332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Юрий Дружков (Постников) » Прости меня… » Текст книги (страница 17)
Прости меня…
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 18:15

Текст книги "Прости меня…"


Автор книги: Юрий Дружков (Постников)






сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

5

Мои надежды, мои поиски, моя мечта, моя бессонница…

Я был один в комнате. Я даже подумал, почему я не волнуюсь, как раньше, почему я спокоен, уверен и прямо-таки похулигански нетороплив. Ожидание расхолодило меня? Или я все нашел гораздо раньше, а теперь наблюдаю понятное, знакомое, как батарейка фонарика. Светит, ну и что? Чудо? Конечно, чудо. Ну и что?.. Я вымучил его, или оно меня?

Загадки больше пет!

Я мог видеть все. Когда хотел, что хотел, куда хотел.

Я ставил наводку луча на двери этого дома, включал плакатор на склонение туда, в прошлое. И передо мной на экране мелькали, как в кино, все, кто входил в эту дверь, в эту калитку за десять лет, пятнадцать, семнадцать, пока сам дом вдруг не испарился, не разобрался, пока не появилась бугристая полянка на месте жилья.

При таком склонении кадры сменялись в обратном порядке, как бывает в кино, если пленку пустить с конца. Но вот нажим клавиши, бег останавливается. Перед нами один из дней прошлого. День у той же калитки. Я могу провести около нее свой (по времени) целый день. Я могу моментально «прокрутить» его от зари до зари, переместив склонение от прошлого к будущему. Я могу начать просмотр этого дня с любой минуты. Я могу отвести луч на десять, на сто, на тысячу, на сотни тысяч метров от калитки в любую сторону и начать бег по времени в той же точке.

Это не мистика, это не машина времени, это все реальное, понятное, как батарейка.

Я навел плакатор на книжный склад в Лахоме, на улицу под ним.

Вот замелькали шагающие задом наперед люди, пятились машины, поднимались, как бабочки с мостовой, садились на дерево листья, потом они мгновенно уменьшались, и дерево становилось голым…

Стоп!

Я вижу длинный открытый автомобиль. А в нем Президента чужой для меня страны. Приветливые группы людей на тротуарах. Улыбки, смех. Яркий солнечный день. Президент улыбается. Он приветствует горожан кивком непокрытой головы. Он улыбается. Рядом с ним женщина с удивительно приятной улыбкой. Шофер улыбается. Голова Президента ничем не покрыта. Мягкие волосы поднимает встречный воздух. А у меня мурашки по спине…

Я видел, как он дернулся. Как ему было смертельно больно. Как жутко вскрикнула счастливая женщина. Рука Президента рвала и не могла сорвать невидимый ошейник. А потом я слышал, как треснул череп… И хлынула кровь на мягкий пол машины. Там, где нога Президента вмяла этот пол, кровь натекла в ямку, и ботинок его тонул в ней.

Он задыхался. Женщина прянула к нему. Розы упали с ее коленей в кровь. «Боже, моего мужа убили!..» Она кричала жутко и совсем не громко. И заплакала, стараясь поднять голову мужа, запричитала по-бабьи, тонко и безнадежно… Это очень страшно, когда рядом с тобой убивают самое родное…

Машина рванулась вперед, на багажник прыгнул, повис на поручнях телохранитель. Он упал на багажник, лицом на кровь. Он поглядел на разбитую голову Президента и в ярости начал бить кулаками по крышке багажника. Слишком поздно…

Я ударил по кнопке отклонения. Луч резко ушел в сторону от машины, поплыл назад по окнам домов, по кровлям и снова к окнам. Я увидел огромное световое табло на крыше склада учебников. Оно показывало время – 12 часов 31 минута, и температуру воздуха – 18 с половиной градусов. Луч опустился на два этажа ниже. В том самом окне стоял человек в белой рубашке. Он отошел назад, бросил винтовку в щель между ящиками.

Это был другой, не Предполагаемый.

Он снял с ящика и надел на себя форменный китель полицейского, перелез через груду коробок, стряхнул с одежды пыль от этих коробок и ушел из комнаты, спокойный с виду, неторопливый. Слышно было, как на улице вопят сирены, видно было, как бегут по этажам и лестницам, обнажив пистолеты, сдвинув скулы, решительные полицейские. Человек постоял среди коробок, а потом, выхватив пистолет и тоже сдвинув скулы, начал, как все, бегать по этажам, искать самого себя.

