-мыслящих слепо им повинуется.

– Не правда ли, Платон?

– О чем это вы?

– О пустяках, Платон!

– Пустяками мы сможем заняться несколько позже. А пока я вам расскажу, как у меня украли шинель.

Все шедшие со мной живо заинтересовались предполагаемым рассказом. Платон продолжал: "Я, можно сказать, человек военный, ответственный, а живу, знаете ли, в коммуналке с соседом Гришкой Ручинским. Ох, и бестия, скажу вам. Получил я новое обмундирование: сапоги, фуражку, шинель. Пошел в магазин, купил, значит, для обмывания бутылку. Ну и внедрили мы с Ручинским по первое число. И, знаете ли, душа возлетела. Ручинский мне и говорит: давай пригласим для комфорта и ласки Капитолину. Ну вы-то ее знаете. Что ж, дал согласие. Прерогативу, так сказать. Приходит Капитолина в вязаных чулках и Анфису Стригалову приводит, то есть мать свою. Начали мы думать, кто же с кем дело делать будет. Ну и порешили: чтоб никому не в обиду, заняться совместным прелюбодеянием.

Я, как видите, мужчина выносливый, не в пример Ручинскому, который с первого же раза отвалился от Анфисы и далее только созерцал, как я с Капитолиной произвожу рекогносцировку. "Делайте, делайте, – кричал, как блеял, – а я вас гладить буду". Ну, я, конечно, увлекся. Дело привычное и ответственное. Только закончил разные маршировки производить, ан глядь, Ручинского-то и нет. И шинели моей новой, пахнущей кремлевским морозом, тоже нет. Зарыдал я, как дитя. А Капитолина, бедная девушка, говорит мне: "Платоша, успокойся. Мы эту твою шинель вернем". Взяла меня за руки, подняла меня с постели, попутно дав пинка мамаше, которая не уследила за действиями Ручинского, и повела темными дорогами в его жилище. Привела к еле горящему окошку и говорит: "Смотри!". Взглянул я и обомлел. Гришка Ручинский в моей шинели ходит в пустой комнате, честь отдает неведомо кому, раскланивается и веселый такой, что я веселей и не видел никого. "Ручинский, шкура, шинель возвращай, а не то убью!". Он, как услышал мои угрозы, так весь затрясся от плача, упал на пол и шинелью с головой накрылся. Мы с Капитолиной в окошко-то залезли и ну бить чем попало по голому заду Ручинского. Сорвал я с него шинель и надел ее, так вот до сих пор в ней безвылазно и хожу. Только чувствую порой, что пованивает Ручинским, как гнилыми носками его и пакостным чернозубым ртом, но поделать ничего не могу. Шинель не снимаю, а то стащат.

– И что ты хотел сказать этим, Платон ? – спросил я.

– Скалигер, ваши размышления столь же бессмысленны и нелепы, как и мое повествование о пропавшей и найденной шинели.

– И это все?

– А разве мало?

– Жаль, что я не могу облить твою шинель спермой, – грубо вставил свою фразу Ликанац. – А то бы ты научился говорить с тем, кто принял тебя под свою защиту.

– Ну-ну, нам еще не хватало в компании Онана. Успокойтесь.

– Отойди, Платон, а то все равно брызну, – угрожающе продолжал Ликанац.

68

Платон резво отскочил от меня и Ликанаца. Шинель на нем приятно голубела, посверкивая большими золотыми пуговицами. Мечта Акакия Акакиевича забралась мне в голову и вызвала целую аллюзивную цепь представлений, из которых состояла моя внешняя жизнь, крайне истощенная ночными бдениями над анализом трудов выдающегося критика, который элементарной мечте заштатного чиновника придал мистический смысл. Ну, хотел чиновник Башмачкин приодеться, ну, копил денег, а шинель стащили, да и, надо сказать, не при самых пристойных обстоятельствах. Маленький человек, да бросьте. Маленький человек таит в душе самые великие подлости, какие только встречаются. Вот я бабке на вокзале подал пятьдесят рублей монетой, а она взглянула на нее, да и плюнула мне вослед. Жизнь бедного и маленького похожа на голодную вшивую собаку, не накормишь до отвала, не отстанет и не уснет, а то еще укусит от недовольства.

