Текст книги "Под кодовым названием «Эдельвейс»"

Автор книги: Юрий Ячейкин

Соавторы: Петр Поплавский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава двадцатая. «ШЕЕР, ТЫ ПРОДАЛСЯ БОЛЬШЕВИКАМ?..»

В первый день – а может, во второй или третий? – в памяти всплыла одна и та же сцена.

…Все виделось словно в тумане, и лишь звуки доходили внятно. Слышал голоса, потом видел бойцов, но вначале не понимал, что говорят о нем:

– Гляди, фрицевский офицер…

– Мертвяк?

– Какой мертвяк? Моргалками светит…

– А ну, посмотрим, что у него в коробке?

И тут страх охватил Калину: засветят пленку. Страшным усилием собрал волю и всю ее вложил в отчаянный хрип:

– Не трогайте!

– Ого, заговорил по – русски!

– Сообщите в особый отдел… Подполковнику Иринину…

– И сами знаем, что делать…

Перед ним вырос сержант с автоматом.

– Немедленно!.. Повторяю: особистам, Иринину! Ни чего не трогать!..

Сержант повернулся к бойцу:

– Слышал? Сообщи нашему лейтенанту…

Высоко в синем небе кружило несколько «МИГов».

Левее их, словно уступая небесный простор самолетам, жались к горам плотные облака. А в скалах неподалеку валил черный дым, там, где неуклюже торчал вверх крестоносный хвост немецкого аэрофоторазведчика.

«Успел ли Сорокин покинуть самолет? Где он?»

Правее грохало пушечной пальбой. Значит, ненодалеку передовая. Калина пытался приподняться хоть на локтях, освободиться от парашюта, но острая боль в затылке обжигала огнем, обессиливала и давила к земле.

«Почему я здесь лежу?»

Откуда–то донеслось гудение мотора. Он поднял глаза к небу. «Нет, это не самолет… Это где–то здесь, на земле…» Заметил: подкатили «виллис» и «санлетуч–ка». А Калина все пытался не растерять остатки сознания, чтобы уследить за своим фотокладом разведчика.

И лишь когда услышал голос генерала Роговцева, снова впал в забытье. И теперь, когда возвращалась память, даже не ведал, что же это было – страшный сон или реальность.

За дверями послышались голоса, но он узнал их, и, может быть, оттого, что они взволновали его, в голове прояснилось, словно щелкнул некий включатель. За дверями шла типичная госпитальная перепалка:

– Постарайтесь не переутомлять больного.

– Зачем переутомлять, дорогой врач! Еще слово, и вы из меня сделаете больного! Я буду сидеть тихо, как мышка! Как совсем маленький мышонок…

– Анзор! – слабо позвал Калина.

– Ага! – воскликнул за дверями Тамбулиди, – Слышите? Зовет сам! Какие могут быть разговоры?

Двери стремительно распахнулись, и в палату неожиданно белый, как в зимнем маскхалате, чуть не влетел Анзор.

– Ну, чего смотришь, генацвале? Ну я… Ну Анзор… Ну пришел… Ну чего смотреть?..

Калина счастливо глядел на него, на душе теплело, к горлу подкатывался судорожный клубок.

Тамбулиди подвинул к постели табурет, уселся и зашептал:

– Знаешь, Костя, какая досада – вай! – разжаловали тебя из гауптманов и лишили медали… Кошмар! А потом повысили в звании и дали другую награду… Теперь ты догнал меня – тоже майор и перегнал – имеешь орден Красной Звезды…

– Анзор, я так рад видеть тебя…

– Ну вот – рад… А врач говорит: «Не переутомлять больного». «Зачем переутомлять, – это я говорю, – я же ему бодрящие специи несу». А он – ко мне в сумку. «Это – бодрящие?» – кричит и достает две бутылки кахетинского. «Да, генацвале. сто лет жизни гарантирует!»

Калина слабым голосом спросил:

– Как же он сумел обыскать тебя?