Ну подожди, миленький, мы на тебя еще посмотрим, в какую сторону ты побежишь…

Я переключил аппарат. На экране снова мягко улыбался добродушный парень с громким титулом Президент. Люди улыбались ему. Женщина была счастлива и тоже улыбалась. Но теперь я заметил транспарант: «Мы не звали вас к себе!» Рядом был другой: «Лахома протестует!» Но под ними улыбки, улыбки, цветы.

Снова короткий удар выстрела. Другой, третий, четвертый. Луч побежал вперед, обгоняя машину раненого президента, луч взметнулся над площадью, показывая мне все и всех. Я видел тройной мост, под который летели машины, окруженные мотоциклами. Я видел, как человек на мосту, в коричневой шляпе, в длинном пальто, посмотрел вниз на полную крови машину и побежал в сторону. Я видел, как он бросил винтовку за каменный забор. Но этот, в коричневой шляпе, не стрелял.

Я видел с правой стороны склада зеленый бугор, стоянку автомобилей за ним, я видел бегущего человека в белой рубашке…

Стоп. Одну минуту назад, и вот он в белом стоит за оградой, стоит и целится, прищур его крепок, снайперский прищур, он целится, в руке у него пистолет с очень длинным стволом… Четвертый выстрел. Самый страшный выстрел… Он побежал, приседая, к железной дороге. Я потянул ручку. Этот бежал на меня, как заяц. Молодое, наглое лицо.

– Эй, парень! – крикнул полицейский. – Буду стрелять!

Он остановился.

– Куда летишь?

– Опаздываю.

– Придется им уехать без тебя.

– Вы ошиблись.

– Там разберут…

Я погнал эту «ленту» вперед и увидел, как спустя немного шериф сказал убийце:

– Ты свободен. Они поймали преступника.

– Олл райт!..

Я снова переключил плакатор. Опять машина Президента несла в неотвратимую смерть живого, добродушного человека. Опять улыбались прохожие, улыбались дети, веселые девушки бросали цветы. Жутко… Первый, четвертый. Но кто послал второй выстрел? Кто послал третий?

Он затаился на крыше другого здания. Он стоял на коленях за каменным парапетом и ждал, пока цель не будет открыта всем другим убийцам. Он прижимал к лицу приклад винтовки, приклад, мокрый от пота. Он едва не высунул язык от усердия. Он работал, уверенный, что его никто не видит.

А рядом стоял я!

Каюсь, меня захватила погоня. Луч метался над площадью, над городом, шарил по разным улицам и комнатам. Я, невидимый, сопровождал их всюду. Никто не ушел от меня. Холеные, благородные, худые, пропитые, степенные, хулиганские, наивные, хитрые, злые, добрые лица – их было много. Для головы Президента вполне достаточно.

Я летал с ними в самолетах, сидел в машинах, разговаривал по телефону, слал телеграммы, убегал и стрелял… Там, на площади, в здании склада, были двое – стрелок и помощник. Там. у стоянки, за деревянным забором, были двое – стрелок и помощник. На крыше соседнего здания был один. За дырявой оградой моста был один. Этот стрелять не стал. Этот на всякий случай – последний козырь… Шесть убийц… Но их было много. В патрульных «джипах», раскиданных по разным углам города, в отдаленных и нежилых домах…

Я видел, как гибли один за другим невольные свидетели преступления, видел убийц, видел, кто посылал их. Я видел. Но пусть в этом разбирается он, Американец.

* * *

…Потом я приготовил хозяйский фотоаппарат и наладил магнитофон. Виденья поплыли опять, но теперь я выбирал самое нужное.

Да, Предполагаемый совсем не ягненок. Он думал, что играет в главную дудку, руководит, направляет небольшую комедию под названием «Коммунисты-террористы». Будет игра, холостые в небо, для шума, для политических побед… Он руководит, и все берегут его, не дают самому стрелять (все равно промажет). А его готовили в те самые козлы, которых режут вместо волков. Он жил в России три года, он женат на русской женщине, он подходит на роль коммуниста-террориста. Он чего-то шумит о Кубе? Так надо!.. Он хотел создать некий липовый комитет в защиту Кубы? Так надо. Олл райт!.. Он из тех, значит, кто, по всей вероятности, мог бы отомстить Президенту за твердость, проявленную с Кубой. Он…

Он был агентом государственной секретной службы.

Я видел, как за несколько дней до преступления он сидел рядом с будущим собственным своим убийцей, с двумя другими заговорщиками. Я видел, как он звонил потом своему начальнику и предупреждал его, что преступление задумано всерьез. Игра может перейти в драму.