– Вы совершенно верно рассуждаете, Скалигер! – поддержал меня Куринога. – В ваших пессимистических взглядах на маленького человека есть нечто новое, но, правда, чем-то Ницше напоминает.

– Это напоминает тебе, Куринога, что был некий Фридрих, сведший с ума всю Европу. А мне ничего он не напоминает, и никто мне не напоминает моих умозаключений. Скажи лучше, далеко ли до России-острова?

– Так мы уже на нем и находимся.

– А я-то думаю, откуда мысли такие: о нищете, об альтруизме, о совести!

– И о бабах! – громко подсказал Платон, щупая крупный зад Лии Кроковны Стоишевой, сидевшей на бревне и читавшей "Илиаду" Гнедича.

– Он меня так возбуждает. Так медленно начинает и так долго не может кончить, – говорила она Арону Макаровичу Куриноге.

– Милочка, – отвечал ей Арон Макарович Куринога, – я так вас понимаю, так сочувствую вашей большой нежной душе, что готов сам написать нечто подобное, но, к сожалению, не тот менталитет. Я могу изложить лишь социально бедственное положение определенного слоя населения, сделать выводы относительно того, как выйти из создавшейся трудной ситуации, призвать, возможно, к революционному переустройству действительности, стать, наконец, знаменем революционно-освободительного движения, но написать эпически-спокойное полотно российской действительности не могу.

Арон Макарович горько заплакал и, достав из мятых вельветовых штанов крупный в клетку платок, долго сморкался и что-то причитал.

– Не отчаивайтесь. Мы ведь вступили на такую чудесную территорию, что, возможно, именно здесь найдем избавление от наших комплексов, – вмешался в разговор неунывающий Платон. – Наш путь неблизок, ибо всякая идея, реальная или кажущаяся, достаточно протяженна в пространстве и необъятна во времени, а мы с вами дети галлюцинирующего мозга нашего благодетеля, лишенные материальности, можем бесконечно преобразовываться, пробовать себя в разнообразных проявлениях жизни и смерти и поэтому, к нашей радости, мы любую мечту можем сделать былью.

Ликанац нервно взглянул на восторженного Платона. Подошел к нему и плюнул в его крупную красную физиономию.

– Я вас не понял! – воскликнул Платон и наглухо застегнул шинель, посверкивавшую золотыми пуговицами. – К барьеру! – зычно призвал он оскорбившего его Ликанаца.

– Извольте!

– Друзья, не надо ссориться. Мы должны держаться вместе, -захлопотал Арон Макарович.

– Не суйтесь не в свое дело, – посоветовал ему Ликанац и отошел от Платона на некоторое расстояние, положив перед собой какую-то полусгнившую корягу.

– Плюемся до первого попадания! – сказал Платон и громко харкнул в сторону Ликанаца. Плевок пролетел мимо виска Ликанаца.

Ликанац, похожий на бесстрашного фаталиста Печорина, стоял и надменно посматривал на Платона, который был чрезвычайно огорчен своим промахом.

– Платон, – обратился мрачным голосом Ликанац, – вы еще можете спасти свою честь и жизнь, если извинитесь передо мной и остальными за демагогическую и мерзкую речь.

– Ни за что! Нам не жить с вами вместе на этой земле. Если я останусь жив, то я зарежу вас из-за угла.

Ликанац плюнул и Платон был повержен на землю, глинистую и скудную.

69

Алексей Федорович, бредя с котомкой за плечами по российским городам и весям, издали заметил это противоборство и невольно залюбовался самим фактом выяснения отношений между индивидуумами через слюновыделительные железы. Он думал о том, что долгие годы своей аскетической жизни старался разобраться в реалиях иной цивилизации, в ее культурологических проблемах, но никогда не предполагал и не мог предположить, что все это настолько просто в его отечестве, где плюющие друг в друга люди могут удовлетворяться таким действом. "Для кого я писал свои солидные толстые книги? – размышлял Алексей Федорович. – Кому нужны мои ночные блуждания, опирающиеся на эфемерные абстракции, не поддающиеся обыкновенному пониманию рядового ума, власть которого на этой земле, как я погляжу, очень сильна и неистребима. Что я могу сказать своими мыслями, которые выпархивают из моих книг, как мотыльки во всепожирающий огонь бессовестной и бестолковой русской жизни? Неужели моя долгая закончившаяся жизнь прошла бесполезно для тех, кто населяет эту землю, кто плывет неведомо к каким пределам на этом острове?"