– Сам удивляюсь. Я его грозно спрашиваю: «Давно этим занимаетесь?» А он мне дерзко: «Чем?» «Грабежом раненых», – объясняю вежливо. Что тут началось, что тут началось – кошмар! Как он зашумит на меня: «А я вот сейчас вашему генералу позвоню!» Ну, известно, я сразу перепугался насмерть. Дрожу перед ним. Что делать, что делать? И тут меня осенило – нашел гениальный выход. «Зачем звонить, дорогой? – говорю. – Я пошутил, понимаешь? Ха – ха – ха, понимаешь? Завтра праздник, понимаешь? Бери вино, пей до дна за Победу, живи сто лет, дорогой…»

Рассказывая, Анзор упорно копался в сумке. Неожиданно в палате запахло чем–то вкусным и очень аппетитным, для Калины давно забытым. Он поднял глаза на Анзора и увидел его с двумя низками шашлыков на длинных, словно шпагах, шампурах.

– Ах, ах! – восторженно приговаривал Анзор. – Какой аромат! Сказка!.. Видишь – закуску принес… Чего разглядываешь? Кушай, дорогой, на здоровье. Спецзаказ исключительно для тебя! Есть здесь у меня один такой знакомый, Ахмед, живого барашка на голом камне достанет!..

– Ой, Анзор, ты неисправим.

– А ты не волнуйся – моим должником будешь! Когда приеду к тебе, варениками с вишнями угостишь.

– Ну, Анзор!

– Сам знаю. Все Анзор да Анзор… Кошмар! Генерал тебе привет передает, обнимает, целует и даже веселые анекдоты рассказывает… И все заочно, все через меня. Анзор туда, Анзор сюда… И вообще, как тебя здесь лечат? Плохо лечат! А все почему? А все потому, что радио молчит. Почему выключили? Радио сегодня для каждого раненого бойца – лучший исцелитель!

Он включил репродуктор, и в палате раздался уравновешенный, немного глуховатый, со специфическим грузинским акцентом голос, который ровно и спокойно отчеканивал, как и всегда, точные, доходчивые и выверенные слова:

– Я думаю, никакая другая страна и никакая другая армия не могли бы выдержать подобное нашествие озверелых банд немецко – фашистских разбойников и их сателлитов. Только наша Советская страна и только наша Красная Армия способны выдержать такое нашествие. И не только выдержать, а победить его.

«Это выступает Сталин!»

Костю Калину охватило предчувствие близкой, выстраданной и потому неминуемой победы. Он хотел спросить Анзора – когда? Но вдруг майор Тамбулиди стремительно встал и громко скомандовал сам себе:

– Смирно! Равнение на генерала!

Поймав удивленный взгляд Калины, заговорщицки пояснил:

– Я его по шагам узнаю.

И действительно, раскрылись двери, в палату вошел генерал Роговцев. За ним врач – тщедушный старичок с воинственно торчащими седыми усами.

– Так и есть! – сказал Роговцев. – Пронес контрабанду!

Врач грозно пошевелил усами и басовито проговорил:

– Вино у меня в тумбочке. Заберите!

– Это подарок, дорогой, – неловко пробормотал Тамбулиди. – Пей до дна, живи сто лет…

– Как чувствуешь себя, Костик?

– Нормально, товарищ генерал, – попробовал даже подняться, чтобы доказать это.

– Лежи, лежи… А что на это скажет доктор?

– Кризис миновал, – объявил врач.

– Мне можно поговорить с ним наедине?

– Конечно, товарищ генерал.

Врач и майор Тамбулиди вышли из палаты вместе, наверное, и дальше дискутировать о судьбе кахетинского – эликсире бодрости, здоровья и долголетия.

Роговцев глянул на репродуктор.

– Слушал доклад?..

– Да, Анзор подсказал…

– Скоро выступаем. Командование благодарит тебя за сведения. Я прибыл прямо из штаба. Некоторые снимки немецкой линии обороны вышли нечеткими. Давай вместе уточним. Что у них вот здесь? – Роговцев развернул карту и взял карандаш. – На подступах к Гизели?

– В этом проходе вкопаны в землю танки, – указал Калина, – а вот здесь – дзоты…

Время текло незаметно, никто их не беспокоил: Анзор стоял на страже. А у него – не пройти!

– Не утомился? – наконец спросил Роговцев, складывая карту – километровку.

– Нет, товарищ генерал. Я хотел бы спросить…

– Слушаю.

– Что с Сорокиным?

– Ищем, – ответил неопределенно. – Ищем Сорокина… А ты не волнуйся. Нельзя тебе сейчас волноваться. Помни: завтра праздник. Завтра будем бить фашистов. Чтобы настоящий праздник пришел на все советские улицы!