– Не беспокойтесь, – был ответ. – Ничего не случится. В наших руках инициатива…

И секретная служба не остановила поездку Президента. И секретная служба сама выдала своего агента заговорщикам и сама помогла его убить…

Это за ним началась потом облава, такая неумолимая, страшная погоня, за ним, а не за теми, кто убил. Они спокойно вылезли из укрытий, сели в ожидавшие их автомашины на глазах у полицейских…

Луч переносил меня из одной точки в другую. Следы вели в самые неожиданные места.

Вот группа загорелых темнокожих людей в защитных очках. Они сидят в домашней комнате, пьют что-то со льдом и беседуют, как приятели в субботний день, вяло, неторопливо, голосами вежливо-мягкими, не то равнодушными, не то сомлевшими от солнца.

– Жара совсем как у нас дома…

– На Кубе не так душно.

– Я хотел бы устроить им пекло.

– Хвастунишка, ну кто же тебе мешает?

– Президент Америки… Был такой шанс. Тут они почему-то смеются.

– Ты находишь его упрямым?

– Нет, он слишком вежлив.

– Тебя не устраивает?

– Есть кое-кто… Их тоже не устраивает. Они хорошо заплатят.

– О чем разговор…

Тогда я замечаю в комнате более светлое лицо, руку, впаянный в нее стакан, твердую руку снайпера, наглый знакомый взгляд. Один из них будет стрелять, один увозить из района покушения, другой…

– Агент из Майами доносит: наши кубинцы недовольны Президентом, они готовят убийство. Заговор очень серьезный. Покупаются люди, самолеты и машины.

– Куда хватили! Я тоже недоволен своим президентом, но я почему-то не бегу за винтовкой…

– Значит, накрыть?

– Не спешите. Я должен поговорить кое с кем.

– Но их потом трудно будет поймать. План подготовлен. Участники вербуются даже среди полиции Лахомы. Пока все на своих местах, мы…

– Я сказал: не торопиться.

– Но…

– Милый, спешка нужна при ловле блох.

– Слушаю, сэр.

Луч переносит меня в другое помещение, в иной город.

…– Мы думаем, надо взять игру на себя. Дадим ребятишкам позабавиться. Два холостых выстрела, не больше. Но зато какой шум!.. Красные хотели убить Президента!.. Не могли простить ему твердость… На всякий случай подберите подходящего агента, который мог бы стрелять уток…. Пиф-паф, холостыми в небо… Черт их побери, покупают полицию! Кто им столько платит? На субсидии так не спляшешь…

Я видел огромный кабинет в стеклянном здании.

– Передайте по всем каналам, строго секретно, двадцать второго ноября можно играть на повышение… скупать не только чужие, берите наши.

– Вы думаете, они смогут?.. Или хотят позабавиться?

– Мы начинаем при любом варианте. Комедии тоже полезны… Приглушенно гудели аппараты, напуганные, стучали зубами телетайпы. На проводе были Европа, Средний, Ближний Восток. Не очень понятные слова перекидывал океан.

– Там они замышляют что-то.

– С ним будет кончено?

– Предполагаю… Не уверен. Впрочем, не наша печаль.

– Вы наивны. Если этот молодой интеллектуал промямлит еще немного, акции упадут настолько, что нефтяные концессии будут конфискованы восточными дикарями.

* * *

Когда я проявил пленку и дал Американцу влажные отпечатки, у него затряслись руки. Он жадно разглядывал снимки один за другим, раскладывал их на столике веером. Я молча менял их местами в той последовательности, как все было.

– Мистер Магнитолог, мистер Магнитолог, мистер Магнитолог, – без конца повторял он, перебирая снимки дрожащими руками. – Значит, все-таки четыре выстрела, – сказал он.

– Четыре выстрела, но два залпа.

– Два залпа!

– Вот номера машин, которые въехали на полицейскую стоянку на пятнадцать минут раньше… В этом автомобиле по радио давали указания другим…

– Номер машины!.. Луизиана! – воскликнул Американец. – Новый Орлеан!

– Вам видней… А на этих снимках все путешествие туда и обратно.

– Бог мой!

– В этой пачке разные сборища в разных местах.

– Новый Орлеан! Майами! Господи…

– У вас на руках одни пешки.

– Вы думаете, пешки? Заговорщики, убийцы? Пешки?

– Пешки.

– Но если их поставить на шахматной доске, они помогут нам разобраться, куда подевались король и королева.

– Не надо ничего ставить. Вот короли.

Американец вырвал у меня снимки.

– Боже мой! Боже мой! Этот?.. Этот?.. Я не могу поверить. Не могу!!

– Вот магнитная пленка.

Мы слушали с ним деловые, хрипловатые голоса, требовательные, заискивающие, резкие, вкрадчивые. Перед ним открывалась паутина, сплетенная тысячью откормленных, жадных, образованных, элегантных пауков.