" Господа! Нас наблюдает Алексей Федорович Лосев! " радостно закричал Аркадий и быстрым шагом направился навстречу великому философу, который вяло отмахнулся слабой рукой от радостного возгласа юноши, спешно идущему к нему.

" Присоединяйтесь к нам, Алексей Федорович!

" Я готов, тем более блуждания в одиночестве по этой земле занятие тяжелое и трагическое по своей сути. Что ни факт, то бездна. Я готов присоединиться к вам, к вашей идее России-острова и потому, что вы все лишь слабые отголоски галлюцинирующего мозга вашего предводителя.

Я скромно улыбнулся, когда услышал последние слова великого философа о себе. Да, я наполнил русское пространство своими фантомами, которые дуэлянствуют, спорят, совокупляются, мочатся и пытаются мыслить в реальных пределах обозначенной мысли-земли, которая при первом же моем тектоническом сдвиге, может кануть в небытие. Тоска, живущая во мне, не дает мне покоя, не дает мне полного душевного отдохновения, которого я жажду вот уже более года, так как треснула стена духовного благополучия, за которой скрывался веселый гармоничный мир моего "Я". Из трещин полезли растительные и биологические монстры, искорежившие мой мозг, и без того насытившийся разнообразными изысками больных творящих личностей, суть которых в деформированном слове, похожем на полуотрубленную голову посиневшего трупа, вспученного в воде ложных размышлений. Я верю в то, что придет такой момент, когда распадутся все связи и равнодушная материя, плывущая в равнодушном космическом вакууме, произведет высокое духовное равнодушие, близкое каждому, кто еще сможет пребывать и действовать. Наша земля станет просто идеей, трепетным фантомом, летучим голландцем, который, как сейчас, явился, а потом брезжит веками в воспаленных умах ничтожного большинства.

Я взглянул на доброе близорукое лицо Алексея Федоровича, на его котомку за слабыми старческими плечами и разрыдался.

" Не плачь, Скалигер. Не надо, Юлий, " потрепал меня по плечу Лосев. " Все образуется. Ты найдешь то, что ищут все, кому мозг внушает свои фикции, " интеллектуальный покой. А следом и душа успокоится. А пока давай вместе пройдем этот остров, на котором нам предстоит понять всю нашу жизнь, всю нашу смерть. Твои фантомы рядом с тобой, они окружили тебя и из их плотного кольца не вырваться. Бог с ними.

70

Прошло много месяцев, прежде чем мы оказались в сибирском городке, стоящем на берегу великой русской реки. Серое небо тайги покрывало этот городок и реку, через которую строили мост, несмотря на то, что его постоянно, как только начиналась весна, сносило неуемным течением.

" Эхма, ядрена вошь, как говорится, " поведал мне свою печаль мой новый знакомый Терентий Щуга, который из года в год принимал горячее участие в строительстве этого моста.

" Зачем же вам этот мост нужен, если его сносит течение и, как я вижу, его вторая опора уходит в безлюдную тайгу? " спросил я с любопытством.

"Эх, мил-человек, " произнес, встряхнув русыми кудрями Терентий, " Россия без мостов " не Россия, а так, изба с краю. Я вот с детства мечтал прорубить окно в Европу. А как это сделать, если вокруг Азия и рожи азиатские, не желающие смотреть в такое окно, если бы я его даже и прорубил. У меня ведь загадочная душа: иду туда " не знаю куда, принесу то " не знаю что...

" Все это мне известно, Терентий. Ты сейчас со мной блудишь, как блудишь по ночам со своей женой... Не так ли ?

" Ладно, ладно, " не обижаясь на мой резкий тон, продолжал Щуга, " я тебя приглашаю к себе домой, там и помозгуем. А мост этот выкинь из головы. Не твоя это болячка. Для нас этот мост, может быть, как пирамида для египтян засратых " тоже по камешку, по железочке каждый день носим в кучу. Авось, что-нибудь и получится. Одним словом, надежда...