Калина еще долго лежал в сумерках с раскрытыми глазами, перед которыми стоял старший сержант Сорокин. Неужели погиб? Не хотелось верить, что теперь он лишь в воображении может увидеть своего боевого побратима. Мечталось, что вот в эту минуту раскроются двери палаты и на пороге появится ефрейтор Ганс Лютке и, заикаясь, скажет: «Ж – ж–ду в – ваших распоряжений, господин гауптман…» Не заметил, как уснул…

…А через несколько дней пришел тот праздник, о котором говорил Калине генерал Роговцев и который победоносно прокатился по всей стране голосом Левитана в сводке от Советского информбюро:

– Многодневные бои на подступах к Владикавказу (город Орджоникидзе) закончились поражением немцев. В этих боях нашими войсками разгромлены 13–я немецкая танковая дивизия, полк «Бранденбург», 45–й велобатальон, 7–й саперный батальон, 525–й дивизион противотанковой обороны, батальон немецкой горнострелковой дивизии и 33–й отдельный батальон. Понесли серьезные потери 23–я немецкая танковая дивизия, 2–я румынская горнострелковая дивизия и другие части противника…

Да, это был праздник! Потом привыкли к большим цифрам и более величественным победам. Все было потом…

А в тот радостный день Анзор принес майору Калине новенькую форму и сказал:

– Уже можно! Наконец разрешили…

– Куда? – только и спросил Костя.

– В гости к генералу, к нему домой. И учти, генерал предупредил, если не съедим всего, что наготовила его жена… Понимаешь, она специально на праздник из Тбилиси приехала! Так что гляди у меня.

Они вышли на улицу. Калина щурился от яркого солнечного света. Пришлось ждать, потому что по городу двигалась длиннющая колонна пленных. Немцы шли понуро и подавленно.

– Шеер! – вдруг вскрикнул кто–то из них.

Калина повел глазами по лицам «покорителей мира».

– Шеер! Ты продался большевикам?

– А, Шютце! – узнал Калина обер – лейтенанта, – И ты здесь? Я же обещал угостить тебя во Владикавказе. Припоминаешь?

– Шеер, зачем ты надел русскую форму? Это измена! Фюрер не простит!

– А ты, я вижу, вырядился в форму рядового? Отчего бы?

– Кто этот агитатор? – смеясь, спросил майор Тамбулиди.

– Обер – лейтенант Шютце, связной Клейста. Знает много…

– Ясно! – сказал Анзор и подозвал бойца с автоматом. – Кто у вас начальник конвоя?

Книга вторая. Спящий аист

Глава первая. «ДЕЛО СОЖЖЕНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ»

Так что же он все–таки представляет собой – этот оберштурмбанфюрер Вилли Майер? Какие мысли таятся в его рыжей голове? Эти вопросы едва не с момента первого знакомства не давали покоя шарфюреру СС, фольксдойче Кристине Бергер – голубоглазой, пышноволосой блондинке, привлекательной, будто рекламный стандарт истинной арийки. Это было не пустое любопытство, сродни манерному, кокетливому флирту. У фрейлейн Бергер настороженный интерес возник совсем не из женского тщеславного желания проникнуть в мир, казалось бы, дружелюбного, откровенного и приветливого, а на самом деле – и это Кристина каждый раз ощущала – глубоко затаенного в себе, сознательно замкнутого человека.

Человек – тайна? Служебный ребус?.. До поры до времени молодой службистке из СД это было безразлично, если бы не многозначительная реплика рыжего Вилли, брошенная со скрытым намеком, который и запомнился как зловещее предупреждение: «Вам мало двух трупов, фрейлейн?»

Они ехали вдвоем в машине следователя Кеслера, который вместе с чемоданами ухитрился перебраться в надежный бронетранспортер оберштурмбанфюрера. Свои вещи толстяк Кеслер оберегал от партизан не меньше, чем самого себя. Впрочем, все зависело от адъютанта Хейниша, уступит ли он место? Адъютантом был Вилли Майер. Он уступил без возражений. Сделал вид, что поверил неубедительной служебной версии, о которой бормотал Кеслер, силясь мотивировать свои явно внеслужебные вожделения. Место для увесистых, как и сам хозяин, чемоданов уступила переводчица Кристина Бергер.