Он еще не видел снимков, на которых были последние минуты всех погибших свидетелей. Пленку с ними я не успел проявить. Я был измучен.

Он сидел на диване, слегка покачиваясь в такт голосам, приказам и выстрелам. А я думал, почему бы тебе не встать и не сказать громогласно по всем каналам, на всю Америку: «Посмотрите, люди! Как могло такое случиться? Каждому юристу понятно, если мрут как мухи один за другим все, кто был косвенно связан с каким-либо преступлением, значит, оно, преступление, само собой доказано, значит, заговор был и необходимо срочное вмешательство государства. Немедленное! Беспощадное! Злое!.. Преступно правительство, которое медлит. Преступен глава государства, который не вмешивается или делает вид, что ему ничего не известно. Преступны условия, породившие такое правительство, такой заговор».

Бедный Президент, Вечная память ему.

Я положил рядом два снимка. Предполагаемый убийца, погибший полицейский.

– Они похожи как близнецы, посмотрите, – сказал я.

– Да, невероятно похожи.

– А вот снимок: на стрельбище в Ирвинге показывал свою меткость не Предполагаемый, а его двойник, тот, кто стрелял на самом деле. Он умышленно говорил там чужую фамилию.

– Да, да, это ужасно!

– Выбирал автомобиль не Предполагаемый, а все тот же двойник.

– Разыграно по нотам. Ужасно, ужасно, мистер Магнитолог, – он поднял здоровенные свои кулаки, стиснул ими лицо. – Не могу поверить, не могу! Дайте взглянуть еще раз.

Он тасовал отпечатки, раскладывал их опять на полу, на диване, бормоча:

– Это государственный переворот! Это не что иное, как государственный переворот!

Опять он слушал магнитофон. Опять звучали приветственные возгласы, крики, выстрелы, четыре негромких щелчка. Четыре.

Паутина медленно заволакивала меня, и я уснул.

Американец разбудил меня.

– Сэр, – сказал он торжественно, – я хочу, чтобы вы пообедали. А потом спите, сколько вам захочется. Вы и так уже дремлете больше двух часов. Наша хозяйка приготовила нам роскошный обед.

Мы сели в столовой. Пока негритянка суетилась около нас, он опять разглядывал снимки, отобранные, как я понял, снимки. Одну четверть из тех, что я сделал.

Потом он ухаживал за мной. Подкладывал, и подливал, и убирал от меня все лишние пустые тарелки. Я не сопротивлялся.

– Вы знаете, – спросил он, – сколько стоят ваши снимки?

– Нет.

– По самым скромным предположениям пять миллионов долларов!

И опять он произнес это слово кокетливо, как у нас говорят дйньгами, а не деньгбми.

– Вы меня растрогали, – сказал я.

– Иронизируете? – кивнул он. – А я вполне серьезен. Вы понимаете, я только советую, деньги велики… Не остаться ли вам у нас. Фотографии могут вам дать и семьдесят и сто миллионов. А если будет книга о том, как эти снимки попали к вам, то при самых плохих обстоятельствах половина миллиарда у вас в кармане… Скажите откровенно, разве не соблазнительно? Почему вы не хотите остаться? Вас держат какие-нибудь моральные факторы? Или вы хотите, или вам хотелось бы, да вы не можете?.. Ну, представьте себе такую сказку: ваше правительство разрешает вам. Останетесь вы или нет?

– Нет.

– Почему? Не хотите?

– Не хочу.

– Скажите, пожалуйста, какие силы вас удерживают? Не понимаю… Неужели вы никем и ничем не обижены у себя на родине?.. Вспомните хорошенько…

– Я не знаю, что сказать. Мне просто не хочется, нет желания.

– Вы подумайте.

– К чему?

– Подумайте, шансы велики!

– Мистер Американец, у меня был один знакомый… очень способный физик… Он однажды взял и остался. Потом я получил от него письмо. Физик писал о том, как ему живется. Думаете, он плохо устроился? Машину, коттедж, фунты – все это он имел. Имел и с тоской собачьей писал о том, как с ним у нас всю жизнь гоношились и нянчились, как хлопотали над ним, начиная с детского сада, потом в школе, потом в институте, в армии… Никто больше не думает о нем, кроме жены. Вакуум, пустота. Нянчиться некому. Одна надежда на собственные мускулы. А мускулы не так уж крепки… Приедете когда-нибудь, покажу вам письмо. Я не придумал его. Оно лежит у меня в столе. Он пишет: если кто-то не понимает, что значило в нашей с ним жизни Государство, в котором живу я, пускай заимеет ребенка. Поймет… У него дочь родилась в Москве, а сын родился там.