Я согласно кивнул головой. Терентий Щуга, крупный мужик в валенках и тулупе, в вязаной фиолетовой шапочке и с изящным топориком за ремнем, нравился мне своей непосредственностью и лукавой коварностью. Так, когда мы шли с ним глухими таежными тропами, он, идя впереди, кричал: "Берегись!", но крутой тяжелой ветки не отпускал, а ждал, когда я, расслабившись, опущу руки, вот тогда он и шлепал веткой по моей физиономии и радостно спрашивал: "Не попал?!".

" Да, ничего, ничего, " морщась от боли, ворчал я и с ненавистью глядел на его тяжелый зад в коричневом тулупе и огромную медвежью спину.

Россия не может существовать без здоровых мужиков. Она любит их, лелеет и спасает от тщеты образования и яда цивилизованной культуры. Такого Терентия трудно представить за кафедрой в институте, за рабочим столом конструктора или за операционным столом в клинике. Она не готовит их для несения каких-либо культурных функций, потому что обилие мощной плоти и изыски практического ума, которым такие Терентии обладают, годятся лишь для противостояния такой же, но чуждой силе, рвущейся к насилию и верховенству. Но именно к таким Терентиям в полной мере применим эпитет " русский, за которым скрывается и внешняя могучая сила, и злобное коварное мальчишество, и мудреная глупость, и циничная непосредственность.

Разве я могу себя отнести к русским? Почему мне дико и холодно в этих бескрайних просторах, почему на меня наваливается тоска, когда я гляжу в мутное низкое небо, за которым скрывается никогда не выглядывающее солнце? Почему я не люблю блинов и толстых румяных баб с огромными кухонными грудями, от которых пахнет подсолнечным маслом и безысходностью семейных уз? Ни один из русских великих поэтов не любил таких баб. Утонченность онемеченных евреек неотвратимо тянула их к себе, в их душные и хрупкие объятия, к их просвечивающей синевой атласной коже, к тонким язвительным губам, к их дыханию, похожему на жар иерусалимских камней. А если небо " то только итальянское, лучезарное, полное цыганской щебетни и эротических насекомых, летающих в изумрудном вазелине блистающего кислорода. Черт меня угораздил родиться в России, да еще с талантом.

Русский мужик, как большой зверь, нуждается в уважении и в то же самое время должен испытывать постоянное чувство страха от моментально последующего наказания, если он нарушит установленный порядок.

" Пришли! " сказал мне Терентий и, похлопав тяжелой рукавицей по моему плечу, легонько втолкнул в избу. Я огляделся и приуныл от той чистой бедности и бытовой скудости, которыми были полны две комнаты. В одной стояла здоровая тахта, над которой возвышалась известная картина Шишкина, изображающая бурых медведей, этажерка, несколько стульев и широкий стол, ободранный, но крепкий и похожий скорее на столярный верстак, чем на обеденный стол. В другой комнате располагалась, как мне сказал Щуга, бабка Аграфена, мать его жены Лизы, которая вот уже восьмой год лежала парализованной и надоела всем до чертиков.

" Хочешь на нее посмотреть?

" Да как тебе сказать. . .

" Пойдем, не бойся. " Терентий провел меня в комнату, в углу которой на зашарпанной постели, завешанной от мух марлей, лежала бабка Аграфена. Он отдернул марлю и я увидел старушечье улыбающееся лицо. Слабое тощее тело еле проглядывалось из-под ватного цветного одеяла.

" Чего улыбаешься-то? Ась?

Бабка что-то пробубнила и закрыла глаза.

" Эхма, ядрена вошь, как говорится, " сокрушительно произнес Щуга и задернул марлю. " Теперь ты меня понимаешь? " спросил он, обратившись ко мне.

" Терентий! В твоем доме вот-вот затухнет свеча жизни. И ты должен дышать в сторону, чтобы случайно не погасить ее. Иначе...

" Ладно, ладно. Поп хренов. Мне что, пусть живет.

В комнате уже суетилась Лиза: на столе стояла бутыль самогона, огурцы, куски медвежьего мяса сочно дымились на тарелке, и пахло нежной плотью укропа и ломтями черного зернистого хлеба.

" Прошу к столу, " сказала Лиза. Румяное лицо, белесые волосы и полные титьки совершенно не подходили к ее смоляным глазам, которые как бы распирали вздувшиеся тяжелые веки.

Я вздрогнул от ее пристального вопрошающего взгляда и почувствовал себя так, будто в душу мою забралась холодная ласковая змея.

" Выпьем за матушку Расею! " сказал Терентий, чокнулся со мной и Лизой доверху наполненным стаканом и опрокинул его. Лицо его налилось сразу багровой краской, в глазах появились слезы и он ткнулся в толстое плечо Лизы и жадно втянул носом ее пахнущую потом плоть.

Когда он отдышался, Лиза тоже легко опустошила небольшой лафитничек и жеманно взяла вилкой кружок соленого огурца и кусок хлеба.

Пить или не пить? Я чувствовал себя датским принцем в харчевне, которого готовятся или убить, или отравить. Что я им сделал плохого? Почему мое присутствие всегда вызывает раздражение у людей простых и недалеких, не умеющих постигать и представлять себе эмпиреи высшего уровня бытия? Видимо, от меня исходит некая не принимаемая никем в этом мире волна одиночества, того единственного ощущения, которое связывает меня с космической беспредельностью, откуда веет холодом и ужасом. Что ж, разве я забыл, что я Бог?

" Пейте, пейте, Скалигер, " подтолкнул меня, внезапно появившийся рядом, Алексей Федорович, " иначе вы их смертельно обидите.

Я послушался великого философа и выпил.

Жарко пылала печь, за окном падал крупными хлопьями снег. Я встал из-за стола и уместился на тахте, откуда созерцал, как Лиза ловко и неустанно носила вино и яства к столу, за которым сидели все мои фантомы, окружив захмелевшего Терентия, плотно налегая на еду.

" Брат мой! "обратился Арон Макарович Куринога к Терентию. " Ты " единственная надежда утомленной и развращенной России. Твое сердце еще не охолодело к бедам народным, ведь ты сам и есть тот народ, о котором я пекся всю свою творческую жизнь. Восстань и виждь, и внемли! Слышишь ли ты колокольный звон по всей Руси? Вороги и лихоимцы оскверняют матушку нашу, насилуют ее белое тело. Возопи и одолей чуждые силы!

Куринога браво выпил стопочку, хрустнул огурчиком, потом вышел из-за стола и накинул на себя тулуп Щуги.

" Не тронь одежду! " грозно рявкнул Терентий и зыркнул пьяными глазами по комнате. В ней было полным-полно незнакомого народу. Мог ли догадываться простодушный и наглый одновременно Терентий Щуга, что это я привел к нему всех своих спутников, видимость которых очевидна, но реальность которых зависит только от моего больного мозга?

Лия Кроковна Стоишева давно и страстно наблюдала за поведением сибирского увальня и робко и кокетливо подмигивала ему правым глазом. Терентий подсел к ней и облапил высокую грудь.

" Пойдемте туда, где нас никто не знает, " кричал отчаянно Ликанац старухе Аграфене, которая каким-то чудом уже была перемещена в большую комнату ко всем и повязана оказалась белым платочком в цветочек.

" Сгинь, нечистая сила, " крестилась старуха и плевалась в Ликанаца. По комнате носился Платон, излагающий Аркадию свою новую теорию конвергенции живого и неживого, на что Аркадий приводил один только довод: он перед носом Платона демонстрировал свой фигурный бицепс и повторял периодически:

" Усек!

Рядом со мной оказался Омар Ограмович и, ласково заглядывая в глаза, спросил:

" Вот она " ужасная страна и ее дикие люди. Здесь никогда и ничего, кроме хаоса, не будет. Зачем же ты задерживаешься здесь?

Я не знал, что ответить. Я сам не понимал, что меня связывает с этим пространством, в котором безбрежные черные разливы лесов и полей иногда освещаются мерцающими тусклыми огнями, в котором слово превращается в крик, потому что вербальная основа голоса раздирается в плотных слоях дикости и пошлости. А там, где скопление огней огромно и кучно, там, где спиральная нить электрических сияний освещает тайные пороки и сладкие мерзости, там рубцуется великая боль, всех связующая своей безысходностью.

" Я " порождение этого хаоса, старик. Я болен, и ты это прекрасно знаешь. У меня нет цели, а та цель, которую я бы хотел воплотить " отчаянна и бессмысленна: смерть моих родителей не позволит мне вернуться в лоно эфемерных мыслей, коими я жил в этом мире.

" Только безумец добровольно уходит из мира. А ты " не безумец, ты " отчаявшийся поводырь своих фантомов, которые считают тебя своим Богом.

" Ты мне завидуешь, учитель?

" Я хочу предупредить тебя, что наши прогулки с тобой во времени и пространстве замыкаются именно на этой несчастной земле. Ты должен сейчас же прекратить эту вакханалию и уходить с острова.

" Нет, я не сделаю этого. И ты тоже не посмеешь меня покинуть. Ты плод моих галлюцинаций и будешь следовать за мной, как и другие. Мы должны постичь тайный смысл и предназначение этого острова.

71

Лиза внимательно прислушивавшаяся к тому, о чем говорили между собой Скалигер и дряблый немощный старик, почти ничего не поняла, но осмыслила только одно, что полюбившийся ей Скалигер не хочет покидать их дома. Она счастливо улыбалась, глядя на его бледное лицо, бесцветные глаза, легкие ключицы. Он почти мальчик и почти старик, подумала она и сердце ее сжалось от странных предчувствий. Ее огромная грудь волновалась, а и без того румяное лицо покрылось огненными багровыми пятнами.

Ей стало невыносимо жарко, она вышла в сени, взяла полное воды ведро и выскочила во двор. Огромное небо, усыпанное бриллиантами звезд, голубых, зеленых, оранжевых, желтых, восторженно встретило ее, изнемогающую от счастливого ощущения наполненности своей до недавней поры жалкой жизни.

"Где я? " спрашивала ее счастливая и волнующаяся душа это пылающее разноцветными огнями небо. " Кто поселился в моем сердце, освободив его от тягостных раздумий о своей увядающей в глуши молодости? Кто дал это чувство полной раскованности и беспечного отношения ко всему миру?".

Она скинула с себя легкое ситцевое платье и облилась водой. Сразу возникло толстое ватное облако пара, как будто к простору безбрежного космоса отправилась, преодолевая земное притяжение, очередная безнадежная ракета человечества " плод тщеславного ума генерального конструктора, который в конце концов умрет от рака прямой кишки, после чего его гениальный мозг, соревновавшийся в могуществе с природой, будет гнить в недрах этой же природы, постепенно разлагаясь, поедаемый белыми извивистыми червями, превратившись сначала в кашицу, а потом в ничто.

72

Возможно, это был один из немногих мужчин, который начал свою практическую деятельность не так, как все, ибо большинство особей мужского пола изначально определяют свое отношение к женщине, потом к славе, далее к деньгам. Женщина " всему виной. Она является дестабилизирующим фактором в особой и совершенно иной форме жизни, которая протекает через мужчину. Мужчина " накопитель опыта, резервуар жизнетворящей спермы, и ее выбросы и растрата опыта должны быть строго регламентированы. Но скрывающаяся в мужчине женщина постоянно лишает его внутренней сосредоточенности, щекочет его мозг грешными мыслями о кратковременности молодости и удовольствий, и он, ослабевший распаленный, бросается с головой в омут страсти, похоти и любви, и если ему все же удается выбраться из него, то выбирается уже не мужчина, бывший прежде, выбирается изможденный организм, со сладострастной кровью в жилах, липкой улыбочкой, облизывающийся на каждую кошачью женскую задницу.

73

Скалигер заметил отсутствие Лизы. Он встал из-за стола и, расталкивая публику, среди которой появился и Стенькин-художник, и Анфиса Стригалова, и Семен Кругликов, и Аким Пиродов, водящие хоровод вокруг вконец опьяневшего Терентия Щуги, медленно вышел из дома. В полной темени он наткнулся на жаркую голую Лизу, которая лучезарными глазами смотрела, задрав подбородок, на небо. Скалигер знал, что для нее это небо " в алмазах и бриллиантах, но он-то точно знал, что оно черно и тягостно, что сейчас оно напоминает черную дыру разверзшейся бездны, куда скоро ему и его фантомам придется держать путь, доселе никем не разгаданный и невозвратный.

" Лиза, ты любишь меня?

" Я не знаю даже, как тебя зовут.

" Юлий.

" Если бы тебя звали Терентий...

" Хорошо, зови меня Терентием, но только скажи, я тебе понравился?

"Да, ты мне очень пришелся по сердцу, дорогой мой Терентий. Я захотела тебя так, как никогда никого не хотела. В тебе есть что-то непонятное, ускользающее, страшное и доброе одновременно. Я почувствовала вдруг, что живу не там, где мне надо жить, и это чувство исходило от тебя. Я не понимаю, что происходит со мной в последнее время, но, когда вы вошли с моим мужем в комнату, во мне все перевернулось: я поняла, что вы не просто человек, случайно сбившийся с пути, что вы специально выбрали этот путь, путь через наш остров.

" Как?! " воскликнул я. "Ты знаешь, что ты живешь на острове по имени Россия?

" Да, я знаю, " скромно и спокойно ответила обнаженная Лиза. " Я знаю, что он должен в скором времени погибнуть и напрасно наши мужики строят мост через реку. Они его никогда не достроят, и никто им не даст уйти в тайгу, в леса и укрыться там от надвигающейся кары.

" Откуда ты все это знаешь? От кого?

" Я скажу... " Лиза немного помолчала, взглянула мне в глаза и сказала, " от твоих родителей.

" Они были здесь? Когда? " вскричал я в изумлении.

" Они здесь и сейчас. В доме.

" Что ты говоришь, Лиза?

" Аграфена " это твоя мать, а Терентий Щуга " отец.

Я покачнулся от обрушившегося на меня страшного известия. Значит, подумал я, те серафические слои околоземного пространства, в которых они пребывали после своей физической смерти, их пронзительные явления передо мной в земной жизни, их слова и стенания " фикция, обман. Это мой мозг, мои глаза, потерявшие цвет, формируют такие картины, от которых разрывается сердце и седеет душа, от которых теряешь полное ощущение реальности и нереальности.

74

" Что же мне делать?

" Подожди немного... Постой со мной рядом. Весь мир " в тебе. Только я " вне твоего мира. Я одинока и несчастна. Терентий Щуга был моим мужем, настоящим мужем, а мать Аграфена " больная старушка, в самом деле, была моей матерью. Но однажды, когда я уехала из города и вернулась через три недели, я перестала узнавать их. Терентий, просыпаясь по ночам, выходил на порог и нечеловеческим голосом звал какого-то Скалигера.

" Так это я и есть " Юлий Скалигер.

Лиза посмотрела на меня отрешенно и продолжала:

" Но никто не отзывался на его крик, только однажды нечто в обсыпанном бриллиантами и алмазами, небе мелькнуло огненной струйкой и в тот момент встала и подошла к Терентию моя мать Аграфена и они, обнявшись, продолжали звать своими страшными голосами Скалигера. Я встала рядом с ними, но меня они не замечали и только под утро легли. Мой муж и мать с тех пор очень изменились, но они не переставали меня любить, хотя любили с какой-то жалостью и грустью. А когда я, сильно простудившись, чуть было не умерла, они ходили за мной день и ночь, и Терентий прошептал мне на ухо:

" Милая Лиза, я уверен, что сюда скоро придет Скалигер. Я перестал быть твоим мужем Терентием, ибо он исчез из этого мира, как и мать твоя Аграфена, потому что мы " родители Скалигера " заполнили их физическое существование. Так случилось потому, что ни твой муж, ни мать не в состоянии были осознать свое духовное назначение на этом острове. А наш сын Юлий объявлен Богом фантомами своего больного мозга и ему грозит чудовищная расплата, если мы не вмешаемся. Когда он придет, то ты должна сказать ему первая о нас, о себе.

" Я не могу поверить в это, Лиза. Все это чудовищно и нелепо. Да, я болен, но не настолько, чтобы не видеть всю абсурдность твоего рассказа. Моя болезнь во мне. Это она меня трансформирует, меня гложет тоска по умершим родителям, но я прекрасно понимаю, что я не могу трансформировать мир. И если я что-то вижу, то это что-то вижу только я и никто другой.

" Ты можешь мне не верить, но когда вернешься в дом, то и Терентий, и Аграфена докажут тебе то, о чем я говорила. Но, прежде чем ты это сделаешь, я должна...