И вот они оказались вдвоем в одной машине. Без свидетелей. И надолго. По крайней мере, до столицы Кабардино – Балкарии города Нальчика. Ехали вдвоем, если не считать любимого пса немки, который разлегся на заднем сиденье.

Передислокация всего личного состава службы Хейниша с уложенными в ящиках – сейфах архивами, с личным имуществом и даже полевой кухней (главным предметом неусыпного внимания следователя Кеслера) была вынужденной и спланированной на скорую руку. В результате контрударов Красной Армии в районе Моздока, Алагира, Эльхотова, Чиколы и Малгобека возникла реальная угроза потери прифронтового городка, где базировалась служба Хейниша.

Место назначения – Ставрополь. Место расположения – трехэтажный дом в центральном районе города (разумеется, с просторным подвалом, который легко переоборудовать в надежные камеры для заключенных). Место поселения – отель «Только для немцев». Единственная за всю дорогу ночевка предусматривалась в Нальчике. Там же «для поднятия истинно арийского духа» должны были получить ордера на одежду и обувь, что обещало радостные хлопоты и приятные волнения, как и всегда, перед посещением «бецугшайнов» – складов фельджандармерии и зондеркоманд по очищению территории от преступных и р^сово неполноценных элементов.

Когда вереница машин миновала сильно укрепленную станицу Зимевскую, Вилли Майер, не поворачиваясь к Кристине, проговорил:

– Что касается Адольфа Шеера, если вас это интересует… Все его фронтовые фотопленки и вырезки газетных публикаций отправлены по назначению – Берлин, Вильгельмштрассе, министерство пропаганды.

Кристина Бергер поглядывала по обеим сторонам шоссе. Сразу же за Зимевской по склонам холмов тянулись укрепления. Повсюду глубокие траншеи полного профиля. Густо– пулеметные гнезда или же бетонированные орудийные доты. Кое – где вместо дотов были вкопаны хорошо замаскированные танки. Крепкая позиция. Такую пройти нелегко…

– К большому сожалению, дневник с записями для книги «Завоевание Индии на Кавказе» Шеер всегда держал при себе. Он пропал вместе с хозяином.

– Зачем вы мне об этом рассказываете? – настороженно спросила фрейлейн Бергер.

– Зачем? – переспросил Майер. – Почту готовил и отправлял я лично. Хейниш приказал отослать в ведомство Геббельса все, что принадлежало Шееру, до последней бумажки.

– Ну и что? – пожала плечами Кристина. Она никак не могла сообразить, к чему клонит Майер.

– Дело в том, что одну вещицу Адольф Шеер особенно заботливо оберегал. Хранил в непромокаемом мешочке из клеенки. Эту вещицу, фрейлейн Бергер, я припрятал для вас.

– Для меня? – с недоумением спросила Кристина. – Но почему?

– Да, для вас. Эта вещь вас заинтересует. А вот почему… Возьмите в руки – узнаете.

Майер вынул из внутреннего кармана целлофановый пакет. Сквозь прозрачную пленку был хорошо виден довольно объемистый блокнот в плотной обложке из узорной искусственной кожи. Положил его на колени Кристине. Фрейлейн Бергер взяла его без особенного интереса и сразу же замерла, взглянув на первую страницу. На ней было каллиграфически выведено: «Дневник лейтенанта Ф. Мюллера. ГФП. 1942 г.»

– Читайте здесь, в машине, фрейлейн. Другой такой удобной возможности может и не быть. Я не поленился, просмотрел дневник. Должен сказать, что Мюллер не заслуживает смерти от пули.

Кристина пытливо глянула на него. Майер усмехнулся и спокойно объяснил:

– Пуля спасла Мюллера от позорного наказания. – Проговорил убежденно: – Его место на виселице! – И снова поторопил: – Прошу вас, не теряйте время и читайте. Я не хотел бы, чтобы эти мемуарные упражнения Мюллера попали еще кому–нибудь на глаза. Ведь я, Кристина, нарушил свой служебный долг.

Шарфюрер Бергер раскрыла дневник наугад (а может быть, он сам так раскрылся, ибо прочитан был в этом месте не раз) и впилась глазами в каллиграфически написанные страницы, весьма заинтригованная предисловием Вилли Майера.

«25 февраля. Я и не ждал, что этот день будет одним из самых напряженных в моей жизни… Коммунистка Екатерина Скороедова за несколько дней до атаки партизан на Буденновку знала об этом! Она негативно высказывалась о русских, которые сотрудничают с нами. Ее расстреляли в 12.00… Старикана Савелия Петровича Степаненко и его жену из Самсонов–ки тоже расстреляли… И четырехлетнее дитя любовницы Горавилина, потому что не знали, что с этой сиротой делать.

26 февраля. События превосходят все пережитое. Красавица Тамара очень меня заинтриговала. Девчонка не проронила ни слезинки, только скрипела зубами. Я бил с такой силой, что рука затекла… Получил как подарок две бутылки коньяка – одну от лейтенанта Коха из штаба графа фон Ферстера, другую – от румын. Я снова счастлив. Схватили пятерых юношей лет семнадцати. Их привели ко мне… Били плетью. Я обломал об них ручку плети, и все же они ничего не рассказали…

1 марта. Еще одно военное воскресенье… Получил жалованье 105 марок и 50 пфеннигов… В 16.00 меня неожиданно пригласили на кофе к генералу фон Ферстеру…

2 марта. Мне плохо. Начался понос. Вынужден отлеживаться…

4 марта. Прекрасная солнечная погода… Ефрейтор Фойгт уже расстрелял сапожника Александра Якубен–ко… У меня ужасно чешется все тело.

7 марта. Мы до сих пор живем хорошо. Получаю сливочное масло, яйца, кур, молоко. Ежедневно употребляю разные закуски для усиления аппетита.

9 марта. Как сияет солнце, как блестит снег! Но даже золотое солнце не может меня развлечь. Сегодня был трудный день. В 10.00 привели двух девиц и шестерых парней. Пришлось всех нещадно выпороть. Потом начались расстрелы: вчера шестерых, сегодня тридцати трех. Я не могу спокойно есть. Горе, если они меня поймают. Я больше не могу чувствовать себя безопасно в Новоазовске. Меня, конечно, ненавидят. Но я вынужден так действовать. Если бы мои родные знали, какой трудный день прошел! Ров почти до края завален трупами.

11 марта. Низшую расу надо воспитывать только экзекуциями. Рядом со своей квартирой я приказал соорудить пристойный сортир и повесить объявление о том, что пользоваться им гражданским лицам строго запрещено. Напротив моей спальни находится канцелярия бургомистра, куда утром приходят жители, изнуренные на земляных работах. Несмотря на объявление, они пользуются сортиром. И как же я за это их хлестаю! В дальнейшем буду просто расстреливать, ибо это проявление непослушания оккупационным властям.

23 марта. Сегодня допрашивал женщину, которая обокрала мою переводчицу фрау Рейдман. Мы хорошенько отстегали воровку по голому заду. Даже фрау Рейдман прослезилась, глядя на это. Потом я гулял по Новоазовску и заглянул к нашему мяснику, который готовит для меня лично колбасы. К вечеру мне принесли ливерную. На вид – очень аппетитная! Я собирался было выпороть одну комсомолку, но колбаса оказалась соблазнительней…

10 апреля. Солнце печет. Когда утром Мария открывает окно, солнечные лучи падают на мою постель. Это прекрасно! Пью горячее молоко и съедаю омлет… Приказал отстегать нескольких девиц и парней за то, что не явились на регистрацию. Среди них и дочка старосты. Порядок есть порядок! Одинаковый для всех без исключения! Приказал бить плетью публично, сорвав с них юбчонки.

16 апреля. Румыны принесли водку, сигареты и сахар. Я снова счастлив – наконец–то и меня наградили крестом «За боевые заслуги» второй степени, хотя я и не воюю на фронте. На радостях прямо у себя на квартире я отстегал двух хорошеньких девчонок. Разумеется, голеньких. Это великолепно возбуждает эмоции, что так необходимо для физиологически здоровых мужчин».

Вилли Майер, искоса поглядывая на Кристину Бергер, заметил, что она уже не читает, а задумчиво глядит куда–то вдаль.

– Ну, так как вам нравится карательная беллетристика Мюллера? – спросил намеренно, чтобы Кристина пришла в себя, – Производит сильное впечатление, не правда ли? Стиль, откровенно говоря, примитивно утребный, но зато сколько гастрономической экспрессии!

Кристина не уловила в словах Майера злой иронии. И сказала с неприкрытой враждебностью:

– Садист!

– Добавлю: с крестом «За боевые заслуги».

Походная колонна оберштурмбанфюрера Хейниша не останавливаясь, двигалась уже по улицам надежно укрепленного Лескена. До Нальчика было недалеко.

– Будьте добры, верните мне дневник, – попросил Вилли.

– Вы же сказали…

– И повторяю: он – ваш. Но этому небезопасному произведению нужен хороший тайник. А что может быть надежнее, чем карман адъютанта Хейниша?

– Скажите, Вилли, чего вы добиваетесь?

– Откровенно?

А как же иначе? Разумеется, если вы этого хотите…

– Да, я этого хочу. Я много чего хочу. И в первую очередь хочу, Кристина, чтобы вы имели на плечах собственную голову.

– Не понимаю…

– А это понять не трудно. Что такое своя голова? Это собственные мысли, собственные представления собственные принципы… Собственные!

– И они у вас есть?

– Не обо мне речь… Я хочу сказать: если человек подпадает под чуждое ему влияние и живет чужими – даже не мыслями, – простейшими, как инфузория лозунгами, то разве он не теряет способность мыслить, а значит, и свою человеческую индивидуальность? Такой человек вроде бы и носит свою голову, а на самом деле бесповоротно потерял ее… А мы с вами видим, как это делается на практике. Сколько немцев сложили уже свои задурманенные головы под березовыми крестами!

– К чему вы клоните?

– К чему? Хейниш подарил вам «Майн кампф» и вы пообещали выучить эту библию «третьего рейха» назубок. А мне не хочется, чтобы вы стали похожей на болванов. Носите, Кристина, голову на плечах, а не просто очаровательное украшение.

– Не слишком ли смело вы разговариваете, господин оберштурмфюрер?

– Ибо вынужден.

– Что же вас принудило?

– Обстоятельства.

– А вы не откровенны, Вилли! Хотя обещали…

– Возможно. Тема эта действительно скользкая. Посему перейдем к конкретному и определенному. Надеюсь, дневник Мюллера вам кое–что напомнил. Некоторые эпизоды… Теперь кое–что напомню я. Это вас не пугает?

Чувствовалось, что Майер волнуется. Он переступал черту, за которой «собственные головы» снимают ножом гестаповской гильотины. Но и Кристина не осталась безразличной: такой острый разговор возник у них впервые. И самое любопытное – по инициативе оберштурмфюрера. Хотя и раньше случались двусмысленные намеки, но они не были высказаны с такой однозначной прямотой.

– Расскажу я вам интересную бытовую историйку, – неторопливо начал Майер, – Жил – был некий заурядный обер – лейтенант. У него была невеста по имени Эльза. Она тоже самоотверженно служила рейху, но не на русских курортах, а в сердце Франции – Париже. И решила невеста сделать жениху хороший подарок. А что более всего тронет сердце бравого вояки с боевым крестом на груди, как не ящик прекрасного французского коньяка всемирно известной марки «Мартель» и лайковые перчатки от «Диора», в которых удобно держать хлыст. Жених, ясное дело, растрогался и решил достойно отблагодарить невесту. А чем может поразить парижскую модницу фронтовой вояка? Разве что изысканным оружием?.. И вот Мюллер раздобыл изящный «вальтер» чуть больше игрушечного сувенирного пистолета. Он великолепно подошел бы к венецианскому зеркальцу и флакончику духов «Шанель» в супермодной сумочке из обезьяньей шкуры! Образцовый сувенир с фронта!.. В тот фатальный для Мюллера зечер подарочный «вальтер» был при нем. Я видел его собственными глазами, обер – лейтенант советовался со мной…

«Почему Вилли завел разговор про пистолет?» – обеспокоенно подумала Кристина.

– Экспертиза установила, что пуля, вынутая из тела Мюллера, именно из «вальтера» подобного игрушечного образца. А пистолет, из которого был сделан выстрел, не нашли… Возникает вопрос: не хвалился ли в тот вечер своим пистолетом Мюллер еще кому–нибудь? Если так, то этому «кому–то» сейчас очень небезопасно…

Майер искоса глянул на шарфюрера Бергер. Фрейлейн слушала с интересом, но спокойно. Вилли был доволен, что не случилось истерики. Шарфюрер Бергер – кремешок, из которого нелегко высечь искру откровения. Что ж, придется твердо придерживаться избранного курса…

– Позвольте, Кристина, прибегнуть к элементарной логике. Вопрос: куда мог деться пистолет Мюллера? Ответ: вероятнее всего, обер – лейтенант подарил его. Это была его идефикс, а сам он барахтался в штормовых волнах коньяка. Второй вопрос, вытекающий из предыдущего ответа: кому подарил? Тут сомнения нет: безусловно, женщине, ибо пистолет и предназначался в подарок даме. Третий вопрос: какой даме? Ответ: непременно такой, перед которой блекнет краса его возлюбленной Эльзы. Итак, приходим к банальному выводу: «шерше ля фам»[18], к поиску женщины с особой приметой – редкой внешностью.

Кристине поневоле вспомнились слова оберштурмбанфюрера Хейниша: «Боже мой, какой глупец берет в разведку очаровательных девушек? Красота – это особая примета, которая каждому бросается в глаза, а значит, опасная. Разведка – это дело сереньких и неприметных».

– Почему же в свое время, – с наигранной ленцой спросила Кристина, – вы не изложили свои логичные с примесыо психологических экскурсов размышления господину Хейнишу? Такая интригующая версия, да еще с банальной развязкой…

На лице Майера мелькнула и сразу же пропала одобрительная улыбка. Он продолжил:

– Самое интересное – дальше. Вы, Кристина, последняя, кто видел обер – лейтенанта живым. Простое совпадение? Случайность?

Фрейлейн засмеялась.

– Вилли, вы просто чудо! Неужели вы считаете…

– Я не считаю, – поправил он, – Я анализирую

– А не ослабла ли у вас, господин оберштурмфюрер память? – лукаво спросила фрейлейн, – В этом случае могу и я кое о чем напомнить.

– Интересно, о чем?

– Когда я прощалась с Мюллером, к нам подходил патруль. Солдаты подтвердили, что от меня обер – лейтенант поехал живой и невредимый. Последний, кто видел живого Мюллера, был постовой Зазроев. Но и его освободили, как непричастного к убийству. Ведь все это доказано и запротоколировано!

– Э, нет! – живо откликнулся Вилли. – Я ничего не забыл!.. К чему перебирать протокольный хлам? Сейчас я просто вслух размышляю о том, о чем, слава богу, еще не было сказано. Следовательно, не было и записано.

– Но ведь в убийстве Мюллера обвинили «Эсме–ральду»!

– Ага, в ход пошла «Эсмеральда»! Это фальшивая карта в нашей игре, и ссылка на «Эсмеральду» – не в вашу пользу, Кристина. Полагаю, вам–то отлично известно, что «Эсмеральда» – случайная, подставная жертва. Вы лучше ответьте, куда дели «вальтер»?

– Оставьте, Вилли! – резко оборвала его Кристина, – Пошутили, и хватит! Всему есть мера!.. Следствие давно закончено, виноватые наказаны, а дело Мюллера сожжено.

Только сейчас Майер повернулся к ней. Не только лицом, но и всем корпусом, хотя это и было неосторожно: он сидел за рулем.

– Вы думаете, я шучу? – воскликнул он, – В том–то и суть, что дело не сожжено! Вот почему я и начал этот, казалось бы, неуместный разговор. Между прочим, я за своевременное предостережение ожидал благодарности, а не укоров…

Наступила тишина. П слышно было, как в горах гремела война.

– Как это произошло и почему? – напрямую спросила Кристина. Пес на заднем сиденье поднял голову и с низким рычанием оскалился.

– Наконец–то! – уже несколько раздраженно ответил Вилли. – Ну так слушайте. Архив сжигали по списку, который составлялся наспех в связи с приказом о срочной передислокации. Дело Мюллера я включил в список своей рукой. И вот среди материалов, приготовленных к сожжению, я дела Мюллера не обнаружил.

Поднял тревогу, накричал на солдат. Но тут вторгается Кеслер: «Почему шум, Майер?» Я объяснил ему. А он мне: «Я просмотрел список и изъял дело Мюллера с соответствующей пометкой. Оно сожжению не подлежит». «Почему?» – спрашиваю. «А это вас не касается!» – отрезал Кеслер. Я ему: «Список утвердил оберштурмбанфюрер, и я обязан доложить Хейнишу…» Он: «Докладывайте – это ваше право и долг. Но учтите: дело Мюллера для господина Хейниша не имеет особого значения. Не зря он намеревался подарить его Адольфу Шееру». Я ему: «Кеслер, неужели вы собираетесь писать мемуары? Не рано ли? Мемуаристы из нашей фирмы долго не живут». Он: «Не валяйте дурака, Майер! Если хотите, составьте докладную, что дело я оставил у себя для внеслужебной разработки. Не волнуйтесь, я сберегу его в личном архиве». «Зачем оно вам? – спрашиваю. – Оно давно закрыто». Он: «Но для меня, как для следователя, который вел дело, некоторые моменты представляют профессиональный интерес». Каково, фрейлейн? Что скажете?

– Ничего.

– А Кеслер…

– А Кеслер, – жестко поставила последнюю точку Кристина, – подозревает меня! Вы это хотели сообщить?

– Да, – хмуро – подтвердил Майер.

– Вилли, зачем были все эти словесные выкрутасы? Неужели вы думаете, что мне до сих пор неизвестно о подозрениях Кеслера? Чего вы боитесь?

– Дело в том, уважаемая фрейлейн, что как только следствие коснется истории с «вальтером», вы погибли. И не поможет вам никакой патруль с полицаем Зазроевым в придачу. Предположим, например, такое: настырный волокита Мюллер вернулся к вам. С машиной это делается быстро. Дело минут… А Кеслер умеет вытягивать любые признания! И тогда ниточка потянется ко мне. А мне жаль терять собственную – подчеркиваю: собственную! – такую великолепную рыжую голову.

– Ах, при чем здесь вы? – с притворной досадой вздохнула Кристина. Она ощутила, что коснулась тайны Майера, которая, словно мираж, то появлялась в его туманных недомолвках, то тут же бесследно исчезала.

– При том! – Майер явно не спешил с ответом. Размышлял – стоит ли?.. Наконец решился. – Придется рассказать и об этом, иначе вы ни меня, ни своего положения до конца не поймете! А было так: первым поутру «Эсмеральду» посетил я. После моего визита – подчеркиваю: после, понимаете? – майор абвера Штюбе нашел у нее известные вам вещественные доказательства. Но среди них не найдено самого главного – «вальтера», хотя по логике версии он должен был там найтись, как нашлась бутылка из–под «Мартеля» и лайковая перчатка Эльзыч.. Сообразили? Теперь вам ясно, почему ссылка на «Эсмеральду» в разговоре со мной – не в пользу ваших логических упражнений… Но коль убила не «Эсмеральда», то вновь возникает все тот же вопрос: кто?.. А за ним – второй: кто и зачем подставил под удар непричастную к убийству Мюллера агентку СД Несмитскую – «Эсмеральду»?.. Вот как худо выглядят наши с вами дела, Кристина. Я просто обязан был все это вам растолковать. Так что отныне мы – сообщники…

Это было признанием. Чрезвычайно важным. Оно высвечивало всю мозаику не всегда понятных событий. Главное – Майер раскрылся. Но полностью ли? Во всяком случае, он уже не представлял для фрейлейн Бергер загадки. Кристина напряженно размышляла, нарочно – для Майера – высказывая свои мысли вслух:

– Пожалуй, вы преувеличиваете опасность… Хейниш сам прикрыл дело и не позволит какому–то следователю ставить под сомнение его компетентность. Это – первое… Отчет о расследовании и его результатах выслан в Берлин, что содействовало повышению Хейниша в звании, – это второе… Кеслеру хватает текущих срочных дел: об этом и вам можно позаботиться, – это третье… Кроме того, есть еще варианты… А впрочем, Вилли, все это чепуха! Ведь я, поверьте, никакого отношения к делу Мюллера не имею, несмотря на все ваши пугающие предположения… Не понимаю только, почему вы так неосторожно впутались в эту историю, если беспокоитесь о своей рыжей голове?

– Почему? – мрачно проговорил Майер. – Потому что в то время еще не было Шеера, которого вы изволили полюбить. Иначе… – Не закончив, вдруг разозлился: – А Мюллер – подонок, грязная свинья! Погань! Достаточно полистать его дневник… Представляю, что произошло! Я бы и сам… Потому и уважаю вас, Кристина, ибо женщина, которая с чисто мужской решимостью умеет за себя постоять…