– Ну что же, мистер Магнитолог, в этих словах… Как-то мы говорили с одним коллегой. Он сказал: в России полным ходом идет большая игра. Все играют в нее, все. Поэтому всеми владеет общая цель. А мы играем, он сказал, в одиночку. И страшно бывает иногда в пасмурный день. А вдруг проиграешь? Вот как… Я вас при желании мог бы понять. Но такие деньги?!

– Они ваши. Я хотел заплатить вам за мой отъезд.

– Спасибо, мистер Магнитолог.

– Они ваши при одном условии: вы дадите ход снимкам, лишь когда я уеду, улечу. В Антарктиде вы получите кинопленку про все это. Еще, наверное, миллионов…

– Я сегодня же отправлюсь туда, где стоит лайнер, и все подготовлю, мистер Магнитолог. Мне остается только сожалеть. Очень обидно потерять вас. Не сердитесь на меня, сэр.

Ну что мне ответить ему? Я кажусь Американцу ангелом с куцыми крылышками. Я не ангел. Будь у меня такие деньги дома, я, наверное, знал бы, как с ними расправиться. А так, честно говоря, не представляю, что я мог бы делать в десяти, в пятнадцати собственных комнатах, пяти автомобилях и прочее…

Я не могу без всего того, к чему я привык, без всех тех, к кому я привык.

Нет, все не просто.

Мы пили кофе.

– Признаюсь откровенно, – сказал он, – я думал, никогда не будет раскрыто преступление века. И вот… Я поражен.

– Вы сами убедились, как много было действующих лиц в преступлении. При таком количестве тайну сохранить почти невозможно. Рано или поздно…

– Есть преступления, которые не стали понятными до конца даже через добрую сотню лет! Вы слышали о том, что президента Линкольна убил актер Джон Бут?

– В школе.

– Позвольте, в театре.

– Я узнал об этом в школе.

– Ах да… Ну вот, застрелил и убежал. Сто лет назад. Очень давно. Сто лет назад, а нам и теперь не все понятно. Почему цензура, например, в течение первых пяти часов по неизвестным причинам заставляла выкидывать из газетных сообщений фамилию преступника? Это, конечно, было ему на руку… В Вашингтоне сразу прекратили работу все телеграфные линии. Для передачи специальных сообщений, связанных с розысками Бута, предназначалась только линия военного министерства. Но линия та вдруг испортилась.

– Опять заговор?

– Не знаю. Только и там несуразности. В учебниках истории сказано, что Бута, в конце концов, застрелили, но есть основания думать иначе. Он умер много лет спустя.

– Ну и что?

– Не могли бы вы открыть нам эту историческую тайну? Был заговор или нет?

Он засмеялся раскатисто, весьма довольный своей шуткой.

Я тоже смеялся.

– Тебе не смешно, я понимаю, – сказал я в окно. – суди меня как хочешь. Но послушай, ведь я в самом деле не знаю, как быть… во всяком случае, пока со мной аппарат. Вы молчите, значит, я прав? Или нет? Я до сих пор не ошибался? Не знаю… Разве тебе не нужно все, что я здесь открыл? И открою? В мое оправдание… Можно ли было иначе? Ты не понимаешь меня?.. Другие когда-нибудь поймут и простят. Мы все из одной колыбели, как говорил один… Я виноват. Почему я так сделал? Пойми, фотографии для него настолько реальны. Он может подумать любое, гадать самое несуразное, только не это. Расскажу – не поверит. Он человек. Для него это за гранью разумного. Никаких объяснений от меня тут никто не получит. Никто, поверь мне. Я готов погибнуть. Готов, ради всего сделанного. Поверь… Так и передай всем… Я помог им распутать самую сложную тайну. А ведь она была до сих пор так сложна, так нелогична, так несуразна до абсурда, большая, никем не придуманная тайна века, более несуразная, чем самый закрученный детектив. Так пускай в ней появится новая нелогичность, новая сложность… Я сам хожу как во сне. Только в моей грустной повести куда больше логики, чем в этой американской трагедии.

Ты скажешь: я не все могу объяснить. Но разве это главное? Ведь не хочешь ты, чтобы я изложил тебе эдакий детектив и, как принято, объяснил все от буквы до буквы. Ругай меня как можешь за мою нелогичность, но я не географ, не политик-обозреватель, не турист, глотающий все, что плохо видит. Я не составитель справочников, я… Верь мне… До свиданья… Береги маму, что бы ни случилось.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю